Глаз безумца

Прошло недели три после этого инцидента. Сергей до сих пор пребывал в лёгком шоке, ему было противно даже вспоминать то, что с ним сделали. Таблетка за таблеткой, день за днём, ночи сменяются то луной, то пустотой. Птица каждый день его докучает. Бедный Сергей забивается в угол и тихо шепчет: «Уйди, уйди, пожалуйста, уйди», но он не уходит, а продолжает его мучить, словно иголки под кожу лезут, колют душу. Дрожащими руками он хватает себя за волосы — рыжие, грязные, короткие ногти впиваются в кожу головы. — Зачем я хочу тебя мучить, тряпка? — произнёс он, улыбаясь и обнажая зубы. Его чёрные руки тянулись к Серёже. Парень отпрыгнул, перебегая в другой угол. Страх окутывал его всего. — Уйди, я не хочу! — испуганным голосом произнёс рыжий. Но птица его не слушалась и подходила всё ближе, расправляя крылья, чёрные как смоль, которые блестели в свете ламп в темнице. — Я никуда не уйду. Я хочу помочь. — Большие крылья создавали купол, в котором свет не проникал. — Пожалуйста, уйдите! — закричал Сергей, зажмурился и шептал что-то, что было невозможно разобрать. Он почувствовал чьи-то тёплые руки. Открывая глаза, Сергей увидел сквозь пелену Вениамина Самуиловича, который держал его за лицо двумя руками. — Сергей, вы меня слышите? — спросил он, всматриваясь в тёмный океан его глаз. — Да… да, я вас слышу. — ответил Сергей, кивая. Руки доктора ослабли. Мужчина поднялся с корточек, возвышаясь над ним, как луна перед солнцем. Сергей сидел на полу, ощущая давящее давление, сердце забилось быстрее. Вениамин подал знак рукой, в палату зашла Софочка с подносом еды, доктор ушёл, оставив их одних. Женщина присела на корточки, поднос поставила на пол. Запах горячего супа вызвал у парня слюну, пересохший рот заполнился слюной, ему хотелось есть. Горячая жидкость в ложке достигла того, чего хотел голодный желудок. Парень ел с очень хорошим аппетитом, Софочка нежно улыбнулась, наградив его той нежностью, которую он давно не видел. — Сергей, как ты себя чувствуешь? — спросила она, поставив пустую тарелку на поднос. Улыбка оставалась по-прежнему на её лице, но глаза выдавали лёгкую панику. Разумовский облизнул сухие губы, потёр левый глаз — его слегка клонило в сон. — Хорошо. Даже лучше, чем раньше. Софочка, спасибо большое за еду. — Серёжа резко обнял её, она сама не ожидала такого от пациента и слегка потрепала его за волосы. — Пожалуйста. — Хоть она всегда была строгая, в душе ей было жалко всех пациентов, которые прибывают сюда, на этот остров вечных мук и страданий, где за стенами больницы никто не услышит ничего, кроме шума моря, отдаляющего их от города, от всего живого. Заточая в эти стены, из которых они никогда не выйдут, пока монстр не насытится новыми игрушками. Вдыхая аромат с шеи ассистентки, чувствовались нотки цветочных духов и медикаментов с халата. Сжимая пальцы на её спине, ему хотелось плакать. К нему она относилась так тепло и добро, как мама к ребёнку, ласкающая рукой по волосам. Тепло продлилось недолго — со стороны Сергея, а точнее Птицы, которая захватила тело парня. Он укусил женщину за плечо, но этого она ожидала и схватила его за рукав рубашки, завязав на спине. Парень сам не заметил, что она сделала. — Эй, стерва, ты нахрена сделала это? Вы пусти меня! — пронзительно закричал он, его голос напоминал визг раненой птицы. — Нет.