Притворщики

      

А есть четвёртый вариант.

      

Он интересный. Он самый интересный.

      

Бросить их всех. Скрыться.

      Это всегда начинается так. Со стойкого ощущения, что ты есть, и разочаровывающего понимания, что вокруг нет ничего. Укалывающее предчувствие, пронзающее дико даже не смотря на то, что этого на самом деле не существует. Просто подначка твоего собственного разума. «Всё хорошо» – ласково шепчет он тебе, укрывая спасительной темнотой. «Ничего не происходит. Наслаждайся покоем». И она вновь верит, упуская из рук ту единственную ниточку настороженности, спасающую от падения в бездну. Каждый раз забывает, что в том и суть.       В том, что ничего не видно.       Приглушённый ропот чьих-то взбудораженных голосов проявляется в голове медленно, как нарастающая на виниловом проигрывателе пластинка. Она по инерции протягивает руки в стороны, но вместо толстых стенок хватает пальцами только землисто холодный воздух – руки прошибает дрожь, пока спину теплит что-то мягкое. Сердце в томительном ожидании сжимается.       Что-то не так. Что-то подозрительно точно изменилось.       Она пытается встать, и осточертевшая темнота вдруг исчезает. С век спадает тяжесть, по глазам бьёт яркий солнечный свет. Щурясь, та в недоумении устремляет взгляд ниже – туда, где среди множества красных и белых цветов, лозами обвивающих её ноги, игриво поблёскивают две упавшие золотые монеты. «Как это глупо» – думает, незатейливо подцепляя одну из них пальцами, – «монеты кладут на глаза только мёртвым». Слышится звук – кап, кап. Несколько капель падают и разбиваются о твёрдой металл. Она поднимает голову вверх.       Длинная яма, стремящаяся все дальше от небес. Шипеньем старой поскрипывающей музыки склоняющиеся над ней размытые силуэты: она пытается разглядеть хотя бы одно, но стоит только попытаться, как те тут же растворяются, ускользая от её понимания невнятной туманностью. Только их глаза – ясные, раздосадованные, печальные – горят от соли, заливают всё вокруг своими слезами. Размокающую грязь под ногами, яму, в которой она сидит.       Нет. Нет, не яму.       Она оборачивается назад, срывая лежащие под собой цветы – за ними оказывается мягкая белая обивка. Судорожно рвёт и её, копая глубже, дальше. Сломанные ногти царапают твёрдое лакированное дерево. Она застывает, медленно убирая в сторону летящий пух. Деревянные дощечки, сделанный на заказ похоронный гроб. То, что они делают – это заливают слезами её могилу.       – Что вы творите? Я ведь жива! Эй! – в отчаянии кричит она, порывисто вскакивая со своего места. Ноги тут же пронзает резкая, нестерпимая боль – с горестным стоном та падает обратно, приземляясь в кучу сорванных цветов. Поджимает к себе голени, смотрит на перерезанные, залитые кровью пяточные сухожилия. Старательно сдерживает рвущиеся наружу слёзы – ни за что не будет рыдать вместе с ними! – и вновь устремляет взгляд на толпу. Пробует кричать, вставать, пытаясь привлечь внимание, в итоге лишь безуспешно падает обратно. Её никто не слышит. Толпа, будто назло, начинает плакать с ещё большем усердием, стоит в эту какофонию их вымученных страданий влиться заунывной проповеди священника:       «Дорогие семья, друзья… В этот печальный день мы собрались здесь вместе с Господом, чтобы почтить память…». Его голос громыхает, перебивается помехами, скользит от высокого тона к ужасно низкому и обратно. Горло сжимает тяжесть несорванных криков – она притихает, не дёргаясь даже когда церемония захоронения начинает маячить в небе тяжёлой крышкой гроба, заслоняющей солнце. Закономерно, что в конце концов всё приходит к тому, чем и должно было быть изначально: голоса исчезают – становится тихо. Темно. Тесно. Пространство меняется, извращённым образом изгибая себя так, как ему удобно. Она бьёт кулаками по крышке гроба, упирается в него ногами, тихо воет от осознания собственной бесполезности и никчёмности. Невыносимо тщетно. Какой в этом смысл? Это никогда не помогает.       Никогда.       ……       Бз-з-з-з! Бз-з-з-з!       Мэнди открывает глаза.       Старенький, потрёпанный временем будильник преданно выполняет данную ему задачу звенеть и своим заливистым дребезжанием тревожить всё вокруг. С недовольным стоном девушка протягивает руку к тумбочке, наощупь дёргая на нём выключатель – в комнате вновь становится тихо. Она заползает обратно под одеяло, сладко кутаясь от промозглого утреннего холодка в нагретую ткань. Как оно и бывает, вставать куда-то утром не хочется вообще, особенно, когда за окном ещё толком не рассвело и так сильно хочется спать. Она опрометчиво лелеет надежду урвать хотя бы несколько минут приятной дрёмы, пускай и знает, что во второй раз точно не уснёт.       Разрезая тишину, по секундам отсчитывают время заведённые часы. Мэнди, признавая своё поражение, открывает глаза и переворачивается на спину, лениво принимаясь рассматривать белый потолок. Обрывки ещё одного нелепого сна мелькают в голове странными образами, тревожащими и без того изъеденное сомнениями подсознание. Гроб, солёная вода, безликая толпа, яркие красные и белые цветы. Чуть стоит задуматься о них, сразу начинает болеть голова. Не думать не получается. Жалуется… Уже и забыла, каково это – переживать кошмары.       Плохо, что нет снотворного. Мать тоже страдает бессонницей, а после того, как Крайтон обзвонил всех родителей и сообщил о случившемся в школе, вообще стала походить на призрака: ночью шарахается по всему дому, постоянно шепчет молитвы под нос и практически не вылезает из ванной – даже за таблеткой по-тихому не пробраться. Мэнди помимо своего наказания ещё все выходные пришлось выслушивать её бесконечные нотации о вреде наркотиков и сопутствующей дороге в ад, да и отца она тоже достала. Как заведённая пластинка: «Плохое место, столько ужасных вещей, надо скорее переезжать». Тот послушает, помолчит, а после даст неизменный – такой же, какой был сказан десятки раз до этого – отрицательный ответ. Редкий случай, когда его дочь осталась с ним согласна.       