Jewelry man

Удивительным образом атмосфера старенького подвального помещения, украшенного неоновыми вывесками и пластиковой плиткой в клеточку, почти такой, какая есть в культовых стереотипных американских барах, тем вечером, в совокупности со сплетнями, историями и алкоголем, сделала свое дело: развязала "немому" Доку язык, а Авантюрину подправила надуманные убеждение, потому что даже после проявленного им странно-настойчивого интереса к работе Веритаса они продолжали общаться за столом и вне общего разговора. А прощались, прошу заметить, крепким рукопожатием с широкими улыбками, когда время перевалило за полночь, счет был оплачен, а бар, кажется, готовился к закрытию. Последнее, если честно, Авантюрин, подытоживая вечер у умывальника с холодной водой, в своей квартире, не помнит на все сто процентов. То ли кто-то еще в то время в бар заходил, то ли выходил, а то и вовсе это два официанта на перекур вышли… В любом случае, теперь он хотя бы знал, что ему нет необходимости линять из группы. Странно, но он перестал переживать еще до того, как Рацио сообщил ему о какой-то интересной истории, которую он так жаждал услышать этим вечером. От души отлегло просто потому, что Авантюрин получил отдачу со стороны Веритаса. Как будто бы, строить логическую цепочку в этой ситуации сейчас бессмысленно. Мало того, что ее возможные ветки уже в тупике до тех пор, пока Рацио сам не расскажет, так еще и у Авантюрина это не очень хорошо получается. Сейчас, стоя перед зеркалом в черной шелковой рубашке и шортах на завязке, он, бегая глазами по мокрому лицу, совсем бледному от мокрой воды, и видя только покрасневший нос, поглядывая на татуировку, нещадно мозолящую глаза уже который год, он понимает, что, увлекшись какой-то лазейкой в Веритасе, которая, по его мнению, определенно была, он совсем зациклился на трагичности его положения. А сейчас же понял, что никакой угрозы Веритас нести-то и не может. Сколько ему было? Лет двадцать, когда он на практику пошел? Авантюрин слабо помнит точное число, но сейчас был совершенно уверен в том, что ошибся. Сейчас Рацио двадцать восемь лет, восемь лет назад он был, по сегодняшним рассказам не только Леночки, но и его самого, самым настоящим душнилой и книжным червем, который, как по закону жанра, сидел ближе к лектору, зачитывался книжками и мог пропадать в библиотеке. Какой из него.. Как бы Авантюрин обозвал тех недоброжелателей? Не один из них, уж точно. Да! Авантюрин решил, что это хороший аргумент, снял с себя последнюю бижутерию и, почесав шею, выключил свет в ванной. Ну, раз уж решил, то так тому и быть. На следующее утро из своих умозаключений он не вспомнит ничего. Может, разве что, придет к ним же, но уже на трезвую голову. Либо только и пожалеет о том, что под конец вечера наспор выпил что-то с Сампо и не поставил такой необходимый с утра стакан воды на тумбочку. Веритас же тем вечером, приехав домой на такси, — да, живя на юго-востоке Мюнхена, в духоту и адскую жару даже ночью, никто в здравом уме не пойдет пешком из центра домой, — спешно умылся первым делом. Если только несколько этапов ухода за кожей лица, за волосами и всем телом в целом могут быть исполнены спешно. Заканчивая, Рацио наконец стал видеть себя в зеркале целиком, ранее наблюдая за собой только через протертое зеркало. Оно всегда запотевало от горячей воды, в которой он тщательно распаривал кожу по советам знакомых дерматологов. И всегда оно было протерто ладонью только в одном месте, от чего, кажется, навсегда въевшиеся разводы там укоренились надолго. На нем одни боксеры, когда Док готовит бутылку воды и таблетку обезболивающего на тумбочке у кровати. Они вряд ли пригодятся, но кто это похмелье вообще знает. Будет оно, нет, никогда еще вода с утра не мешала. Весь этот процесс сопровождался песнопениями Мегеры. Рацио боялся назвать это воплями даже про себя. Ему казалось, что его кошка просто своего рода оперная певица, пусть и с навыками посредственными. Значит, она не может вопить. В теории. Засыпал он сегодня, на удивление, дольше, чем полагалось или ожидалось. Сегодня Авантюрин, конечно, подкинул ему задачку. Рацио даже не пытался как-то его проанализировать, вывести для себя что-то новое в его личности. Они оба будто негласно сошлись на том, что слишком разные, чтобы понимать ход мыслей другого. Что с них ничего больше не выходит, кроме сотрудничества и повседневных переговоров. Сегодня хотя бы стало ясно, что это будет возможно. И останется только надеяться, что не в атмосфере бара всё дело. Нет, сейчас Рацио размышлял над запросом Авантюрина. Интересные случаи? Вопиющие прям? Да бог их знает, честное слово. Веритас сначала, лежа на спине и глядя в чернющий от тени на нем потолок, вспомнил о загадочном крушении самолета, но, по факту, случай там был рядовой для авиакатастроф, да и говорить особо нечего. В детали материалов дела он посвящен не был, только констатировал, что пилот-то поддатый за штурвал сел, вот вам и причина крушения. Он перевернулся на левый бок и столкнулся взглядом с ориентальной кошкой, которая в то же время на второй половине кровати была потревожена чужим шевелением. Молодая семья когда-то привезла своего ребенка почти бездыханным, горе-врачи той горе-поликлиники тормозами оказались, а мальчонка лет так пяти задохнулся. Проглотил без ведома няни, оставленной для ухода за ним, какую-то детальку. Вот этот случай Веритаса дико тронул. И зол он был на всех взрослых вокруг этого мальчугана так, будто он его родным был. И как же тяжело то вскрытие ему далось. Тяжелее было только писать об этом отчет. Длиннющий такой, по всей классике жанра, но до скрипа зубов и сжатых челюстей болезненный. Рацио тогда очень долго отходил и даже стал реже отзываться на работу с детьми, когда были и другие сменщики. Работа с детьми всегда тяжело дается — они капризные, неугомонные, им часто страшно от уколов или анализов, они шумные и любопытные. Но работа Рацио подразумевала детей холодных, остывших и совсем тихих, что не могло не огорчать даже черствого человека. А судмедэксперты часто черствые. Может, не всегда такими были, но точно стали, потому что если трогать будет каждая глупая или самая трагичная смерть, то у этого нержавеющего стола со скальпелями и диктофоном тебе нечего делать. Только ожидаемо черстветь. Рацио устал шерстить свои чертоги разума и с шумным вздохом закрыл глаза, перевернувшись обратно на спину. Эта история с ребенком, — первым и почти последним на его практике, — его утомила. Он зевает и кончиками пальцев касается