4 000 километров

      Привыкнуть можно ко всему. Разве что Серёже сложно даётся привыкнуть к тому, что Олег больше не маячит у него за спиной грозным монументом, не водит с ним разговоров ранним утром, не обнимает ночью со спины, утыкаясь холодным носом куда-то в шею, не возится с ним, как с бытовым инвалидом, который забыл поесть, будучи полностью увлечённым работой. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Волкова вместе со всем батальоном перебросили на российскую военную базу в Сирии. Два месяца, когда Разумовский жил от звонка до звонка, от фотографий самого Олега, который каким-то образом умудрялся сделать в свободное время, до снимков закатов и рассветов, сделанных в дежурстве. Даже так Серёже верилось, что их связь и любовь становится всё крепче, всё прочнее, подобно закалённому в огне стеклу. Слово «скучаю» не могло в полной мере выразить весь спектр чувств, который сводился к острой необходимости ощущать Волкова рядом. Но Разумовский учится справляться со своими эмоциями и отсутствием дорогого человека под боком, что даже начинает получаться. Больше всего каждый день Серёже нравятся звонки и бесконечные переписки в то время, когда Олег вообще-то должен отсыпаться по внутреннему распорядку. Если внимательно слушать вкрадчивый голос и сильно зажмуриться, то Разумовский даже может представить его рядом.       Сейчас там, в пыльно-душном пригороде сирийской столицы, какие-то неясные обострения, Серёжа знает это и из новостного хэштега, на который подписан, и из уст самого Волкова. От этого звонки становятся практически роскошью, а всё общение сводится к редким перепискам ранним утром или где-то в середине дня. Благо хотя бы часовой пояс один, так что режим сна Разумовского не сбивался больше обычного. Скорее даже наоборот, иногда недовольные сообщения Олега, который на секунду отвлёкся от ночного дежурства, чтобы попенять за статус в сети, заставляли Серёжу бросить все дела и немедленно пойти спать.       Разумовский лениво мажет взглядом по часам на дисплее телефона, что показывают семь утра, и раздумывает над работой из дома. На улице мрачно и льёт как из ведра, а единственная запланированная встреча только во второй половине дня. Серёжа поднимается и бредёт на кухню, чтобы сделать себе кофе (причём в кружке Олега, о чём тот даже не догадывается). Разумовский едва успевает забрать кружку с подставки кофемашинки и усесться на высокий стул, когда на дисплее его телефона отображается входящий вызов от самого любимого абонента. Едва не обрызгав самого себя, потому что грация — опция для Серёжи заблокированная, он всё же отвечает. Волков на том конце шумно, но размеренно дышит.       — Серёжа… — чересчур тихо выдыхает Олег.       И в этом слышится всё: от тоски до потребности. Звучит он таким потерянным и усталым, что Разумовский вздрагивает, как от удара под дых. Эта тоска медленно оплетает сердце и выворачивает Серёжу наизнанку, застав врасплох, потому что он не в силах выдавить ни слова. Никогда ещё Волков не звучал так по-настоящему жалобно. Ещё сильнее этой тоскливости — жажда оказаться рядом с ним сейчас. Безотчётно у Разумовского возникает желание пригладить волосы Олега, скользнуть ладонью по щеке и сказать: «не бойся, я рядом, а значит, всё будет хорошо». Но единственное, что Серёжа может из себя выдавить:       — Да, Волче? — умилительное прозвище слетает с губ само собой. — Что-то случилось?       — Ничего… Я просто устал, — признается Волков, видимо загоняя свои жалкие интонации под стальную броню, и прокашливается. — И очень хотел тебя услышать.       