Новость о произошедшем, стоит сказать, будто бы уничтожила те крошечные остатки семейной атмосферы, делающую из их коробки с крышей подобие дома. Случай наделал много шуму – Мэнди может судить хотя бы потому, что лично видела, чем закончилась веселая Хэллоуинская вечеринка. Как ослабевшее тело Биби грузили в машину скорой помощи, а техник в срочном порядке вводил ей кислород и налоксон. Видела: мертвенно белое лицо, посиневшие губы, пугающую безвольность. Незатейливые соревнования на выпивку, спустя два часа – больничный стационар. «Она ещё жива» – продолжал упорно повторять рядом кто-то из учеников.       Мэнди тошнило. День, имеющий все предпосылки стать лучшим в её жизни, на глазах трескался и покрывался наркотическим ядом. Достойное сказки начало – с побегом, платьем, новыми знакомствами и пьяными играми – родилось, только чтобы прийти к гнусному, своей безобразностью рвущей душу концу. Она не могла сомкнуть глаз все выходные, мучая, маринуя себя этими бесконечными рассуждениями, что своими противоречиями вызывали ненавистную двойственность чувств. Радость, злость, страх, стыд, огорчение, и ещё одно, щемящее, крепко стягивающее под сердцем, которое Ханбок так и не смогла распознать. Особенное – с тонкими длинными пальцами, острым кадыком и запахом дыма…       «Пора вставать» – думает девушка, откидывая в сторону тёплое одеяло. Часы показывают двадцать минут седьмого. День начинается.       В конце концов, если это игнорировать, оно исчезнет.       Утренняя рутина позволяет отключить голову, забываться в обыденном, скучном и структурированном. Мэнди просыпается под холодным душем, чистит зубы, наглаживает школьную одежду – блузку и чёрные штаны, – запихивает в рюкзак тетради и конспекты, собирает волосы. Подумав, вместо привычных хвостиков закалывает на голове крабик. Комната медленно светлеет. Окна покрываются слабым инеем, деревья за прозрачным стеклом кусает суровый морозец, а по земле, целуя грустное серое небо, стелется плотный ноябрьский туман. Тепло закончилось, дальше будет только зима. Она бы правда хотела обрадоваться скорому Дню Благодарения или Рождеству, но даже не может заставить себя.       С нижнего этажа доносится невнятный бубнёж телевизора. Девушка старательно спускается по лестнице так тихо, как только может – каждая вторая ступенька ужасно скрипит, а она не идиотка, чтобы привлекать внимание родителей, в это время по обыкновению пьющих на кухне свой горький кофе. Когда главное испытание остаётся позади, Мэнди с облегчением принимается доставать из шкафа верхнюю одежду. Нашаривая рукой шарф, лежащий на верхней полке, тянет его на себя и случайно задевает несколько висящих рядом пустых вешалок – те с громким стуком падают на пол. Она досадливо прикусывает язык.       – Кто там? Мэнди? – раздаётся из глубины кухни мамин голос. Мэнди кричит в ответ что-то невнятное, без энтузиазма начиная прибирать образовавшийся беспорядок. Совсем скоро в дверном проёме показывается Линда – большая меховая шуба, прячущая за собой маленький женский силуэт, и шапочка, скрывающая вьющиеся светлые локоны. Сбитая с толку Мэнди тут же встречает её встревоженные обвинения: – Подумать только, я даже не услышала, как ты встала! Думала, ещё спишь. Почему не поздоровалась? Не позавтракала?       – …Думала, вы заняты, не хотела беспокоить. Есть тоже не хочется, – она старается быстрее сменить тему. – Вы куда-то собираетесь?       – Хм, – мимолётом оглядывает женщина свой наряд. – Хочу сходить в церковь, помолиться. Ты очень вовремя встала. Не хочешь сходить со мной?       – Мне в школу надо, – вяло отмахивается девушка. – Возьми с собой отца.       – Он уехал на срочную заявку, его до вечера не будет. Ничего, мы недолго. Подожди, я только схожу за сумочкой…       Мэнди смотрит, как мать шустро взбирается по лестнице на второй этаж и, вздыхая, тихо выходит за дверь.

・┆✦ʚ♡ɞ✦ ┆・

      «ШЛЮХА»       – подтёкшим красным баллончиком выведена на школьном шкафчике обидная надпись. Следы краски выходят и на другие, соседние, но писавший любезно помечает именно шкафчик Мэнди изрисованными карикатурными фаллосами и матными ругательствами. Ханбок уже по привычке игнорирует косые взгляды, оценивающе проводя по шероховатой поверхности пальцем – на подушечке остаётся яркий след. Отлично, краска пока не схватилась. Если она прямо сейчас побежит за каким-нибудь едким растворителем, то ещё сможет это оттереть – у миссис Свомп, кажется, лежал один в кладовке. Хорошо, что времени до звонка ещё полно, она–       Она стискивает зубы, со злобой размазывая «Л» и «Ю» кулаком – внешняя сторона ладони моментально становится красной, в то время как у букв лишь слегка расплывается контур. Злоба пронзает знакомо и резко, в висках остро пульсирует лишь один вопрос: почему? Почему она терпит? Почему думает об этом так буднично, почему воспринимает, как должное? «Ого, меня достают, пойду возьму бутылку Bar Keepers Friendи смою все следы своего страшного позора, потому что именно так и работает чёртов буллинг» – когда это стало её девизом? Что мешает защитить себя?       Ты знаешь, что. Ты знаешь, когда.       Нет. Всё под контролем. Главное – вовремя остановиться.       Морщась, Мэнди встряхивает испачканную ладонь, как если бы трогала грязь. Она твёрдо решает разобраться с этим позже, и ей даже не обязательно лезть на рожон. Просто проявить… креативность. Пожаловаться Крайтону, например – хотя снова появляться в кабинете директора нет ни сил, ни желания, слишком уж часто в последнее время она там была. Но всё это можно обдумать потом, надпись в любом случае придётся стереть первым делом.       