своих скул, проверяя, впитался ли ночной крем для лица. Ему совсем некогда заучивать каждый случай, потому что они все, по сути, шаблонные: у стражей порядка появляются вопросы к усопшему, а спросить-то никак. Тогда эту оболочку везут к таким, как Веритас. Такие, как Веритас, точно таким же шаблоном пользуясь, производят вскрытие с стерильном белом помещении, диктуя все замеченные повреждения. А потом такие, как Веритас, строчат полиции огромнейший отчет с фактами, рассуждениями и собственными мыслями, звонят семье усопшего и возвращают уже зашитое тело. Крем высох. Рацио снова зевает, жмурится и, приобнимая скомканное одеяло одной рукой, — оно, к слову, сейчас только для этого и нужно было, ибо даже в спальне дышать было нечем, — вдруг вспоминает о татуировке Авантюрина. В ней немного косо за счет расположения и заковыристого шрифта плохо, но все же читалось слово “Slave”. Рацио английский знал не так хорошо, как немецкий, но всё же знал значение. Что было в голове у человека, чтобы всерьёз набить такое тату? Он является членом какой-то группировки, которая связана с одним из вскрытых им трупов? Вскрывал ли он вообще когда-то кого-то, кто был замешан в группировках? Вскрывал, кажется. Одна из первых выездных практик Веритаса возможно была связана с тем, на что ему может намекать Авантюрин. Он ведь намекает? Иначе не было бы такой настойчивости в его словах. Хотел бы Авантюрин треш-историй, наверняка нашел бы статьи в интернете. Знает ли он о том, что Рацио вспоминает о ней по сей день? Иногда, не углубляясь, не копаясь в ней, но вспоминает. Что произойдет с ним после того, как Авантюрин услышит тот ответ, который ему нужен? Случилась она восемь лет назад в каком-то притоне на северо-западе Мюнхена. Мужчина, лет так под пятьдесят, дряблый, несмотря на свой еще не такой уж и прикорневой возраст, и совершенно непривлекательный, насмерть кубарем свалился с лестницы. У него были сломаны ребра, вывихнута шея, пальцы рук выглядели так, словно их кувалдой пробили. Каждый по отдельности, причем. На голове потом нашли огромную гематому, которая в некоторых местах трипофобно сочилась совершенно не запекшейся и не свернувшейся кровью. А в крови нехилое содержание чего-то запрещенного. Татуировок у погибшего не было. Во всяком случае, такой уж точно. Какие-то портаки вместо рукава, ради которого, кажется, задумывались, разве что. Татуировка была у пацана, который ментов и вызвал. Рацио с утробным мычанием зажмурился сильнее и уткнулся лицом в подушку. Будь это каким-то экранизированным ситкомом, он бы для эффекта еще бы и накрыл голову этой самой подушкой, как это обычно бывает. Веритас начал догонять ход своих мыслей и злился только больше, потому что все это начинало походить на классный такой театр абсурда. Он списывал нереалистичные догадки на изрядно помутненное сознание, — нечасто он все-таки позволяет себе пить столько, сколько сможет, а сегодня, вот, позволил, — и включил на телефоне какую-то аудиозапись чьих-то исследований. Под чужой гундеж, иначе такой нудный голос и не назвать, Веритас с усердием засыпает, специально не замечая, как кошка всем своим видом претендует на внимание неспящего хозяина и вот-вот начнет посягать на его возможность заснуть. Проснулся он как в обычный выходной день, без петухов, зато с кошкой. Точнее, ее усилиями. Рацио находит себя лежащим уже лицом к окну, когда открывает глаза слишком резко, жалеет об этом и снова их закрывает, потирая веки. Первое, что появляется в темноте после ярких скачущих искр, это силуэт пацана с того северо-западного притона. Тощий оборванец с татуировкой на шее смотрел на блюстителей порядка так безразлично и уверенно, что, казалось, будто это вовсе не он набрал 110. Но, кроме юнца и трупа там никого не было. Веритас помнит эту картину очень четко. Черты лица, разве что, позабыл совсем. Восемь лет назад такая практика была для него восторгом, эксклюзивом, новым жизненным опытом, и внимание молодого судебного медицинского эксперта больше приковывал еще теплый труп, чем парень рядом. Больше его, все-таки, заинтересовал взгляд оборванца, чем татуировка, которая сейчас в памяти, особенно при попытках конкретизировать ее, только больше принимала образ размазанной по шее кляксы. И только волей воображения эта клякса начинала походить на ту татуировку, что была у Авантюрина. Рацио понял, что начинает себя накручивать. Будто находясь в трансе после сна, Рацио берет в руки телефон и неспешно листает уведомления на экране блокировки. На почту пришло несколько рекламных писем, коллега напомнил про то, что просил подменить его на следующей неделе. Ничего интересного или значимого Док не находит, поэтому, неспешно начинает свою утреннюю рутину. Под звук кипящего чайника он выключает воду в ванной комнате, вытирает руки о полотенце и, открывая мессенджер, идет на кухню. Он отвечает коллеге емким «Помню.», откладывает телефон и кормит Мегеру, уже маячущую рядом и готовую начать мяукать. Рацио теперь не может отделаться от мысли и решает, что это та история, которую Авантюрин хотел. К обеду он вспомнит достаточно и успеет поднять архивы, достаточные для него. Веритас успевает взять телефон в руки до того, как экран погас, через их общий чат находит Авантюрина и пишет. 29 июня, 2028 год, Мюнхен, Германия. Dr..Ratio Я вспомнил кое-что быстрее, чем планировал. 8:07 Авантюрин тогда еще спал. Осмелюсь предположить, что уже досматривал десятый сон, потому что буквально через час его вынудил Князь остановить этот сеанс раньше, чем хотелось бы. Поэтому просмотр сообщения задержался еще на полчасика так точно. Авантюрин сначала покормил неугомонного кота, потом умылся, разогрел себе что-то из холодильника, включил телевизор в гостиной и уселся на диван с тарелкой в руках. На кофейном столике просто не было места. Это место он сейчас охранял больше всего, потому что вся поверхность стола была завалена мельчайшими детальками пазла, где-то уже частично собранным в кусочки изображения какого-то морского побережья. Только потом он, завершив трапезу, если кусок мясного пирога с офисного обеда таким может называться, вспомнил о телефоне. Он был безответственно оставлен в прихожей тем вечером и до утра дожил с трудом и божьей помощью. На тусклом экране виделось всего два уведомления — об автоматическом включении режима энергосбережения на пятнадцати процентах и от Рацио. Снова усаживаясь на диван уже аккуратнее, — тарелка была оставлена на нем же, — Авантюрин подминает под себя ноги и не без интереса заходит в диалог.