— отрезала она, туже затягивая узел. Её решимость была подобна стальной пружине, готовой к отскоку, и она потянула его за собой, погружая в тьму коридоров, где стены были обвиты паутиной, а пол был исписан тенью прошлых страхов. С каждым шагом Птица внутри него билась, как пленник в клетке, не желая покидать пространство его тела, не желая принимать того, что всё происходящее было настоящим. Для него эта женщина была не доброй феей, а врагом, той, кто забрала его свободу. В то же время, в его сердце всё ещё жила надежда на то, что она не навредит ему. Коридор казался бесконечным, его шаги эхом отдавались в тишине. Ассистентка вела его сквозь тёмные арки, и каждый поворот мог стать концом его борьбы. Страх и ненависть переплетались в его душе, но в глубине оставалась капля благодарности — за заботу, за внимание, за то, что она видела в нём человека, а не лишь зверя, каким он становился. Наконец, они подошли к двери. Это была белая деревянная дверь с чёрной чугунной ручкой, украшенная странными узорами, которые казались живыми при свете фонаря, освещающего их путь. — Ты куда привела меня, тварь? — прокричал он, теряя терпение и пытаясь вырваться из её крепких объятий. — Сергей, мне сложно сказать. — её голос был полон боли. Она держала его прижатым к стене с потрескавшей плиткой, и в её глазах был янтарный блеск, который заставлял её сжимать руки на его плечах. — Прощай. — произнесла она, открывая дверь с рывком и запуская его внутрь, как мешок с картошкой. Хлопок двери отозвался в тишине, а она прижалась спиной к ней, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. Сергей, а точнее Птица, повалился на холодный пол. Его сердце колотилось, как безумное, и мысли рождались с трудом. Тьма вокруг поглотила его, как густое облако, оставляя только мрак и легкий запах старого дерева, смешанный с чем-то едким. Он поднял голову, стараясь привыкнуть к новым условиям — его глаза начали различать очертания комнаты, в которую его затолкали. Белые стены, выстланные плиткой, казались стерильными и холодными. Перед ним стоял стол с медицинскими инструментами, аккуратно разложенными в строгом порядке. Рядом возвышался операционный стол с лампой, в свете которой играли тени, придавая комнате зловещий вид. Птица встал на колени и стал оглядываться. Каждая деталь этой комнаты казалась ему знакомой, но в то же время чуждой. В одном углу он заметил старый портрет, на котором изображен человек с длинной бородой и пронизывающим взглядом. Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Внезапно сильные руки схватили его и с поразительной силой оторвали от пола. Его потащили к операционному столу, и он беспомощно волочил ноги. Они грубо развязали ему руки, но тут же снова привязали их к холодному металлу стола. Кожаные ремни обхватили его лодыжки, обездвижив, поймав в ловушку. Он сопротивлялся, отчаянно размахивая руками, но его похитители были неумолимы. Затем, так же быстро, как и появились, они исчезли, оставив его одного в комнате в пугающей тишине, которая лишь усилила страх, поселившийся в его сердце. Из тени выступила фигура. Это был мужчина, лицо которого скрывалось во мраке. Затем, когда он подошёл ближе, свет упал на его черты, обнажив широкую, тревожно-весёлую улыбку. Линзы его очков зловеще сверкали на ярком свету, превращая его в нечто чудовищное. В руке он держал шприц, игла которого хищно поблескивала на свету. — Не бойся. — промурлыкал мужчина, и его голос, похожий на шелковистый шёпот, почти не помог Птице подавить нарастающую панику. — Это не больно. С каждым его шагом звук разносился по маленькой комнате, как раскаты грома, и каждый его шаг был похоронным звоном, приближающимся всё ближе. Мужчина, чьё имя, как с тошнотворным ужасом как с тошнотворным ужасом поняла Птица, оказалась в ужасной ловушке. Игла, похожая на клык гадюки, приблизилась, и мир Птицы сжался до холодного блеска её угрожающего острия. Вениамин взял его за подбородок, наклонив голову, чтобы обнажить шею и вены, и ввел иглу под кожу, не сводя глаз с янтарных глаз Птицы. Он ввёл ему в вены наркотик, но не для того, чтобы усыпить. Птиц почувствовал толчок, но не от боли, а от чего-то… другого. Как будто его чувства вывернулись наизнанку. Цвета стали слишком насыщенными, холодная плитка заблестела маслянистым блеском. Запах дерева и едких химикатов усилился, став почти невыносимым. Жужжание