Ханбок знает, что всё нужное лежит в кладовой миссис Свомп – ещё одно место, куда совершенно точно не хочется тащиться утром понедельника перед началом занятий. Радует только, что в это время там практически никого не встретить.       Каморка ожидаемо оказывается закрыта, и девушка, пожалуй, слишком свирепо бьёт по ней кулаком несколько раз. Она мрачно осматривает коридор, переживая, как бы не пришлось искать уборщицу по всей школе, но тут щёлкает задвижка замка, а из-за дверного проёма выглядывает как никогда нужная миссис Свомп. Мэнди расцветает, кажется, за всё время их долгого знакомства впервые радуясь совместной встречи, но дорогая сердцу подруга похожих чувств явно не испытывает:       – Опять ты? Чего пробиваешься? – грубо выплёвывают та вместо. – Ваше наказание закончилось, проваливай.       – Я знаю, – не обижается Ханбок, едва успевая подставить носок туфли в проём закрывающейся двери. – Мне бы ведерко, моющее средство – Keepers Friend или Krud Kutter, если есть. Щётку, тряпку, перчатки. Я всё верну.       – Ничего не дам, – вредничает женщина, не впечатлённая её искренними заверениями, – иди отсюда.       – Я сама могу взять, – упорствует она, твердолобо намереваясь зайти в каморку. – Вы только… Пустите меня…       Своевольная попытка Мэнди проскользнуть внутрь встречается неожиданно жёстким сопротивлением: бледная, будто бы чем-то встревоженная миссис Свомп просто резко отталкивает её от себя. Обескураженная, она делает несколько шагов назад и даже не может заставить себя разозлиться. В голове вспыхивает диссонанс – вообще-то её, в отличии от того же Честера, доступ к кладовке которому всегда был закрыт, пускали всегда и без всяких возражений. Она вполне справедливо полагала, что пользуется у ух местной ведьмы хоть каким-то уважением, но неужели ошиблась?       – Вот настырная! – сердито восклицает уборщица, чьи щёки вмиг покрываются цветастыми бордовыми пятнами. Девушка было из принципа хочет броситься отвоёвывать своё моющее средство снова, как её разгоряченный пыл быстро остужают: – Хорошо, хорошо! Стой здесь, я принесу. Эти грёбаные дети…       Небольшая щель, через которую всё это время разворачивался их прекрасный диалог, с громким ударом захлопывается. Короткое одиночество Мэнди разбавляет только шум безымянного шарканья и чужого недовольного бубнежа, доносящегося с другой стороны. Когда миссис Свомп снова приоткрывает дверь, то всё с той же непрельщаемой миной протягивает ей ведро, подмигивающее болтающимся там моющим средством. Девушка со скепсисом принимает подачку, внутренне задаваясь вопросом, достаточно ли эта химия сильная, чтобы отмыть её шкафчик.       Ну, даже если и нет, ей не дают шанса возразить:       – Не вернёшь – уши намылю, – напоследок говорит женщина, прежде чем с концами укрыться в своём бетонированном убежище. Гостеприимно щёлкает засов замка – Мэнди фыркает, бормоча, что было бы, что возвращать, показывает двери средний палец и уходит.       …Тем не менее, не дальше, чем надеется бы уйти. Где-то чуть дальше перекрёстка трёх коридоров, когда Ханбок, всё это время занятая изучением состава какого-то безымянного очистителя, вдруг не понимает, что помимо него в её ведре, в общем-то, ничего больше и нет. Что старая маразматичка не то, что забыла положить ей щётку – она даже сраные перчатки не кинула! Ведь это, очевидно, очень оздоровительно мыть что-то голыми руками, выжигая себе руки химией! Гарантируемое обновление кожи! До мяса, правда, но ничего страшного.       Кипя от негодования, Мэнди бросает ведро посреди коридора и мчится обратно. Она ведь на самом деле так старалась – по крайней мере, пыталась – быть с их школьной уборщицей милой. Даже если не милой, то хотя бы уважительной! Она не была Честером, который за глаза и в глаза материл её на каждый лад, она усвоила урок и ожидала, что к ней будут относиться с большим почтением, но хер там плавал! Некоторые люди заслуживают исключительно такого же скотского обращения!       Миролюбивый вид двери, ведущей в кладовую, только сильнее подстёгивает желание Ханбок выбить её с ноги. Она подлетает ближе, готовясь обрушить на жалкую древесину весь запал своей страшной обиды, прикреплённой отборной бранью и немилосердным барабанением1, но невольно опешивает, растеривая весь свой запал, когда дверь резко пронзает приглушённый крик:       – Ты не записывала?!       За криком, как после хлёсткого удара молнии, следует почти осязаемая, наэлектризованная тишина. Пространство тревожно застывает в ожидании ещё одного, такого же громкого и разрушительного, переходящего в страшную ссору, но его не случается. Голос, будто бы стыдливо испугавшись своего этого импульсивного порыва, в противовес всему резко замолкает. Раскалённая до предела атмосфера успокаивается, оставшийся осадок медленно реконструируется в сожжённые чувствами слова – осторожно ступая по виниловому покрытию, Мэнди прислоняет ладонь к двери и завороженно прислушивается к едва слышному шёпоту, доносящемуся изнутри:       – …Единственное, что я от тебя просил, единственное…       Тихий, сломленный шелест говорящего ожидаемо быстро оказывается перебит нетерпеливыми, скрипучим возгласом миссис Свомп:       – Их всех на день по несколько штук, я тебе что, печатная машинка? – выдержав паузу и чуть поумерив тон, она добавляет: – Не было её ни разу, ясно?       – А друзья были? Знакомые, враги? Всех помнишь?       – Да какая разница? – девушка представляет, как женщина сейчас в своей излюбленной манере демонстрировать пренебрежение пожимает раскатистыми плечами. – Она общается с этими нариками, на них всё и повесят. Мы не при чём.       