aven_ue

Как, тогда, насчет сегодня в час?

9:21

Он глядит в окно и хмурится, пытаясь разобрать погоду через полупрозрачные серые шторы в гостиной. Они везде были такие, и только в спальне висели плотные, тяжелые темно-серые. Пальцы сразу же едва ли не сами по себе тянутся к иконке «Погоды», и прогноз неутешительный: обещали сильный ветер и промозглую погоду. Авантюрин недолго думает и возвращается в чат в тот момент, когда в него заходит и Веритас.

aven_ue

К тебе? Ко мне? ;)

9:25

Dr..Ratio Печатает… Веритас останавливается и смотрит в экран вопросительно. Он осознает экстравагантную натуру собеседника, но не понимает, что тот именно имеет ввиду. И, будь они знакомы дольше, пошутил бы, но в итоге просто потупил взгляд в экране. Рацио успевает на минуту отвлечься на Мегеру, которая, к тому времени, назойливым тоном напоминала о себе, нахаживая круги по дивану. "Стоило бы его почистить", — думает Док, отчетливо наблюдая на черной ткани белую шерсть. Тут телефон коротко вибрирует.

aven_ue

Будет пошло с моей стороны звать тебя в ресторан ради историй о трупах

9:27

Dr..Ratio Давай адрес. 9:27 Рацио пишет эти два слова настолько необдуманно, насколько только мог себе позволить. Какая ему, в целом, разница, где вещать?