лампы над ним превратилось в низкий, резонирующий гул, который, казалось, отдавался в его костях. Он остро ощущал холодный металл на запястьях, жёсткость кожаных ремней, тяжесть собственного дыхания. Но это были не просто ощущения; они были наполнены странной, почти галлюцинаторной интенсивностью. Он видел или, возможно, чувствовал, как комната дышит вокруг него. Плитки пульсировали в медленном, ритмичном ритме. Инструменты на столе, казалось, извивались, их металлические поверхности блестели, как холодные, хищные глаза. Улыбка Рубинштейна, теперь пугающе близкая, была зияющей пастью, обнажавшей ряды неестественно острых зубов. Его накрыла волна тошноты, но это была не просто тошнота, а тошнотворный коктейль из страха, дезориентации и странного, болезненного любопытства. Он чувствовал, как кричат все его нервные окончания, но в то же время он чувствовал отстранённость, словно наблюдал за собой со стороны. И снова заговорил, и его голос теперь звучал низким, насмешливым мурлыканьем, которое, казалось, проникало в его череп. — Теперь… мы можем начать. Птице хотелось кричать, бороться, делать что угодно, только не лежать здесь, парализованный, пока разворачивался этот кошмар. Но наркотик подействовал, и он оказался в ловушке не только из-за ремней и стола, но и из-за ужасающей, обострившейся реальности, которую он создал. Он был птицей в клетке, и его некогда стремительный полёт превратился в ужасающий, искажённый танец в пределах его собственного разума. Он был во власти ухмыляющегося чудовища и его сверкающей иглы и понятия не имел, какой ужас его ждёт. Затем появились металлические когти, широко раздвигающие его веки и заставляющие смотреть на беспощадный свет. Холодная ложка надавила, её край вонзился в левый глаз, угрожая пронзить его до самой сердцевины. Из горла парня вырвался крик, когда боль пронзила его, разрывая нервы и проникая глубоко внутрь. Казалось, что сам глаз вот-вот вырвется из черепа. Рука Вениамина сомкнулась вокруг него, и с тошнотворным хрустом он выдернул его. Птица закричал, издав сдавленный булькающий звук, когда тёплая кровь хлынула ему на лицо, забрызгав пол и окрасив холодную антисептическую плитку в ужасающий багровый цвет. Вениамин кинул взгляд в банку с готовой бальзамирующей жидкостью — это янтарный блеск, на который он мог смотреть вечность. *** На следующее утро Сергей открыл глаза. Сначала он был дезориентирован, ощущая странное давление на левый глаз. Его пальцы осторожно коснулись повязки. Белая комната была такой чистой, что ему показалось, будто он попал в рай. Скрип дверных петель позади заставил его обернуться. — Ах, голубчик, ты очнулся! — объявил Вениамин Самуилович, усаживаясь на стул у его кровати. — Как ты себя чувствуешь? — Что случилось? — спросил Сергей, не сводя глаз с врача, на лице которого появилась смущающая улыбка. Вениамин помог ему подняться на ноги и подвёл к зеркалу. Когда он начал разматывать повязку, Сергей почувствовал, как внутри у него всё сжалось от страха. Увидев это, он отпрянул, издал сдавленный крик и закрыл лицо рукой. На месте его левого глаза была прекрасно сделанная стеклянная копия, безупречно сочетающаяся по цвету с его правым. — Красиво, не правда ли? — Вениамин замурлыкал. — Ааа! Что?! Зачем ты это сделал?! — паника охватила Сергея. Он отшатнулся назад, его дыхание стало прерывистым. — Посмотрите туда. — сказал Вениамин, указывая на маленький столик рядом с кроватью. На нём стояла банка, наполненная консервирующей жидкостью. Внутри, плавал настоящий глаз Сергея. Отвратительное осознание обрушилось на него, как приливная волна. Вениамин забрал его глаз. Он украл его и заменил этой безжизненной подделкой. Его изнасиловали, изувечили, а человек, совершивший это, теперь злорадствует. Глаз цвета янтаря его сущности, которая является его злым эго словно гротескный трофей.