Недвусмысленная запинка. Убедительная гарантия, кажется, действует на желающего это самое обещание получить – он раздумывает необычайно долгое мгновенье, в течение которого Мэнди до боли задерживает в лёгких воздух, стремясь не выдать своё присутствие неровным, прерывистым дыханием. Она знает, что миссис Свомп такой человек, который умеет убеждать и внушать – не манипуляциями, а своей твёрдой уверенностью во всём. Как жаль, но даже её не хватает, чтобы успокоить чужое наплывшее отчаяние:       – Нет. Они расскажут. Они обязательно расскажут. Я всем им продавал, и ты тоже…       – Только не ной, – могла бы разочарованно поморщиться уборщица.       – Они не успокоятся. Полиция будет допрашивать всех до тех пор, пока кто-нибудь не расколется. Копать, пока не найдут, на кого повесить вину…       – Если бы это были мы, – вдруг говорит миссис Свомп. – Эта девочка бы уже была мертва. С рецептурными таблетками не шутят и не мешают их с синтетическим говном. Она глупая, она будет молчать. А молчит она – молчат и все остальные.       Бесчувственные слова эхом отдаются в голове Мэнди. Миссис Свомп буркают что-то в ответ, но девушка в прострации пропускает весь смысл многозначительно сказанного. Разум настойчиво умоляет напрячь слух и прислушаться, ведь это может быть важно, но собственное тело, будто бы действуя отдельно от головы, не подчиняется даже такому простому приказу. Внезапно вернувшаяся утренняя тошнота вынуждает медленно отойти от двери, будто бы та на самом деле может её сожрать. Несколько тихих шагов в сторону, и она убегает, не оставляя позади себя ничего, что напоминало бы о собственном когда-то важном присутствии.       Неровный узор школьных стен пролетает перед глазами, как в ускоренной киносъёмке. Сердце бешено колотится в груди, ноги самозабвенно несутся прочь от вмиг опротивевшего места, и не является ли это наибольшим показателем того, что всё услышанное Мэнди только что ей совершенно точно и явно не понравилось? Хотя нет. Испытываемое ею разочарование, вероятнее, заключается не в этом абстрактном «всём». Не в том, что каждая замеченная ранее опрометчивая деталь теперь складываются в одну общую, понятную картину, объясняющую большинство здешних странностей. Не в продажности миссис Свомп, работающей курьером, не в рецептах, что лежат у Пайпер в шкафу, не в Биби с передозировкой, не в системе, обеспечивающей подростков наркотиками, только…       Убегая, Мэнди спотыкается об оставленное в коридоре ведро, и это оглушительное столкновение наконец выводит её из транса. Яростное отрицание встречается с правдой – горькой и колючей. Она понимает, что готова принять это. Принять всё, кроме того, что этот сорванный, тихий, знакомый голос принадлежит самому не подходящему на эту роль человеку, который никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был оказаться в кладовой их школьной уборщицы. Маленькая, лишняя, ненужная переменная.       Она отказывается принять тот факт, что Гас замешан во всём этом.       Мэнди порывисто выдыхает и с размаху хуярит стоящее рядом ведро по твёрдому железному боку – то звучно отлетает в сторону, пугая проходящих мимо учеников, воззрившихся на неё, словно на сумасшедшую, и грустно продолжает катиться по полу.

・┆✦ʚ♡ɞ✦ ┆・

Для Аманды Ханбок есть несколько выверенных способов, помогающих справляться с творящимся вокруг беспорядком. Амбассадоры её личного спокойствия, две противоположные крайности, в которые она бросается всякий раз, стоит остаткам здравомыслия оказаться на грани самоликвидации: насилие и анализ. Что-то угрожающее, опасное или заставляющее нервничать нужно либо ударить, либо попытаться осмыслить – такое вот жестокое кредо.       Тем не менее, в своей прошлой жизни на Смолл-Таун-Драйв именно первое помогло ей довольно долго оставаться на плаву, не превращаясь в очередную сдохшую рыбку из отцовского аквариума. Ключевое слово – «довольно долго», потому что те времена закончились, так и не приведя ни к чему хорошему. А белое стерильное место с прозрачными, отдалённо похожими на людей оболочками, объясняющими ей, как правильно выполнять дыхательные упражнения или мышечную релаксацию, насильно вдолбили в подкорку второе: делай что хочешь, только ничего и никого не бей.       Легко сказать. Пускай всё шло к тому, чтобы она таки притупила свой побуждающий бросаться на других людей гнев, Мэнди рьяно сопротивлялась любым внутренним преобразованиям. Лишиться своего единственного защитного механизма – особенно тогда, когда весь мир обратился против неё, а сама она потихоньку ехала крышей – казалось наказанием, страшнее смерти. Но выбора не было, и тогда ей на помощь, заменяя насилие, пришёл холодный, структурированный анализ. До смешного простая логическая цепочка: это непонятно, соответственно, опасно. Это нужно объяснить. Понятное – не страшно. Конец.       Звучит удобно, но пустая голова и отстранённая наблюдательность совсем не помогли Мэнди конкретизировать свои чувства, подавляя их, заглушая. Всё привело к тому, что сейчас, стоит этой накопленной лавине из тревог, злости и переживаний дойти до точки кипения – а такое рано или поздно случается всегда – то её действия приводят к просто ужасающим, катастрофическим последствиям.       И знаете, с этим, в принципе, можно было бы жить. Имеющаяся в наличии основа – её мысли и убеждения, построенные на совершенно ином, чем просто деспотия и прагматизм – согревала бы знанием: «Ты не это, ты гораздо глубже». Но Мэнди вдруг поняла, что теперь даже сама себе не может ответить на вопрос, какая она в действительности. Злая и безжалостная, холодная и циничная – будто в самом деле только два этих деструктивных качества определяют её, как человека, и за ними больше ничего нет. Если бы было, она, вероятно, пыталась перекроить себя, исправить, вытащить то хорошее, что ещё осталось на дне собственной самости, но Мэнди этого не делает. Причина в том, что тёмные, гордые желания её сущности просто не хотят, чтобы она менялась? Или потому, что боится?       