aven_ue

Я могу заехать за тобой

9:28

Dr..Ratio Я сам. Куплю что-нибудь по дороге к чаю. 9:28

aven_ue

Твое слово - закон, Док

<Нажмите, чтобы посмотреть геолокацию в расширенном формате>

9:29

Авантюрин смотрит в экран еще несколько секунд, затем оглядывает свою квартиру. Небольшой хаос в ней, все же, присутствует, и, кажется, нужно хотя бы устранить его на кухне. Он давно не принимал гостей. Никого, кроме Леночки, он, в принципе, не принимал в качестве гостя, а Лена всегда была снисходительна к беспорядку в его комнатах, только отпуская саркастичные шутки. Кухня все же была в итоге убрана, но не до блеска, чтобы не выглядело театрально-постановочно. Авантюрин, в целом, выглядел так же: белое поло не было застегнуто, открывая крошечный участок ключиц; джинсовые шорты и низкие белые носки. На удивление, никаких украшений, кроме сережки, колец и перстня на нем не было. Волосы были небрежно расчесаны и после неприметно уложены, так, для галочки. И как бы Авантюрин ни пытался создать образ максимально повседневный, но не домашний, и в то же время в меру классический, низ футболки все равно помялся, образовав парочку длинных складок, пока он, согнувшись над журнальным столиком, коротал время за сбором пазла. А там и парочка рыжих волосков прилипли к боку и штанинам. На плазменном экране напротив болтает какой-то телеведущий с поставленным голосом. Каждый раз, вслушиваясь в него, Авантюрин поражается, как он похож на голоса любых других телеведущих. Как будто их именно этому обучают: одинаково поставленному голосу. А можно ли научиться такому голосу? Будет забавно спеть им что-то. Задумавшись, он вздрагивает, слыша звонок домофона. Авантюрин вскакивает с дивана и спешно открывает дверь, слыша в домофоне голос Веритаса. И, заметив свое отражение в зеркале в прихожей, наспех отряхивается от шерсти, затем выключает телевизор. Он неиронично задумывается о том, как надо встречать гостя. Это Леночке он может сразу открыть входную дверь, зная, что идет она, и продолжить заниматься своим делом. А сейчас Авантюрин даже запереживал немного. Будет ли странно открыть сразу после стука в дверь? Не создастся ли от этого впечатление, что он будто все эти часы стоял тут и ждал? Только он, подгоняемый этим потоком хаотичных тезисов, успевает включить чайник, как раздается стук в дверь. — Привет, заходи. — Авантюрин впускает Веритаса внутрь, а сам заходит за его спину, закрывает за ним дверь и наспех оглядывает гостя. Одеждой Рацио его, в целом, не привлек: обычный белый лонгслив и черные джинсы. Веритас в принципе редко когда мог вызвать хоть один лишний взгляд или комментарий своим внешним видом. В руках у него, однако, был бумажный пакет, вероятно, с выпечкой, о которой он упомянул в переписке. — Здравствуй. — Док разувается и учтиво ставит свою обувь аккуратно, к стеночке. — Держи, отнеси на кухню. Где можно вымыть руки? — Он протягивает Авантюрину соответственно шуршащий пакет, а сам закатывает рукава. Авантюрин берет пакет и этой же рукой машет в сторону небольшого коридорчика, оканчивающегося двумя дверьми: та, что слева, закрыта, а правая нет, выбивается из зализанного белого окружения темной щелью; и уходит на кухню, которая расположилась слева от прихожей. Коридорчик же справа, а прямо перед входной дверью гостиная. Веритас кивает и проходит направо, оглядываясь и оценивая обстановку вокруг. Он уже успевает себе надумать кое-что, пока, добираясь до пункта назначения, вновь и вновь переваривал историю с лестницей. Однако, был рад отметить, что его ожидания не оправдались: квартира выглядела ухожено, за исключением небольших локальных беспорядков на полочках или столешницах, что, в целом, очень обыденная история у каждого, кто живет один. Ванная комната средних размеров такая же белая, как и остальная квартира, разве что пестрый зелено-голубой коврик у ванны выбивается на сером кафеле. Глядя на себя в зеркало с подсветкой, Веритас, вымыв руки, поправляет аккуратно уложенные с утра волосы, раздутые ветром, и отмечает, что необходимо в скором времени подкрасить отросшие темно-каштановые корни. Только выключая свет он замечает в углу кошачий лоток, и, почему-то, ему становится легче, когда он осознает, что в квартире есть кот: ему уже не так неловко и за свой диван, усыпанный белой шерстью, о которой он думал с утра, и за эту же шерсть на одежде, которая, гипотетически, могла там оказаться, уже не стыдно. К тому времени чайник на кухне закипел, Авантюрин заварил себе зеленый чай, а кружку Рацио пока оставил пустой. Он пока не садится за стол, стоит у кухонной столешницы и ковыряется в телефоне, когда Веритас заходит на кухню. — Тебе какой чай заварить? Есть черный карамельный, черный цитрусовый и зеленый с мятой. — Карамельный. — Рацио одобрительно кивает, когда его кружку ставят перед ним, а Авантюрин садится на соседний стул, но, почему-то, протягивает ему свой телефон с открытым браузером. — Ты обедал? Если голоден, выбери ресторан и закажи что-то на двоих, я не смог определиться с выбором. Док на это только повел бровью, снова кивнул и взял телефон Авантюрина, отмечая рельеф его блестящего чехла, который забавно щекотал ладонь уголками низких золотистых пирамидок на нем, изображающих поверхность драгоценных камней. — Какую кухню ты любишь? — Спрашивает он, заходя на сайт с ресторанами, которые делают доставку на дом. — Да всякую, в целом.. Заказывай на свой вкус, я всё ем. — Авантюрин встает из-за стола, понимая, что забыл о чайных ложках, и достает их из шкафа. — Сахар? Мед? — Сахар, пожалуйста. — Рацио открывает окно ресторана с французской кухней. — А блюда какие хоть предпочитаешь? — Он откладывает телефон и в знак благодарности опять кивает, кладя в кружку одну ложку сахара. Авантюрин в свою закинул две, не особо пропорциональные друг другу. Он несколько секунд молчит, а затем, закрывая сахарницу, бросает: — Закажи то же, что и себе. У меня правда плохо с выбором. — Он тихо смеется, после чего следует неловкая пауза длинной в пару минут, пока Веритас выбирает. Вскоре он возвращает телефон владельцу. В корзине было два салата нисуаз с базиликом, два утиных конфи и котельный салат с креветкой, вероятно, как закуска на двоих. Последнее что-то из кухни Марселя, наверное. Авантюрин быстро оформляет доставку и объявляет, что время ожидания около часа. Тут, как будто специально, чтобы избежать неловкой паузы, на кухню вальяжно заявляется крупный рыжий кот, который поглядывает на неизвестного ему гостя. — О! Это Князь, — Авантюрин с выражением абсолютной гордости за своего «сына» на лице поднимает его с пола и сажает себе на колени, но на стол лапу поставить не дает, — я его с улицы подобрал года два назад. О будущих следах пребывания кота на своих коленях он моментально забывает и