Разумовский тут же облегченно кивает головой, поднимая вверх уголок рта в кривой, но искренней улыбке, и делает глоток крепкого кофе. Если бы случилось что-то плохое, то Олег непременно рассказал бы ему. А если на войне не происходит ничего плохого, это уже само по себе хорошо. Несмотря на непогоду и слегка разболевшуюся голову, день у Серёжи становится всё лучше и лучше. Разумовский постепенно просыпается то ли от действия кофеина (маловероятно), то ли от звонка (более вероятно). Голос Волкова заставляет всё внутри приятно колыхаться, словно Серёжино тело само откликается на родной тембр голоса в трубке.       — Давай видеозвонок, — по-детски дуётся Разумовский. — Я так давно тебя не видел.       — Серёг, не выйдет. У нас одна из вышек вышла из строя, интернет не потянет… — по голосу Олега слышно, что его это всё тоже не радует. — И комбат меня, скорее всего, просто убьёт, если увидит. Мы тут все на нервах.       Серёжа закусывает губу, чтобы не вздыхать разочарованно. Он понимает, насколько там, на военной базе в иностранном государстве, всё серьёзно, поэтому спорить с его словами не может. Если бы Разумовский занимался не программным обеспечением, а непосредственно компьютерными сетями или вышками, то к Волкову уже бы летел спецборт с инженерными приблудами и специалистами. Серёжа знает пару ребят, которые бы могли помочь с этим, но в голове тут же рисуется недовольный Олег, по-волчьи клацающий зубами и повторяющий, что не стоило вмешиваться. Волкову кажется, что он в силах контролировать на службе всё, как контролирует врага в прицел, но на деле же он почти пешка.       — Дуешься? — догадливо осведомляется Олег, угадывая причину молчания Разумовского, и следующая его фраза звучит уже на отдалении. — Придётся что-нибудь придумать.       Серёжа заинтересованно вскидывает бровь, как если бы Волков стоял напротив него. Интересно, что Олег вообще может придумать при таких вводных? Прежде чем Разумовский успевает развить мысль, его телефон сигналит уведомлением о входящем сообщении. Фотография от Волкова интригует, и Серёжа тапает на пришедшее сообщение, не прерывая звонка. Селфи слегка шумит мелкими пикселями, словно Олег включил сжатие файла, чтобы его передачи по сети были незаметнее. Серёжа жадно вглядывается. Вообще-то Волков не особо любит фотографироваться, но на расстоянии это стало просто спасением для них двоих. Внешне Олег выглядит спокойно, едва заметно улыбаясь, отчего Разумовскому кажется, что эта улыбка предназначена только для него одного. Серёжа скользит взглядом снизу вверх, с тёмных глаз до губ и ниже к подбородку, задерживаясь на нём. В прошлые разы, когда они болтали по видеозвонку, была лишь короткая щетина, которую обычно Волков и носил, а сейчас это всё переросло в густую окладистую бороду.       — Боже, эта борода! — Разумовский не может себя сдержать и искристо смеётся. — Ты там за своего хочешь сойти? В «Братья-мусульмане» записался?       На том конце провода что-то шумит, слышится невнятное и раздражённое «да ты прикалываешься» и звонок сбрасывается. Серёжа удивлённо пялится на экран и хлопает длинными ресницами, не понимая, что он, собственно, сказал не так. Конечно, шутка из ряда вон кривая, но и Олег прежде на такие глупости никогда не обижался, да и привычки демонстративно сбрасывать не имел. Разумовский почти сразу же перезванивает, натыкаясь на «абонент не абонент», и пишет несколько взволнованных сообщений, щедро сдобренных вопросительными знаками. Сердце продолжает выбивать адский ритм, но Серёжа никак не может успокоиться, лишь всё больше и больше нервируя самого себя. Даже Марго, фиксируя приступ учащённого пульса по смарт-часам, предлагает принять лекарство или вызвать врача. Разумовский игнорирует оба варианта, барабаня по корпусу кофемашины, пока та варит ещё порцию крепкого кофе. О работе и речи не может идти.       Волков пропадает также внезапно, как и позвонил.       