Верно. Страх.       Что одно, что другое, всё берётся из первопричины. И никогда Мэнди не смела признавать это чувство – ни в других, ни в себе, но то росло в ней так долго, что избегать или игнорировать его дальше уже просто не представляется возможным. Попробуйте игнорировать то, что болит, когда правда сама лезет наружу, попутно выворачивая и ломая вас наизнанку. Конечно, Мэнди страшно. Невыносимо боязно заглянуть внутрь себя и увидеть, кем она стала, потому что знает: там, в чертогах её души, больше нет Аманды Ханбок шестнадцати лет, проживающей на Смолл-Таун-Драйв и проводящей свои вечера за тихими посиделками в школьной библиотеке, зачитывающейся книжками о захватывающих подростковых драмах и горячечной, кружащей голову любви. Нет той, не успевшей совершить свою роковую ошибку, переехавшую в новый город с новыми, странными людьми и слепыми перспективами. Той, которая не думает о чувствах, не имеющих ничего общего с описанными в романах бабочками в животе, но скручивающих его до состояния дурноты.       Мэнди знает это, по-детски глупо, незрело и инфантильно не желая об этом думать. Постоянная безумная череда наплывающих, как цунами, событий, позволяла дистанцироваться от болезненного определения своего «я» так долго, как только можно. Беспрерывное напряжение стало новой зоной комфорта, которую не хочется покидать, а за ней – почти физическая боль от мысли, что придётся выползти из этого контролирующего, знакомого пузыря. Слишком много потенциальных вопросов. Слишком много сложностей. Слишком много для неё одной.       Поэтому не удивляйтесь, если она сделает это снова.       Разбитые в группки кучки подростков петляют между коридорами, мельком останавливаются возле шкафчиков, и, предчувствуя звонок, торопливо спешат к нужному кабинету. Всегда заполненная столовая и зона отдыха медленно пустеют, фоновый шум ощутимо давит на вскипевшую голову – даже если так, он совсем не перекрывает скользящую между строк атмосферу всеобщего ажиотажа и напряжения. Пойманные ухом обрывки разговоров могут касаться совершенно разных тем, но между ними явственно будет чувствоваться невысказанное «А ты знал, что…», прикреплённое самыми разнообразными порывами – переживающими, осуждающими или злорадствующими.       Возвращаясь к своему шкафчику, Мэнди решительно обходит маячащих перед ней учеников. Её крохотный идеологический кризис, к сожалению, не смог вычеркнуть оставшиеся дела насущные и, что отрадно признать, в теории более простые. Мольбами выпрошенное ведро с бесполезным очистителем она с собой брать не стала, вместо этого оставив его в дамском туалете – как такового резона пытаться отмыть надпись уже нет, всё наверняка намертво засохло (да и чем, если сука миссис Свомп не дала ничего дельного?). Также высока вероятность, что учителя уже заметили нарушение и сообщили об этом Крайтону. Ну, а если нет, придётся ей сделать очередной визит к кабинету директора. Возводим в абсолют правило «чем быстрее, тем лучше», разбираться с этим больше нет времени. Доставания Дона Байерса больше не являются первостепенной задачей – особенно на фоне того ошеломляющего, что перед ней открылось.       У Биби случился передоз. Биби, как выясняется из подслушанного ею разговора, остаётся жива. Местной полиции, по мнению Гаса, наверняка будет интересно, откуда у обычной школьницы Старр Парка доступ к наркотикам. Нет полномочий делать тесты, значит, начнут проводить опросы среди учащихся. А выдадут дети чужую подноготную или нет – кто знает? Тут уже шанс пятьдесят на пятьдесят.       Ещё. В школе продают наркотики. Вопрос: кто? Ответ: неприятная женщина, на попечении которой Мэнди находилась почти всю прошлую неделю, и несовершеннолетний ребёнок, проходящий терапию у их школьный медсестры. Стоит подметить, что только продают, а не обеспечивают, ведь весь их разговор так или иначе крутился вокруг потенциальных клиентов – Биби, как минимум. Но что насчёт поставщика? О, это легко. Пайпер. Точно Пайпер – выписанные рецепты на таблетки и ещё целая куча мусора, хранящегося у неё в ящиках, не даст соврать. Чёртова мразь, эксплуатирующая ребёнка.       И последнее, самое важное. Гас в очень большой беде. Не только потому, что обеспечивает местную школоту всякой дрянью, но и потому, что теперь считает себя укоренившейся частью этой безобразной системы. Он уже не отожествляет себя отдельно от «них», он сосуществует. Как много потребовалось времени, чтобы Гас начал так думать? Сколько месяцев этим занимается? С начала года, или ещё до того, как она перевелась? Знает ли об этом Честер?.. Наверное, нет. Если бы знал, то сделал что-нибудь. Всё-таки, каким бы порой эксцентричным и сбивающим с толку тот ни был, она знает, что он переживает за Гаса, и первым бы полетел выручать мальчика, если бы у того случилась беда. В отличие от неё, Честер сможет до него достучаться. Надо с ним поговорить.       Когда Ханбок подходит к парадной, то с удивлением замечает расположившуюся возле её шкафчика Эмз, залипающую в телефоне. Решила подождать? На губах сама собой расцветает улыбка, которая не гаснет, даже когда Мэнди, проходя несколько метров, оказывается непосредственно рядом.       – Привет, – сдувая со лба прядь, здоровается она.       – Привет. Утро как обычно начинается не с кофе, да? – отрываясь от холодного сенсора, привычно острит Эмз в ответ. Её волнистые завитки волос мягко подпрыгивают, а глубокая чёрная тушь, обрамляющая длинные, закручивающиеся к концам ресницы, гипнотизирует взгляд. Девушка чуть отходит в сторону, позволяя Мэнди вновь лицезреть чужую уничижительную писанину. – Догадываюсь, кто это сделал. Знаешь, наверное, всё-таки не стоит нам разделяться на вечеринках. Я как-то быстро пропускаю момент, когда ситуация накаляется, а ты бежишь за огромным накачанным четверогодкой с бутылкой в руках.       – Это было глупо? – подсказывает та.       – Пиздец как глупо. На что ты вообще надеялась?       Что получится разбить эту бутылку о его ебучую башку. Она бы и сейчас была не прочь.       – Не знаю. Я была пьяной и злой, – пожимает плечами Мэнди, вводя комбинацию на своём несчастном шкафчике, пережившем уже, кажется, всё, что только можно. Пока она складывает нужные конспекты в рюкзак, подруга принимается беспрерывно галдеть на фоне:       – Ну, в любом случае, не переживай об этом. Мистер Зальтц уже всё видел и сейчас, вероятно, бежит жаловаться Крайтону – ототрут быстрее, чем закончится первый урок. Кстати, не выглядишь удивлённой, уже видела? Куда ходила? Опять в медпункт, да? Нет? Ладно, не суть. Все только об этом и говорят, так что ты наверняка знаешь, но я всё равно скажу: Биби-то у нас крепкий орешек! Пока без сознания, но главное, что живая. Хотя что толку – есть она, нет её, тут постоянно какой-то трэш происходит. Копы Старр Парка наверняка со дня на день начнут опрашивать всех, кого тогда видели на вечеринке, а значит, и меня в том числе. Короче, вовремя ты тогда смоталась…       Эмз буквально горит энтузиазмом рассказывать дальше, но пронзительная трель школьного звонка сбивает её с мысли. Она удручённо морщит нос, отрываясь спиной от шкафчика и нехотя поднимая с пола сброшенную до этого сумку.       – Аргх, ну почему у тебя отобрали телефон! Мы бы за два дня столько всего успели обсудить!       Мэнди прикрывает изрисованную дверцу и закидывает потяжелевший рюкзак на плечо. Несмотря на закулисные наркотические игрища – о которых Эмз пока знать необязательно – воодушевление подруги по поводу стабилизировавшегося состояния Биби она очень даже разделяет. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из их окружения вдруг умер таким ужасным образом, да и атмосфера в школе к подобному совсем не располагает – чего только стоит Макс, смерть которой до сих пор стоит у всех на слуху.       – Ещё успеешь наговориться. У нас математика… Вторым, да?       – Забудь про математику, – фыркает Эмз. – Расписание сдвинули, теперь первым уроком у всех будет собрание в хоумруме.       – О нет, – протестующе стонет Мэнди, – ты ведь не серьёзно? Я не выдержу целый час с Чарли в одном кабинете, она меня с ума сведёт!       – Сто процентов. Но у нас не то, чтобы есть выбор, так что… – вздыхает та.       Девушка чертыхается. Она искренне убеждена: едва ли в целом мире найдётся человек, хотя бы отдалённо похожий на мисс Чарли. Мэнди, у которой та ведёт литературу, не понаслышке знает, какой временами экспрессивной, несдержанной и утомляющей может быть эта женщина, особенно, когда сильно распалится. Чего только стоят их долгие словесные противостояния и её слезами выстраданные A с минусами за эссе. «Ma chérie, у тебя полностью отсутствует литературный слух, твой текст не дышит!». Бр-р-р, аж мурашки по коже от воспоминаний.       Что насчёт их собрания… его содержимое наверняка будет касаться Биби, маячить вокруг очередного призыва глупым подросткам не покупать и не принимать наркотики – раздадут брошюры, напомнят про существование психолога, наркологических центров, будут бдеть школьный порядок целую неделю – «Что это у тебя там, травка?», «Вообще-то, это ингалятор» – а потом снова забьют, как и сотни раз до этого. Если бы кому-то действительно было не всё равно, Пайпер и её незаконные махинации бы уже давно рассекретили.       Но в любом случае, Эмз права. И пускай дальше они торопятся попасть в хоумрум, на деле выясняется, что совершенно зря: кабинет литературы, расположенный рядом с библиотекой на втором этаже, оказывается заполнен лишь на две трети всего класса, не включая пропадающую где-то мисс Чарли. Подруги обмениваются недоумёнными взглядами, но пожимают плечами и безропотно идут занимать себе место.       Сначала всё идёт, как обычно. Кто-то тихонько обсуждает произошедшее на осеннем балу, кто-то, в противовес, сотрясает воздух более актуальными проблемами – например, грядущими «профилактическими» разговорами с полицией, – а кто-то, в отдалении от всех, дремлет или доделывает незаконченную домашку. Любопытное начинает происходить, когда по кабинету проносится серия коротких повторяющихся «Тр-р-р» – одновременно пришедших всем на телефон уведомлений. Ученики заметно оживляются, а Эмз одной из первых тянется узнать причину подобной суматохи, в сущности являющейся обычным коротеньким видео из их общей группы Стар Чата. Мэнди, подглядывая подруге через плечо, смотрит, как та включает запись:       В школьной столовой, по обыкновению, с утра не очень много людей. Гораздо меньше, чем в обеденный перерыв, но достаточно, чтобы собрать из них целую толпу зевак, с увлечением наблюдающих за разворачивающейся в центре драмой. Конфликт Дона Байерса и Джессики Уоррен запечатлевают в самом его разгаре, не скупящимся на громкие тона и обвинительные укоры, идущие преимущественно с женской стороны. Байерс приполз умолять свою бывшую о прощении, заваливая себя оправданиями и, вероятно, надеясь на поддержу публики. О, он её получает. Когда на очередной отказ Джессики парень в сердцах называет ту шлюхой, девушка опрокидывает на него свой поднос с едой, и толпа взрывается безудержным хохотом. Застывшему в изумлении Байерсу с затекающим за шею супом на помощь спешит только мисс Чарли.       Занавес. Видео заканчивается.       