немного разворачивается в сторону Рацио, позволяя ему разглядеть свою гордость. Тот немного наклоняется вперед, протягивает к Князю руку, позволяет ее как следует обнюхать, а после ненавязчиво гладит того по голове. Рацио очень любит котов, и на его лице невзначай возникает легкая улыбка. — У меня тоже есть кошка, Мегера. — На удивление, Князь ласкам Веритаса не сопротивляется, хотя с рук Авантюрина, как правило, слезает спустя несколько секунд снисходительного терпения. Только к вечеру опция нежностей, обычно, была доступна. — Ориентальная. — Добавляет он, убирая руку, когда Князь начинает сопротивляться рукам хозяина. — Ого. Я читал, что они очень характерные и.. крикливые. — Усмехается Авантюрин, отпуская кота на пол с торопливым "Ну всё, всё, иди". — Это да. — Соглашается Док, провожая кота взглядом до тех пор, пока он не скрылся из поля его зрения. На самом же деле Князь просто отошел ближе к выходу с кухни и улегся близ Веритаса. Еще несколько минут они, как гордые отцы своих детей, обсуждали бытовые моменты проживания с такими соседями, показывая фотографии, а затем тишина снова повисла в комнате. Авантюрину эта тишина уже не кажется неловкой, в то время как Рацио, уже полностью уверенный, что все его догадки — это уже не просто догадки, думает, как же можно более непринужденно начать рассказ. С чего он был так уверен? Да просто все утро, весь путь до квартиры Авантюрина он только и делал, что копался в архивах, вспоминал и составлял эту историю по кусочкам, думал об этом, и уже никакой профессорский гундеж, как прошлым вечером, его не мог отвлечь. И чует его нутро, что этот разговор что-то изменит. — Так, что там за история? — Выдает Авантюрин, сделав глоток чая, и он готов поклясться, что звучало это глупее, чем задумывалось. Рацио, будто нарочно оттягивая момент, тоже делает несколько глотков, а затем, откидываясь на спинку мягко обитого стула, смотрит куда-то в сторону. — Ну, это было самое начало моей практики, мне тогда двадцать было. Вообще, нас на такие практики водить не могли, но мой куратор посчитал, что, если меня вытащить туда "под шумок", то ничего страшного не будет. Я просто успехи тогда соответствующие делал. Вызов был из юго-западной части города, в какой-то совсем.. стремный дом. — Рацио переводит взгляд на Авантюрина и думает, что ему, возможно, показалось, но на лице напротив проскользнула микро эмоция удивления, смешанного с полным понимаем ситуации. — Сообщили, что мужчина старше пятидесяти упал с лестницы. Вот меня и взяли на, казалось бы, рядовой случай. Студентам такое иногда не помешает, на самом деле. — А звонил тогда кто? — С неподдельным интересом спрашивает Авантюрин, закидывая ногу на ногу, а подбородок подпирая ладонью. — Ну, нас поэтому и вызвали, что пацан только своё имя и возраст смог назвать. Ни фамилии, ни конкретного адреса, ни возраста мужчины, ни его данных, кроме имени. — У Авантюрина будто сперло дыхание, а сердце колко екнуло. — Ничего. В общем, добирались мы туда наугад, держа мальчика на связи, потому что он смог описать только примерный вид здания и вид из окна на, предположительно, втором этаже. Телефон был не его, а умершего. Авантюрин, по натуре своей достаточно болтливый и разговорчивый о всем, и ни о чем одновременно, заметно притихает, глядя в упор на своего собеседника, и, кажется, он едва дышит, периодически делая только немного шумные короткие вздохи. Взгляд его бегает по всему силуэту Веритаса, ни разу еще не был отведен в сторону, как зачарованный, но зрительного контакта он упорно избегает, глядя не выше, чем губы Дока. Рацио продолжает вещать, иногда делая перерыв на несколько секунд, чтобы выпить чаю, а сам, наоборот, смотрит куда угодно, только не на Авантюрина. Он буквально ощущает его взгляд на себе, и лишь раз позволяет себе заглянуть в его глаза, где, как ему показалось, он увидел именно ту микро эмоцию, которую уже заметил ранее. И теперь Веритас только больше был уверен в своих догадках. Он рассказывает, что по приезде их встретил самый нелицеприятный подъезд, который он только видел в своей жизни. И сначала даже не было понятно, что это никакой вовсе не подъезд, а обычная прихожая. Наверное, корректнее ее назвать подобием прихожей, а само здание, казалось, от одного дуновения ветра рассыпется в песок. Собственно, стоило группе медиков зайти внутрь и пройти несколько метров влево, почти до упора, как они наткнулись на тело. Астор, — так его назвал мальчишка по телефону, — еще был теплым. Рацио отметил, что позже на его глазах появились пятна Лярше, потому что гримаса ужаса на лице Астора застыла уж очень кошмарно. Ее, к слову, удалось разглядеть не сразу, как и, в прочем, само место гипотетического преступления: света не было. Спасали только едва пробивающиеся через окна второго этажа солнечные лучи. Стоит ли что-то говорить о степени загрязнения в этом помещении? Оно выглядело просто заброшенным. Повсюду был сплошной мусор, грязь, пыльные пятна, въевшиеся в поверхности, где-то даже разбитое стекло валялось, а в воздухе стоял не то что неприятный запах, а совершенно адское зловоние: пахло пылью, алкоголем, который, вероятно, будучи пролитым когда-то, не вытирался и в помине, настроживающим сладким ароматом травки и прочим. Разбираться, честно, не хотелось. Только из профессиональных качеств Рацио тогда не зажал нос, хотя желание было, да еще какое. Помещение, очевидно, проветривалось крайне редко, и то, кажется, через щели в стенах. Иначе такое зловоние просто нечем оправдать. Бригада, к счастью, обнаружила у себя несколько фонариков, и Рацио под пристальным руководством своего преподавателя и дежурного медика начал проводить исследование тела, при этом тщательно вслушиваясь в тишину в промежутках между рекомендациями своих наставников. Можно было считать, что они делали свою работу его руками. Ему ведь, на самом деле, и находиться-то тут нельзя, не то что касаться этого тела и проводить его осмотр. Где-то на втором этаже Веритас слышит шорохи и скрип деревянных ступеней, вообще держащихся, кажется, на одном только божьем слове, и буквально вцепляется в труп руками и взглядом, чтобы не посмотреть на того, кто позвонил в 110. Рацио, конечно, сообщили, что вызов поступил от подростка, и тот теперь жутко хотел увидеть воочию того, кто, возможно, убил этого мужчину. У Астора были сломаны два ребра в процессе падения с довольно длинной лестницы, от неудачного приземления сломаны некоторые пальцы рук, а причиной смерти стала черепно-мозговая травма, полученная в результате удара о бетонный пол первого этажа. Больше никаких конкретных травм Веритас сейчас и не вспомнит, но тогда заявил дежурному, что ситуация неоднозначная. Либо мужчина, ведущий, очевидно, совершенно нездоровый образ жизни, не хило