Следующие несколько дней Серёжа не может думать буквально ни о чём, повсюду берёт с собой телефон и, кажется, отменяет очень важную имиджевую встречу. Он волнуется и переживает настолько, что буквально каждые пять часов открывает расписание гражданских рейсов в Дамаск, внутренне дискутируя сам с собой. Наверняка Олег бы не хотел, чтобы Разумовский тоже оказался в этом вынужденном аду, так что эта идея отметается почти сразу. Только вот как же ему мучительно хочется, чтобы Волков был сейчас рядом с ним, ибо просто нет сил переносить происходящее и оставаться в неведении. Не легчает Серёже даже ночью, когда, казалось бы, чёрные блек-аут шторы должны не впускать холодные белые ночи в квартиру и обеспечивать спокойный сон. Наоборот, в темноте плохие мысли обретают ещё более яркие и насыщенные образы, вставая перед глазами у Разумовского. Он глотает на одну таблетку больше, чтобы справиться с тревогой, выключает звук для всех, кроме одного, абонентов и ложится в постель. Поспать удаётся с переменным успехом, пока перед закрытыми веками вновь не появляется Олег. В ужасных фантазиях Серёжи он заляпан собственной алой кровью, не аккуратно валяется брошенной тряпичной куклой, а самое страшное — не дышит, лёжа с остекленевшими карими глазами. И всякий раз, подрываясь от кошмаров, Разумовский одной рукой хватается за сердце, бешено долбящееся о рёбра, а другой тянется к телефону. Он знает, что долго так не выдержит, но Олег не звонит.       Самое ужасное — неизвестность, от которой непонятно, чего ждать. Обычно, когда Волков пропадает на долгое время, он об этом всегда предупреждает, хотя бы коротким сообщением, мало-мальски снижая градус волнения. Уже два дня Серёжа проводит в подвешенном режиме, совершенно забывая обо всём, и в основном смотрит в потолок, держа телефон на груди. Когда тишина, помимо гула машин за окном, разряжается ещё и рингтоном, Разумовский думает о слуховых галлюцинациях, и живот у него скручивает до боли. Может быть, его бы даже вывернуло наизнанку, но в желудке только кофе. Серёжа берёт телефон и смотрит на входящий звонок с целым спектром эмоций. Олег Волков. Этот удар под рёбра похож на электрошок — обжигает болью, и в то же время с губ Разумовского безвольно срывается облегчённый выдох. Следующей мысль накатывает неизбежной волной, ведь если Олег… Серёжа же его доверенное контактное лицо. Всем известно, какие извещения приходят таким контактам…       — Да? — всё же отвечает Разумовский.       — Привет… — на том конце слышится голос Волкова. Обессилевший, тихий, но он.       Серёжа громко выдыхает прямо в трубку, словно волк, пытающийся сдуть домик поросят. Настоящее облегчение расслабляет всё тело, и, если бы Разумовский не полусидел в кровати, то обязательно упал бы на подогнувшихся ватных ногах. Эмоций настолько много, что Серёжа не может пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы что-то ответить. Воспалённые глаза щиплют слёзы, собирающиеся в уголках, чтобы скатиться двумя дорожками по бледным щекам.       — Серёж?       — Да. Да, я тут, просто… — Разумовский, не до конца веря, прикусывает нижнюю губу, чтобы убедиться в реальности происходящего. Да, это не сон. — Я очень ждал твоего звонка.       — Извини, что так пропал. Возникла экстренная ситуация, и я не мог разговаривать, — несмотря на сухие формулировки, Олег звучит искренне и утешающе. — Всё хорошо.       — Ты… Ты цел? — нервно спрашивает Серёжа, больше для того, чтобы его кошмары оказались всего лишь проекцией воспаленного сознания.       — Меня не так просто взять, ты же знаешь, — усмехается Волков и, прежде чем он продолжает, зависает пауза. — Вот тебе доказательства.       Разумовский заторможенно отнимает телефон от уха и смотрит на новую фотографию Олега. Если опустить факт всего, что было между двумя снимками, то Серёже нещадно везёт на пополнение галереи. Спокойное, легко улыбающееся лицо Волкова посечено неглубокими, но длинными царапинами, как догадывается Разумовский, это последствия осколков. Залегшие мешки под глазами, кажется, стали ещё темнее, а капилляры в воспалённых белках — ещё более красными. Каждый сантиметр лица Волкова намекал на то, что вряд ли ему удалось сомкнуть глаза и хотя бы вздремнуть за эти несколько дней. Радовало, по крайней мере, то, что в тёмных глазах Олега больше не было напряженности и сосредоточенности.       — Сильно больно? — Серёжа неосознанно жмурится, пока ждёт ответа.       На том конце провода слышатся шаги, наполовину смешанные с пыхтением от боли, и он понимает, что Волков куда-то идёт. Разумовскому невыносимо больно слушать это, настолько, что хочется спалить к чертям всю Сирию, лишь бы война не тянула свои липкие ручонки к Олегу. Когда Серёжа обещал, что в любом случае дождётся Волкова из армии, то примерно знал, на что себя обрекает, но по-другому точно не мог. Все эти обещания были настоящими, и Разумовский собирался следовать им до последней секунды. Иногда страх потерять Олега принимал отчётливый образ, но Серёжа научился с этим справляться самостоятельно, лишь изредка делясь этими переживаниями. Если Волков в армии стал физически сильнее, то Разумовский окреп морально.       — Больно, — честно признаётся на выдохе Олег.       Серёже кажется, как весь его мир катится куда-то в пропасть. Если уж сам Волков признаёт боль, то, видимо, она чересчур сильная и не щадящая. Рассматривая фото пристальнее, Разумовский замечает и напрягающую деталь — повязку, наброшенную через плечо, очевидно, фиксирующую забинтованную руку. И хотя Олег специально подбирал ракурс, чтобы этого заметно не было, Серёжа не дурак и догадывается сам.       — Расскажешь, что произошло? — голос Разумовского дрожит, пока он водит пальцем по фотографии на экране.       Олег тяжело, практически мученически вздыхает. Ощущается, что он не хочет делиться кровавыми подробностями. Серёже не столько подробности нужны, сколько ему хочется дать Волкову возможность выговориться и отпустить ситуацию. Олег привычно выбирает прожить это всё одному, не озвучивая чёрные воспоминания об операции, на которую их срочно дёрнули. Оставляя всё на задворках памяти, легче, Волкову легче выкинуть произошедшее из головы, чем рассказывать кому-либо в надежде, что озвученные слова потеряют вес.       — Ни к чему тебе такие подробности, — отрезвляюще спокойно говорит Олег. — Спать будешь плохо.       Разумовский совсем по-детски улыбается этой заботе. Это был тот самый Олег, заступавшийся за него в детдоме, поддерживающий на пороге важных свершений для «Вместе», незримо присутствующий в каждый момент жизни, и безумно дорогой, любимый человек. Его Олег Волков.       — Я за тебя боялся, — Разумовский судорожно вдыхает и, судя по шороху, проводит ладонью по лицу, справляясь с ощущением тревоги. — Сильно и…       — Тш-ш-ш, я знаю, — Олег останавливает его прежде, чем Серёжа провалится в воспоминания о беспокойных кошмарах. — Не надо, Серёж, не думай об этом.       Со стороны может показаться, что он не любит всех этих проявлений нежности, но Разумовский точно знает, в чём дело. Волков просто не хочет, чтобы он забивал свою голову всякими ужасами, ведь не сможет помочь при ночных кошмарах. Это кажется таким обыденно-домашним, что Серёжа моментально забывает всю тревогу, с которой не расставался эти несколько дней.       — Я же обещал, что вернусь к тебе живым? — мягко напоминает Олег.       — Да, — он кивает, словно они разговаривают вживую.       Они говорят ещё минут двадцать, и Разумовский жадно хватает каждое слово, внутренне опасаясь повторения такого затяжного молчания. Беспокойное море внутри души ловит штиль, и чувствуется, что Волков на том конце провода точно так же расслабляется и окончательно приходит в себя. Это радует. Послевкусие от разговора у Серёжи разливается мягким теплом в груди и не даёт стереть глупую улыбку с губ. Повалявшись ещё немного в кровати, прижимая к груди телефон, Разумовский ощущает прилив сил и встаёт. По пути в душ он просит Марго вызвать такси до штаб-квартиры «Вместе», намереваясь поработать в офисе как человек.