Эмз откладывает телефон в сторону и громко хихикает, приговаривая, что так этому козлу и надо. Она тоже старается выдавить из себя улыбку, но не может не думать о том, что после подобного унижения Дон точно не оставит её, Мэнди, в покое. Пускай Честер был тем, кто сообщил Джессике об измене, отрываться Байерс будет не на нём. Мэнди слабее. В иной раз она бы доказала обратное кулаком в нос, но сейчас вынуждена признать, что бессильна.       – Думаешь, он на тебе обозлится? – замечая её настроение, меняется в лице подруга. Она облокачивается на спинку стула и задумывается. – Сомневаюсь. Его стиль – пару раз крупно насрать, а потом оставить человека в покое. Учитывая то, что сейчас происходит в школе, херня со шкафчиком будет первой и последней. А к тому времени, как всё рассосётся, он уже и забудет, что когда-то обвинял тебя во всех смертных грехах.       Эмз говорит так уверенно. Её словам правда хочется верить, но Мэнди знает, что это – только верхушка айсберга. Ещё есть Гас. Наркотики. Родители. Честер. Учёба, чёрт возьми, потому что её вдруг не выдернули из обыденной жизни, она должна писать доклады, оформлять конспекты и вовремя сдавать тесты, желательно с неизменной улыбочкой на лице. Так хочется, чтобы хоть какая-то из этих проблем решилась сама, позволила её бедной головке отдохнуть.       «Ничего, – утешает себя Мэнди. – С Гасом скоро устаканится».       Из мыслей девушку выдергивает доносящийся с коридора шум: быстрый стук каблучков о пол, чей-то звонкий голос, следом – свист распахивающейся настежь двери. Чарли цветным ураганом врывается в кабинет, с ходу объявляя детям цель сегодняшней встречи, оперативно бросая на рабочий стол скопище документарных бумажек и уже через секунду энергично записывая что-то на доске. За ней развеселённым стадом следуют всё это время прохлаждающиеся в столовой старшеклассники – Фэнг, показывающий Лерой снятое на телефон видео, Лерой, хихикающая над униженным Байерсом, Джанет, косящаяся на идущую позади Кармен, и Кармен, выглядящая на редкость огорчённой.       Мэнди хочет остановиться на Кармен. Всё-таки, их объединяет одна важная вещь – то, что старшая школа обошлась с ними пиздец как несправедливо, и она действительно переживает, не вернулось ли всё к тому, чтобы окружающие снова начали издеваться над Мур. Но предательский взгляд сам скользит дальше: по худым запястьям, лениво придерживающим школьный рюкзак, мятой рубашке – и стойкое желание её погладить, нельзя хоть раз сделать это самому? – неряшливым малиновым волосам, косой ухмылке в ответ на чью-то шутку, уже посветлевшим синякам – он больше не нацепляет пластыри. Щёку пересекает так и не зажившая глубокая ссадина, и она как-то чересчур спокойно подмечает про себя, что спустя время там, вероятно, останется шрам.       «Засмотрелась» – осеняет слишком поздно. Спрятанные под длинной чёлкой глаза молниеносно находят её, пялящиеся, и ручка, нервно перекатываемая между пальцами, застывает на месте. Меньше секунды уходит на то, чтобы рассмотреть чужие длинные ресницы, едва заметные морщинки под глазами и безмолвный, запутанный коридор серых радужек. Честер улыбается, и Мэнди в тот же момент отворачивается, излишне заинтересованно принимаясь рассматривать ногти на руках Эмз.       Глупо! Глупо, глупо, глупо! Она просто идиотка! Собирается просить человека о помощи, а сама даже не может на него посмотреть! Да и Боже, это же Честер! В нём ничего не поменялось, он такой же придурок, каким был раньше. Ну же, просто сделай это. Посмотри ещё раз. Давай. Это не трудно. Скорее. Время идёт.       ….       Мэнди до боли закусывает нижнюю губу. Она не может.       …Но это, кажется, и не нужно.       Быстрые, стремительные шаги приближаются к единственной оставшейся возле неё пустой парте на заднем ряду. Девушка застывает на вдохе, забыв о выдохе, и чувствует, как пуще усиливается в венах кровоток. Шаги затихают. Превозмогая себя, она плавно оборачивается – спереди мелькает чей-то шустрый силуэт и мгновенно занимает незанятое рядом место. Носа достигает сладкий, чутка терпкий аромат дорогого парфюма.       Честер не доходит до её парты несколько метров. Он замирает на месте, и мисс Чарли нарочито строго просит его усесться, а после, встретив их класс коротким, бодрым приветствием, прямо переходит к теме собрания. Парень колеблется мгновенье, прежде чем развернуться и уйти в противоположную сторону – туда, где ещё остались свободные стулья. Мэнди растерянно смотрит ему вслед, медленно осознавая происходящее.       Подле неё – копна длинных, глубокого шоколадного цвета кудряшек, безукоризненный, идеальный макияж, кокетливо выглядывающая из-под блузки белая лямка и короткая чёрная юбка.       Кармен села рядом с ней. Кармен села рядом с ней, чтобы Честер не…       Оу.       Оу.       – Привет?       – …       Мур смеряет Мэнди холодным взглядом, пренебрежительно оставляя заданный вопрос висеть в воздухе. Вместо прямых нападений, как оно обычно бывает, Кармен с деланной заинтересованностью фокусирует своё внимание на болтовне Чарли. Ханбок испускает тяжёлый вздох, плавно опускаясь по спинке стула. Да, что ж. Значит, они всё ещё это не прошли.       С боку вдруг доносится тихий, одинокий смешок. Пускай Эмз очень старается замаскировать расцветающую на губах усмешку, не получается – подруга зло зыркает в ответ. «Что такое?» – глазами спрашивает Мэнди. Эмз ведёт плечом и, дождавшись, когда одноклассники будут полностью заняты увлекательной речью их классной, наблюдательно шепчет:       – Мы что, никак не будем это комментировать?       – Эмз, пожалуйста, – сквозь зубы шипит она.       – Что тем, кто побежал за тобой тогда, в пятницу, был…       – Эмз.       – Если хочешь знать моё мнение…       – Нет.       – …То вы оба – дебилы.       Ей трудно не согласиться.