споткнулся, начиная спускаться по лестнице, либо тот мальчишка все же посодействовал ему. Врачи, следившие за процессом осмотра, соглашаются и говорят пока осмотреться вокруг хорошенько, но ничего не трогать: полицейская машина опаздывала, ибо весь ближайший наряд был занят. В этом районе, в целом, это совсем не удивило. Криминальный округ города, доверху забитый мелкими и крупными группировками, либо патрулировался постоянно, либо не патрулировался вообще. Веритас вздыхает, поднимается с пола и снова смотрит на лестницу. Она идет вплотную к стене, и у ее конца, там, наверху, сразу шла вторая стена, поэтому в недостаточно большой проем было плохо видно остальное помещение. Были заметны только окна с плотной решеткой на них. На ступеньках никого не было видно. Кажется, тогда этот мальчик заинтересовался происходящим и подглядел за процессом, но, выдав себя шумом, быстро ретировался. — Можно осмотреться на втором этаже? — Студент, уже ступив на первую ступеньку, обернулся на своих нынешних кураторов, и, получив разрешение, стал медленно подниматься. Рацио честно признался, что делал это не без страха, ибо, кто знает, что эта лестница пережила до того, как по ней с грохотом и, очевидно, сильнейшими ударами прокатилось тело. Крепко держась за перила, но лишь до тех пор, пока уже совсем старое дерево под его хватом не захрустело, Веритас услышал громкий вой полицейских сирен. Да, стоило ожидать, что шумоизоляция в этом месте совершенно кошмарная. В прочем, она показалась Рацио меньшим из зол, когда его взору открылся второй этаж. По площади это помещение было не таким уж и большим. Вдоль одной стены были разложены повидавшие виды матрацы. Их, кажется, вообще никогда не стирали. На них были следи и крови, и алкоголя, и семени, и пота. Проще перечислить, пятен от чего на них только не было. Освещение тоже посредственное, естественно. Наверху жалко висела побитая люстра, обвитая проводами, которыми, кажется, заправлявшая здесь организация, — Рацио просто догадался, что обычный притон не стал бы это всё место оборудовать, пусть и так посредственно, — пыталась обойти отключение энергии в этой заброшке. Вдоль двух других стен были расставлены старые шкафы, шифоньеры, металлические полки, вроде тех, что есть в школьных библиотеках, видимо, вытащенные с каких-то мусорок и свалок. Все полки были заставлены бутылками, зип-пакетиками с запрещенкой и огромным количеством медных проводов, благодаря которым, возможно, владельцы получали какой-то дополнительный заработок. Промежуток между шкафами был небольшой, и исключением был только тот, что вел в небольшую комнатушку, которая, по всей видимости, служила уборной. Стоит ли говорить что-то об адском смраде, который там стоял? В углу и вдоль матрацев Веритас видит чугунные гири, к которым криво-косо были приварены цепи из того же материала. Видимо, они служили импровизированным кандалами кому-то. Но все пустые, а рядом валялась бесхозная связка ключей. Между матрацами и рядом шифоньеров была застекленная и, на удивление, целая дверь, ведущая на балкон. Рацио даже побоялся туда идти, ибо первая мысль в его голове была о том, не рухнет ли этот балкон от шагов. Дверь была распахнута, и Веритас зашел в нее, наконец увидев мальчугана, который позвонил в службу спасения. Тот, видимо, выбежал наружу на звуки полиции, и стоял к Рацио боком, ища бегающими глазами заветную красно-синюю мигалку. Он часто и глубоко дышал, рот раскрыл, глаза распахнул, а сам бледен, как смерть. Невысокий, даже, скорее, низкий, и худощавый. Кажется, будь его ИМТ ниже на пару целых, то скулы бы вовсе выступали, как у скелета. Пазл складывался, и было очевидно, что пацану несладко пришлось. На нем ободранная белая кофта на несколько размеров больше необходимого, шорты вообще походили на тряпку. И вся одежда в тех же пятнах, что и матрацы. По телу разбросаны синяки и ссадины, грязные светлые волосы растрепаны и спутаны на затылке, открытые голени внизу окольцованы посиневшими следами цепи. А на шее, аккурат под левым ухом, выбита татуировка. Уже на этом моменте повествования и Веритасу, и Авантюрину все давным-давно стало совершенно очевидно. Рацио, описывая мальчика, не сводит глаз с Авантюрина, а тот только поджимает плечи и неотрывно смотрит в ответ, явно возмущаясь всплывающим воспоминаниям в голове. — Чего ты ждешь? — Спросил Рацио, понимая, что его присутствие уже давно замечено. — Полицию. — Ответил Какаваша равнодушно, взглянув на Веритаса. Тот же заметил его удивительно ровную и уверенную осанку. — Зачем? — Рацио немного облокачивается на дверной проем, глядя на мальчика с удивительно искренней жалостью. Какаваша, переминаясь с ноги на ногу на прохладном бетоне, — осень, все-таки, — иногда поджимал босые пальцы ближе к стопам. Он вопросительно смотрел на студента перед собой, и взгляд его был совершенно спокойным, здравым и неприятно-взрослым. Наверняка, ожидая увидеть парнишку в таком состоянии, в голове возникает совершенно другая его эмоция. Любая, кроме такой взрослой трезвости. Какаваша думал с несколько секунд, а затем, вздохнув на манер "Ай, ладно, что терять", ответил: — Меня возьмут как виновного, потому что больше некого, а потом упакуют в обезьянник. — Он пожал плечами и повел взглядом в сторону приближающейся сирены. Рацио в ступоре нахмурился и поджал губы. — А если не возьмут и не упакуют? — Возразил он в замешательстве. — Да уж пусть берут. — Хмыкнул Какаваша, чуть наклонившись через перила, пытаясь высмотреть полицейскую машину. Он с каким-то неправильным восторгом ожидал ее приезда. — Там будет всяко теплее, вкуснее и приятнее находиться. — Он снова встал ровно и оценивающе оглядел собеседника. Белоснежный халат был.. слишком белым. Когда-то и рубаха Какаваши казалась ему белой. Черные выглаженные брюки, выглядывающие из под его подола, кофта под ним казались ему тогда совершенной роскошью. Мальчик с неподдельным интересом и восторгом впился в его шелковые темно-каштановые пряди, которые ложились красивыми и немного кудрявыми локонами, и из под которых выглядывала узкая позолоченная оправа очков. Сирена заверещала прямо под ними, и они оба подошли к краю балкона, взглянув на машину, из которой вышли двое полицейских. Рацио в последний раз оглянул Какавашу, вздохнул и серьезным тоном, глядя в его слабо сиявшие глаза произнес: — Не рушь себе жизнь больше, чем она уже. — Тот резко свел светлые, еле заметные брови к переносице, не понимая, о чем речь. — Начни сначала любой ценой. Только не своей свободой. Рацио еще секунду глядел на юнца, а потом спешно удалился, торопясь спуститься вниз и, не привлекая внимания блюстителей порядка, юркнуть в машину скорой помощи, чтобы если те его не расспрашивали. Какаваша остался в смешанных чувствах, глядя ему вслед.

