4 000 километров

      Нервы у Олега — натянутые канаты, которые вот-вот с треском оборвутся. Он аккуратен, собран, умён и осторожен, оправдывает свой позывной на каждой операции. Но сейчас что-то определённо идёт не так, Волков тянет обе руки к взрывателю, чтобы перехватить, когда понимает, что поздно. Олег чувствует неприятный комок, оседающий в горле, и пытается сглотнуть. Детонация неизбежна. Волков даже не успевает одёрнуть ладони. Вспышка. Палящий зной окропляет горючим ядом каждый сантиметр безжизненной земли и выжигает из воздуха кислород. Дышать действительно как будто нечем и незачем.       Олег резко подрывается на скрипучей кровати, принимая сидячее положение, и проводит рукой по потному лицу. Вокруг привычная духота и тишина, прерываемая лишь его судорожным дыханием и участившимся пульсом, который бьёт своим оголтелым ритмом по ушам. Волков оглядывается и потихоньку приходит в себя, осознавая, что он всё ещё в казарме и от дурного сна ничего не остаётся. Олег размеренно дышит и сглатывает немного слюны в пересохшее горло. За первые несколько месяцев Волков смог привыкнуть ко всякой херне, которую приходилось наблюдать и делать по долгу службы, но до сих пор его подсознание не играло с ним в такие блядские игры, давая в общем-то достаточно отдыха, когда он не подрывался по тревоге. Волков ведёт плечами, ощущая, как неприятно мокрая футболка липнет к спине. Мерзкое ощущение напоминает о беспомощности. Все вокруг спят, ухватившись за возможность отдохнуть после очередной боевой вылазки. Олег переодевает бежевую футболку на камуфляжную, мысленно напоминая озадачиться стиркой грязных вещей, и, взяв кобуру, с которой фактически не расстаётся, надевает её поверх, вставляя боевой пистолет. Натягивая на ходу излюбленную форменную кепку, никем незамеченный Волков бесшумно покидает казарму и бредёт в сторону выхода с базы.       — Волк, ты чё?       Олег резко оборачивается на голос знакомого караульного, тихо тянущего косяк с чем-то местным прямо около палатки командного пункта. Волков отнимает руку от кобуры, признав своего, и поправляет форменную кепку, натягивая её ниже на воспалённые глаза.       — Пойду проветрюсь, — глухо отвечает Олег.       — А-а-а, ну ладно.       Все знают его как нелюдимого и не особо разговорчивого солдата, так что Волков мог ничего и не отвечать, всё равно никто не рискнул бы его остановить. Олег по-волчьи крадётся к контрольно-пропускному пункту их армейской базы и незаметно покидает расположение части. Со стороны наверняка выглядит как самоволка, но Волков садится на остывший ночной песок в нескольких шагах от забора. Здесь как будто дышится свободнее, чем среди палаток и натянутых тентов, и мужчина наконец вдыхает полной грудью. До рассвета ветер ещё не поднимается и не кружит песок вихрами, поэтому вокруг довольно приятно. Олег никогда не расслабляется, даже сейчас, когда достаёт телефон и беспорядочно листает домашний экран с приложениями туда-сюда. Палец сам находит иконку «Вместе» и самовольно тапает. Внезапно в четыре утра под Сергеем Разумовским горит статус онлайна. Особенно не задумываясь, скорее даже машинальным движением, Волков звонит ему, искренне надеясь, что это не глюк. Олегу действительно хочется поговорить с кем-нибудь, чтобы успокоить беспокойные мысли в голове, а ближе Серёжи у него с самого детского дома никого не было. Если быть честным, то и не будет. Питерский абонент отвечает на звонок.       — М-м-м, привет? — сонно лепечет Разумовский.       — Привет, — Волков непривычно тихо шепчет. — Чего не спишь?       — Я смотрел, как проходят АйПиО в Америке… — Серёжа сладко зевает и, судя по звуку, перекатывается на спину. — Уже отрубаюсь, но я рад, что ты позвонил.       — Кто проходит? Праздник какой-то? — Олег трёт сонные глаза, чтобы согнать остатки дрёмы, а глаз не сводит с горизонта. Просто на всякий.       Разумовский издаёт лёгкий, едва слышный смешок и наверняка сейчас широко улыбается. Иногда Серёжа действительно забывает, что Волков может и не знать того, что очевидно ему самому.       — Почти, — без тени высокомерия Разумовский пускается в примитивные объяснения, чтобы донести суть. — Это когда компания впервые выходит продавать акции на фондовую биржу, соответственно, появляются акционеры. У нас это пока не так развито, поэтому смотрю, как это происходит за океаном.       Олег не особо в тему въезжает, но увлечённый голос Серёжи заставляет его заражаться интересом и вникать. Сложно без улыбки слушать, как горящий своим делом Разумовский объясняет все тонкости каких-то бизнес-процессов у айти-компаний и вслух мечтает о развитии своего проекта. Волкову хочется оказаться рядом с Серёжей и наблюдать за этим вживую. Наверняка тот второй рукой ерошит дикое пламя волос, глаза его вдохновенно блестят, а сам Разумовский растягивается на широкой кровати, как наглый лис. Оказавшись рядом, Олег бы непременно отодвинул огненную чёлку с голубых глаз и заправил за ухо, открывая себе вид на молочную кожу, и наблюдал бы за движениями губ. Чёрт, да он же скучает, как грёбаная преданная собака! После такого признания самому себе Волков с трудом возвращается к теме, о которой болтает Серёжа.       — Я что-то пропустил, и ты уже нацелен на мировой рынок? — Олег сам удивляется пришедшему на ум выводу.       — М-м-м, нет, это так, на перспективу, пока что, — растерянно поясняет Разумовский. — А вот почему не спишь ты, мне действительно интересно.       — Мне впервые кошмар приснился, — сухо сообщает Волков, совершенно не зная, как вести такие разговоры.       Серёжа явно берёт паузу, обдумывая услышанные слова, и Олег даже задумывается, стоило ли их произносить. Обычно Волков переживает всё дерьмо в себе и не считает нужным грузить Разумовского проблемами, что последний воспринимает не очень хорошо. В основном с недовольным фырканьем и требованием не держать от него тайн. Но Олегу тяжело делиться личным, хотя он доверяет парню на двести процентов. В конце концов, кому ещё Волков может такое рассказать?       — Если расскажешь, то тебе станет легче, — после продолжительного молчания всё-таки говорит Серёжа.       — В психологи заделался? — ожидаемо, в ответ Олег включает свои шипы защиты.       Разумовский на том конце провода тихо вздыхает, и кажется Волкову, что вовсе не от усталости в бессонную ночь. Серёжа стремится помогать всегда и всем, даже в ущерб себе, и сильно расстраивается, если не может ничего сделать для людей. У Олега в груди начинает пульсировать раздражение на самого себя. Ещё больше под дых его бьют слова:       — Можешь и не рассказывать, — неохотно даёт заднюю Разумовский. — Но мне становится лучше, когда я рассказываю тебе.       Его голос не звучит обиженным, но Волков чувствует, что ответ у него был чересчур резким. Если Серёжа в общении был неловким, то Олег — грубым. Два сапога пара. Волков напряжёно раздумывает над предложением, после которого в разговоре зависает тишина. Вообще-то да, откапывая в памяти моменты, когда он будил Разумовского посреди кошмара, и тот пересказывал жуткие сны про громадных чёрных птиц, по итогу Серёжа заметно расслаблялся, и беспокойное лицо его становилось менее тревожным. Станет ли Олегу тоже легче, если он поделится с Разумовским грузом увиденного и того, что почувствовал? Волков мог лишь гадать.       — Там была девочка… Совсем маленькая, лет 8, наверное, от силы… — голос Олега звучит тихо и глухо, ему даже приходится сглотнуть, чтобы говорить стало чуть легче. — А у неё в руках бомба… Не знаю, подобрала где-то, наверное. Кнопку зажала и лепечет по-арабски «помогите, помогите»… И я не успеваю помочь… Так правдиво было, что я даже проснулся. Никогда такого не было.       Серёжа ни разу не перебивает на протяжении всего рассказа, не считая нескольких удивлённо-ошарашенных стонов по началу. И этому Волков невероятно благодарен, потому что уточняющих вопросов и пояснений он бы уже не выдержал. С Разумовским ему вообще удивительно повезло. Олег за всю жизнь оброс колючками внутри так, будто они проросли прямо в душе, так что его не должны трогать такие зрелища, тем более сгенерированные его собственным подсознанием. Однако что-то простое и человеческое в Волкове всё ещё остаётся. Тёплый такой маячок иногда зажигается внутри, в основном благодаря Серёже, который не даёт скатиться в абсолютную бесчеловечность и холод. Разумовский всё ещё молчит, поэтому Олег легонько намекает, что закончил:       — Вроде всё…       С той стороны не послышалось ни звука.       — Серёж? Серёжа! — ему в какой-то момент даже кажется, что звонок прервался, но секундомер на дисплее продолжает бежать. — Разумовский, ты там жив?       Волков не знает, что и думать, а в голове лишь яркая мысль сорваться в Питер первым же гражданским рейсом, а ещё лучше угнать военный вертолёт, пока в части не спохватятся о побеге. Не отключаясь от звонка, Олег пишет какие-то дебильные сообщения из абракадабры и точек, слыша, как телефон Серёжи вибрирует на каждое. Когда Волков уже ни на что не надеется, а его мозг лихорадочно придумывает план, что-то едва слышно копошится на том конце провода, затем и вовсе случается неожиданное. Разумовский включает видеозвонок. Вернее, не совсем не так. Насколько Олег может судить по ракурсу, у спящего Серёжи, который одной рукой держит телефон, просто съехал палец на кнопку включения камеры. Сам Разумовский мерно дремлет головой на подушке, лишь едва заметно во сне трепещут крылья носа и ресницы. Волков удивлённо моргает, рассматривая трансляцию с видеокамеры Серёжи, и губы сами собой расходятся в нежной улыбке. Даже хорошо, думается Олегу, что Разумовский не слышал жутковатого финала кошмара, а то приснится ему потом всякое. А он-то здесь торчит, не сможет ведь разбудить и втянуть в трещащие крепкие объятия. Волков ещё какое-то время смотрит на умиротворенно спящего Серёжу и делает скриншот для себя любимого, честно обещая самому себе часто не пялиться. Прежде чем отключиться, Олег всё же желает:       — Спокойной ночи, Серёж.       За горизонтом поднимается белёсый диск солнца. Пора возвращаться.