***

— Тебе тогда было.. шестнадцать? — Рацио, прервавшись на подсчет, снова смотрит прямо в глаза Авантюрина и видит его растерянность и абсолютное замешательство. Тот сглатывает и кивает, выпрямляя спину. Стоит отметить, что Веритас что тогда, что сейчас отметил для себя, что осанка у Авантюрина аномально идеальная, что подтверждала татуировка на шее, имеющая свойство визуально «скатываться» и кривиться у людей, чья спина излишне часто загибалась. — Я рад, что ты воспользовался моим советом. — Завершает Рацио и целесообразно замолкает, позволяя Авантюрину переварить все услышанное заново. Одно дело, когда ты сам вспоминаешь эти кошмарные кадры, другое же, когда слышишь весь пережитый ад из чужих уст. — Спасибо. — Кратко произносит Авантюрин, прокашлявшись. Он моргает пару раз, делает несколько глотков чая и снова молчит, растерянно гуляя взглядом по узору мрамора на столе. Дав ему оклематься после всплывших этюдов, Веритас позволяет себе небольшую бестактность и, подвинувшись чуть ближе к столу, немного наклоняется к Авантюрину. — Ты можешь рассказать, как всё пришло к этому? — Он слегка наклоняет голову в сторону, пытаясь заглянуть в глаза Авантюрина, прикованные к серым разводам имитации мрамора. Где-то за его спиной в этой мертвой тишине отчетливо слышны шаги Князя, вальяжно цокающего чуть отросшими коготками по полу. Авантюрин, чувствуя на себе пристальный взгляд, недолго ему сопротивляется, а потом, посмотрев на Рацио исподлобья, хихикает и только сильнее роняет голову. Этот жест выдавал определенную нервозность, выплеснувшуюся через безобидный и короткий зрительный контакт. Он все-таки поднимает голову, садится удобнее, откинувшись на спинку стула и чуть съехав по ней вниз. — Тебе прям с самого начала? — Как ты захочешь. — Веритас выпрямляется и допивает чай, успевший уже почти остыть к этому моменту. Авантюрин помнит это самое начало так, будто оно было вчера, а не в 2009 году, осенью, в ноябре. Ему было пять, а его старше сестре девять. И жили она тогда в Колумбии, совсем далеко от Германии. И родились они там, как и их родители. Авантюрин не помнит только причины, по которым их родители в такой кошмарной спешке стали паковать чемоданы, детей и документы. Их с сестрой в это просто-напросто не посвятили в таких деталях, чтобы пятилетний ребенок запомнил причину побега на другое полушарие Земли. Впрочем, он тогда даже не боялся. Только изредка спрашивал сестру о том, куда они едут, а та всегда с улыбкой, иногда, вроде, излишне напуганной и притворной говорила, что родители нашли место получше, где будет спокойнее. Он признается, что до сих пор не знает, была ли она в курсе того, что будет дальше, и просто надеется, что нет, не была. В тот злополучный ноябрь они оказались в Мюнхене, близ его юго-западной части. Родители привели их в небольшую, даже тесную, дешевенькую комнату, и она, признается Авантюрин, была даже хорошей и вполне сносной для этого района. Следующее, что помнит Авантюрин, это то, как родители вели их дальше, вглубь этого района, везя за собой два детских чемоданчика. Дальше, в здании, достаточно приличном, относительно других, они что-то подписывали у стойки. Мама плакала, папа подбадривающе что-то шептал ей, а сестра гипнотизировала их обоих взглядом, и, кажется, она была близка к тому, чтобы осознать, что здесь происходит, и поэтому начинала все чаще поглядывать на брата, беззаботно разглядывающего яркие картинки на выцветших стенах. А потом родители просто пропали из поля зрения мальчика. Он отвлекся тогда, когда какая-то грузная женщина с большими светлыми глазами и добрым голосом взяла их чемоданчики в одну руку, а в другую ладошку Какаваши, и повела их куда-то. Он смутно помнит ее речь, но точно знает, что в тот момент он начал судорожно оглядываться назад. На дверь, через которую они зашли и от которой удалялись все дальше. В которую, видимо, вышли мама и папа. Авантюрин делает глубокий вдох и невольно ежится, но на вопрос Веритаса о том, хочет ли продолжать, быстро отмахивается, говоря, что раз начал, то уже закончит, ибо все равно им обоим уже все предельно ясно относительно друг друга. Зима уже, кажется, наступила к тому дню, как за братом и сестрой пришли. Тогда они оба уже знали, что находятся в детском доме, осознали, что родители больше не придут, и что сделали они это намеренно, а не зашли не в ту дверь. А в тот декабрьский день, кажется, один из его первых, та милая грузная воспитательница повела сиблингов вместе с их чемоданчиками на выход, ободряя их, говоря, что нужно радоваться. Сестра тогда стала совсем угрюмой и молчаливой, но с братом и этой воспитательницей была достаточно искренней. Поэтому и она, и Какаваша очень долго прощались с женщиной, к которой успели немного привязаться за то время, пока с каждым днем очередные новые плохие мысли заполняли их маленькие детские головы. А в приемном помещении их ждал мужчина лет так тридцати семи, среднего роста, немного щуплый и бледный, но смотрел по-доброму, когда присел перед детьми на корточки, представившись Астором. И этого хватило, чтобы вызвать у пятилетнего мальчика хорошее первое впечатление. А вот сестра его не была открыта к новым знакомствам. Тем не менее, чем дальше Астор уводил ребят от детского дома за ручки, тем скорее менялась его эмпатичная физиономия, а вместе с ней и ухоженность зданий вокруг. — В общем… — Авантюрин на мгновение закрывает лицо руками, а затем проводит ладонями по волосам, убирая их с лица и поднимая его к потолку. Он не переживал все эти моменты так тщательно и глубоко уже давно, и с каким же колоссальным трудом ему это удавалось сейчас. — В притон нас привели, где еще детей таких было около трех. Или четыре, я плохо помню. Вещи свои мы как-то больше и не видели, а те импровизированные кандалы, которые ты упоминал, снимались.. ну, раз в год? А детей растлили как могли. И накачивали, если противились, и вязали, как уголовников, ну и, сам понимаешь, на удар не скупились. — Авантюрин снова делает паузу, сцепляя руки на задней стороне шеи в замок, издав прерывистый выдох. Он очень благодарен Веритасу, что он в эти моменты не задает какие-то вопросы, не бросается ободряющий и репликами и речами, даже не двигается. Потому что пауз было много, столькими словами поддержки не напасаешься, да и не к месту они уже, как кажется Авантюрину. Рацио же и вправду шелохнуться боялся в такие моменты резкой тишины. Во рту у него пересохло от картин, которые рисовало дурное воображение, темные густые брови болезненно сведены к переносице, а губы поджаты чуть ли не до треска. Он готов поклясться, что каждая его кость, особенно позвоночник, начала гудеть от повисшего напряжения. — Ну и тату эти портачные нам там же сделали, почти сразу. Я так и не понял, зачем оно, кроме как постоянное напоминание о Какаваше. — Авантюрин очень внезапно упоминает о себе в третьем лице, разведя локти в стороны и открывая татуировку. Он не углубляется в подробности больше. Только мельком упоминает, что людей в этом самодельном борделе было немало, и приходили они туда только за одним. И всегда одни и те же бородатые лица, одна и та же бессвязная пьяная, угашенная речь, одни и те же действия изо дня в день, те же драки и ссоры из-за хранящегося на полках «золота», и только их количество в сутки менялось. — А потом настал день икс. И я не про твое появление. — Тут Авантюрин снова замолкает ненадолго, а к последнему произнесенному им слову голос задрожал от кома в горле. Спустя несколько минут он рассказывает, что тогда ему уже было десять, а сестре шестнадцать. Какаваша справлялся в том месте только благодаря ей, а она — благодаря ему. И даже матрацы их валялись рядом, а сестренка, когда была пора ложиться спать, сквозь боль, которая преследовала всех детей там ежедневно, сдвигала их матрацы друг к другу, чтобы спать вместе. В этот момент глаза Авантюрина слезятся сильнее, он начинает чаще дышать, а голос становится тише и неувереннее. Очередной «рабочий» вечер окончился бурной дракой. Почти все мужчины, включая Астора, с трудом стояли на ногах, все грязные и пьяные, сорвались за какую-то мелочевку с полок. Крики и оры загнали всех детей в один угол, а обессиленная сестра Какаваши, не в силах уже потянуть за собой эти прикованные гири, только шугалась на пол метра туда, на пол метра сюда от вопящего клубка мужчин, который перекатывался дракой по всему помещению. Дальше цепь ее просто не пускала. Клубок переместился к ряду тяжелых древних шифоньеров, доверху забитых проводами и прочим хламом, сделанным из меди. Миг, и раздался крик крупного мужчины, вписавшегося спиной в такой шкаф. Еще одно мгновение, и Астор начал зло кричать на этого мужчину, видя, как шифоньеры падали один на другой, сбивая следующий на манер домино. Какаваша успел только проследить за ними взглядом и громко охнул, плотно зажав себе рот руками. Вся его усталость и вся эта боль испарились в ту секунду, как он увидел, пожалуй, самое кошмарное зрелище в своей жизни, и все то, что делали, делают и будут делать посетители этой заброшки с этим не сравнятся. Десятилетний Какаваша с нарастающим хрипом и кашлем неотрывно глядел на то, как последний шифоньер, прижатый предыдущим, с хрустом, несвойственным дереву, упал на его сестру. В этот момент все дети закричали, Какаваша бесконтрольно разрыдался, наблюдая, не в силах отвести взгляд, как из под темного дерева стремительно вытекает лужа крови вместе с красно-розовой кашей. Шкаф упал на четырнадцатилетнюю девочку чуть ниже груди. Еще несколько секунд ее не размазанное по бетону тело вяло тянулось к матрацам, дрожало, глаза были распахнуты в ужасающей агонии, а рот разинут в немом вопле. Светловолосая голубоглазая девочка через несколько секунд перестала подавать признаки жизни, а ее младший брат оцепенел, иногда громко всхлипывая и ощущая, как беспрерывным ручьем бежали слезы по его щекам. Злосчастная гиря стояла рядом, обрызганная кровью. Авантюрин выпалил это на одном дыхании, тараторил, как мог, опережая свое дичайшее желание расплакаться и одновременно с этим нагнетающую злобу. По щекам его одна за одной стекали слезы, которые он уже в течение своего рассказа упорно вытирал тыльной стороной ладони. Руки бессильно лежали на столе, а спина впервые за все это время согнулась. Веритас сидит, закрывая себе рот рукой от ужаса, а его привычно расслабленные полуприкрытые глаза распахнуты до предела. У него впервые не было слов. Вообще никаких. Даже нецензурных. Никогда в жизни он, даже на своей работе, не встречал чего-то более.. возмущающего. Пугающего. — А эти мужики даже не посмотрели в ее сторону, снова ударившись в ссору. — Авантюрин громко всхлипнул, прокашлявшись и взглянув на Рацио. Обоим, видно, было тяжело дышать от услышанного, от сказанного. Авантюрин только вытирает лицо ладонями, снова нервно поправляя волосы. Спину выпрямить не получилось. — А дальше.. ну, ты знаешь. — Он сглатывает снова накативший ком, унимая предательскую дрожь в голосе. Тщетно. — Так продолжалось еще шесть лет, а потом мы с ребятами провернули нехитрую схему, когда поняли, где хранятся ключи. Астор тогда совсем поплохел, я вытащил связку, открыл замки на гирях остальных, снимал уже свою, а он проснулся. Ребята дали дёру, как могли. Признаться, ходить первое время было тяжело. — Он наконец смотрит в глаза Веритаса, постукивая пальцами по столу. — А я толкнул его с лестницы, когда он рванул за ними. Там он и умер. Я набрал с его телефона вас. Авантюрин с тонкой улыбкой хмыкает, вспоминая, как долго он тогда крутил эту кнопочную раскладушку в руках, гадая, куда ему жать, чтобы хоть что-то с ней произошло. А номер экстренной службы там был самым первым в телефонной книжке, поэтому и гадать не пришлось. — Ты? — Голос Веритаса дрогнул, — Полиция решила, что он упал под действием веществ. — Я, ну, подтолкнул. — Авантюрин пожимает плечами, снова вытирая остатки слез с лица. По его взгляду сейчас впервые читалось, что он насильно тянет улыбку и непринужденность, а сам с трудом справляется с режущей по сердцу болью. — Он и вправду под чем-то был. Он всегда под чем-то был. — Повторяется он. — Менты меня прям на месте допросили, и я сказал, что он упал сам. Они еще долго совещались, осматривая помещение, и говорили что-то о "Семье". Это местная мафия, промышляющая всем, чем только можно. Мне сказали идти на все четыре стороны и не светиться. В эту секунду Веритас перестает слушать, о чем говорит Авантюрин, и только отмечает, что тот, несмотря на указ полицейских, все же светится. Он вырос, набрал вес, похорошел, расцвел и стал лучше версией себя. И если бы не тату, Рацио ни за что бы не узнал того еле живого мальчонку Какавашу в гордом и роскошном Авантюрине. — В итоге я повытаскивал деньги с их заначек, с них сделал себе поддельные документы, и.. вот, я здесь. На работе у меня, правда, имя совсем другое. — Завершая, Авантюрин глубоко вздыхает и, слыша эту тишину, спешно добавляет с долей неловкого осадка. — Как-то так. Рацио в ту же секунду вдруг выпалил: — Я рад, что ты прислушался ко мне тогда. Авантюрин даже опешил, раскрыв рот. Он улыбнулся, до мурашек на спине Веритаса искренне. — Какаваша остался гнить в тюрьме, а Авантюрин — лучшая версия меня. Поэтому я и не озвучивал свое имя в группе. В тот роковой осенний день восемь лет назад он выбрал свою свободу и получил ее ценой всего. — Спасибо, Док. — Авантюрин протягивает Веритасу руку, и тот впервые пожимает ее в ту же секунду, крепко и без раздумий. — Я здесь благодаря тебе. — Ты здесь благодаря себе. — Рацио еще с несколько секунд крепко держит Авантюрина за руку, глядя ему в глаза. И тот смотрит в ответ, улыбается от всего сердца и благодарно. По-хозяйски Веритас поднимается со своего места, и, прихватив их кружки под вопрос, хочется ли Авантюрину еще чаю, включает чайник кипятиться, оставшись стоять у кухонной столешницы и оперевшись на нее бедрами. Авантюрин оборачивается к Рацио, складывая руки на спинку стула и кладя на них голову. Сейчас он остался в небольшом замешательстве от своего внепланового откровения, хотя, справедливости ради, в какой-то момент мысль о таком исходе все же проскользнула в его голове. Он первый раз всецело выговорился кому-то, и все еще не до конца понимал, почему этим кем-то стал Рацио. Наверное, если бы не это обстоятельство, он бы и не делал этого вовсе. Авантюрин помнит этот размытый временем образ кудрявого парня с каштановыми волосами и в медицинском халате, стоящего на разбитом балконе, и сравнивает его с тем выросшим, окрепшим Рацио перед собой, из-под темно-фиолетовых волос которого пробиваются каштановые корни и понимает, что укладка все та же. Он спешит сделать небольшую ремарку прежде, чем Веритас покинет его квартиру. — Только никому. Даже Леночка этого не знает. — Разумеется. — Кивает Док еще до того, как Авантюрин закончил второе предложение. И он мог понять его настороженность в этом плане. Теперь это их общий секрет, получается? — А под каким именем тебя тогда кличат там, в офисе? — Интересуется он, наливая в кружки с пакетиками чая воду, когда чайник щелкнул после закипания. — А тебе все и расскажи. — Авантюрин, кажется, собирался стравить еще какую-то шутку в довершение этой, но тут его телефон завибрировал, и он торопливо берет трубку, садясь на стуле ровно. — Курьер приехал, через минутку позвонит в дверь. Веритас кивает и возвращается к столу с чашками, а Авантюрин, наоборот, встает, выуживает из выдвижной полки столовые приборы и кладет напротив их мест за столом. Через эту самую минутку в домофон как раз позвонили, и он поспешно открыл дверь курьеру, а еще чуть погодя встретил его у квартиры. Авантюрин две недели назад, а тем более еще в начале июня, ни за что бы не подумал, что именно с Рацио он первым из всей группы проведет такой душевный день. Получив большой бумажный пакет в руки и поблагодарив курьера, он вдруг чувствует приятное ощущение баланса, несмотря на разразившийся в душе хаос всего несколькими минутами ранее. Отобедав, они переместились в гостиную, где Веритас справедливо поделился своей историей, в которой драматизма тоже хватало, но, благо, обошлось без всяких крайностей. И за это Авантюрин тоже был очень благодарен. В конце концов, ему было приятно осознать, что Рацио открылся в ответ. Кружки с чаем переехали в эту комнату вместе с ними, как, в прочем, и тарелка с выпечкой, принесенной Веритасом. Так они и просидели на широком диване, попивая чай, разговаривая. Рацио долго дискутировал сам с собой по поводу своей работы, когда Авантюрин его о ней спросил, а тот собирал пазл и внимательно слушал. Ему на самом деле было это все очень интересно. Интересно знать, какой была жизнь и как она сложилась у того, кто когда-то повлиял на твою собственную. Авантюрин, внимательно разглядывая тщательно разложенные детальки на столе, с приятной пустотой в голове внимал чужому монологу, даже наслаждаясь им. Позже и Веритас к нему присоединился, отметив, что пазл — это хороший способ снятия стресса и концентрации внимания. И он понимал, почему именно пазл так завлекал Авантюрина. Понимал и отчего-то в глубине души радовался за Какавашу. Наверное, тому, что он не разделил участь своей сестры, уснувшей в той адской колыбели, или Астора, которого погубил слишком длинный процесс саморазрушения. Тому, что он теперь Авантюрин. Князь, кстати, компанию Веритаса тоже очень полюбил. Настолько, что Авантюрин этому даже возмутился. И, провожая гостя уже вечером, он не смог не заметить, как то же самое делает его кот. После ухода Дока Авантюрин до самой ночи пребывал в подвешенном состоянии, и мысли, путавшиеся так быстро, не отвлекали даже голоса с плазменного экрана. Очень много всего его беспокоило, что касалось сегодняшнего дня, наверное, почти такого же судьбоносного, как тот ноябрьский, но в одном он был почему-то почти безосновательно уверен: он доверился правильному человеку сегодня. А что делать дальше с этой определенно особой связью, Авантюрин предпочел не думать.