・┆✦ʚ♡ɞ✦ ┆・

      – И помните, дети, вы не одни! Вы всегда можете обратиться за помощью к учителю, директору, школьному психологу или школьной медсестре! Ваши проблемы касаются не только вас, они напрямую затрагивают каждого учащегося здесь…!       Чарли зря надрывает глотку, пытаясь успеть за тем, что не смогла рассказать во время урока – после школьного звонка никому нет до неё дела. Старшеклассники с гораздо большим энтузиазмом собираются в группки, чтобы посплетничать, и даже самые педантичные зубрилы виновато отворачивают от учительского стола головы. Мэнди без всякого восторга крутит подаренную мисс Чарли брошюрку с громким заголовком «Скажи наркотикам – нет!». Как иронично, им советуют лечиться у грёбаного рассадника болезни. Прямо болезненная закономерность.       Рядом довольно агрессивно возится со своей сумочкой Кармен – Мэнди глядит на ту исподлобья, горячечно заверяя себя, что это первый и последний раз, когда она сидит рядом с Мур. Если чужая твёрдая позиция «игнорировать существование Ханбок» и была актуальна первое время, то ближе к концу урока железная выдержка дала слабину, а Мэнди порядком задолбалась ловить на себе полные ненависти зырки. Подобное явно не могло остаться незамеченным: Джанет и Фэнг, например, перемывали им косточки так энергично и пылко, что даже Чарли отпустила по этому поводу замечание. Ну правда, они что, в детском садике?       Честер не устал оборачиваться на неё каждые пять минут, Мэнди устала каждые пять минут прятать лицо за волосами. «На перемене» – обещает она, в очередной раз ускользая от его настойчивого внимания. «Поговорю с ним на перемене».       В кабинете шумно. Жарко. Многолюдно. Помещение кажется в несколько раз меньше, чем есть на самом деле. Вопреки её надеждам, после звонка никто не собирается расходиться по классам. Силуэт Честера маячит где-то спереди, далёкий и недоступный – чёртов Фэнг забрал себе всё внимание, кружа возле друга, как какая-то пчёлка-опылительница. «Эй, чувак, классное же видео получилось? Эй, чувак, вы же дружили с Биби? Эй, чувак, эй, чувак!». В какой-то момент Фэнг, бодро обхватив друга за плечи, ведёт их двоих к выходу из класса. Мэнди ловит на себе быстрый взгляд серых глаз, а после слышит, как с места вскакивает Кармен, намеревающаяся догнать уходящих одноклассников. Едва поспевающая за компанией Джанет, на ходу роняющая конспекты, не то, чтобы имеет для кого-то значение.       Стоит Мун исчезнуть за дверью, Ханбок нервно запускает пальцы в волосы и давит горестный стон. Ну господи, мало ей что ли забот? Теперь гадать, устроит ли эта истеричка Кармен очередную драму на пустом месте или нет. У них с Честером нет совместных уроков, нет возможности пересечься – Мур со стопроцентной вероятностью собирается преследовать его везде – да даже телефона, чтобы просто договориться о встречи, чёрт бы того побрал! Завтра? А вдруг будет поздно, и полиция уже успеет всё пронюхать? Сегодня, после уроков? Может быть, но тогда…       Эмз бесстрастно наблюдает за её душевными муками со стороны. Долго страдать, тем не менее, не даёт: заботливо спихивает помятый буклетик на пол и поднимает со стула – всё-таки, им тоже пора на занятия. Когда они проходят мимо столика Чарли, с головой погружённой в перебирание целой кипы школьных бумажек, подруга, пожалуй, чересчур инициативно предлагает помочь. Мэнди мнётся, но та уже оказывается подле учительского стола.       – Ах, моя дорогая, ты просто золотце! – делится с ней частью бумаг женщина. – В наше время юноши совсем обленились и охамели, никогда от них не дождёшься. То ли дело девушки – благородные создания, всегда помогут в беде. Но ты всё равно лучше надевай кофточки с менее глубоким вырезом, учителя будут ругаться.       Чарли, не теряя ни секунды, юрко проскальзывает за дверь. Мэнди смеётся, глядя на бесценное выражение лица Эмз – та явно забыла, что их классная ещё и очень прямолинейна.       – У неё у самой там видно больше, чем у меня. Вон какие сиськи за прозрачной блузкой прячет, – бурчит подруга, выходя следом за женщиной.       Их цель – учительская на первом этаже, и пускай времени осталось не так много, темп с самого начала становится чересчур быстрым. Аманда едва успевает шагать в ногу не то, что с Чарли – уж та точно любительница побегать, – а с Эмз! С той самой, которая лучше вытерпит громкие нотации от самых строгих учителей, чем придёт на пять минут раньше. Что-то проясняется в голове Мэнди, когда они почти доходят до лестницы, а спереди начинает маячить ушедшая ранее компания Честера. Предчувствие не подводит:       – Ты не просила, но потом можешь сказать спасибо, – поймав момент, лукаво шепчет ей на ухо Эмз. В глазах Мэнди встаёт немой вопрос, не получивший ответа. Она озадаченно наблюдает, как подруга, резко поменяв траекторию, намеревается обогнуть идущую с края Кармен.       «Крайне неосторожно» – думает про себя, потому что девушки всё же сталкиваются плечами. Дальше – комичный казус, скажет кто другой. Она видит: Эмз, намеренно подставляющая другой лёгкую подножку, и сразу за тем – чужой приглушённый визг. Мур, спотыкаясь, с глухим стуком падает на пол. Её обидчица опасно накреняется в сторону, но, к счастью, остаётся стоять на ногах… Чего не скажешь о ворохе бумажек, взметнувшихся в воздух и разлетевшихся по коридору белым, шуршащим ковром.       Наступает краткая тишина, и тут же яркими искрами взрывается молниеносная, животрепещущая перепалка двух давних неприятельниц:       – Какого хрена ты делаешь, сучка?!       – А какого хрена вы растянулись в ширину всего коридора, что нихера не обойти?! Вам что, места мало?!       – Значит, надо толкаться?! Нормально попросить нельзя!       – Кто тут ещё толкался?!       – Девочки, хватит, – выныривает с боку взбудораженная Чарли, намеревающаяся успокоить двух бранящихся старшеклассниц. Одной рукой она придерживает оставшиеся в руках документы, а другой пытается мягко увести Эмз в сторону – и то ли ученица двигается излишне поспешно, то ли как-то не так дёргает рукой, но и Чарли, на секунду оступившись, безбожно упускает последние бумажки на пол.       Полный бардак.       Пока учительница, забив на свои бесценные папирусы, стремится остудить чужую ссору, Джанет и Фэнг единодушно решают спуститься на пол и помочь их собрать. Стоящий чуть поодаль Честер, откровенно забавляющийся над ситуацией, друзьям совсем не помогает. Зато Мэнди наконец удаётся поймать его взгляд – она кивает в сторону лестницы, и тот, понятливо ухмыльнувшись, мгновенно исчезает из виду. Спустя чуть больше тридцати секунд, когда к месту происшествия подтягиваются другие ученики, Ханбок обходит подбирающую бумаги Джанет и бежит вслед за ним.       Мэнди то и дело оглядывается назад, боясь, как бы кто не заголосил о её неуклюжем побеге. «Вы что, с этим самым пошли в одну сторону?! Чем это таким вы собираетесь заниматься?!» – кажется, обязан сказать хоть кто-то, но в реальности всем оказывается всё равно. Она облегчённо выдыхает и заворачивает в сторону лестничной клетки – горлом давится испуганный вскрик, когда её хватают за плечи и резко припирают к стенке. Честер шумно шепчет на ухо:       – Мэни-бени, ты что, проказничаешь?       Она моментально отталкивает парня от себя, зло воззрившись на улыбающегося придурка блестящими от гнева глазами – тот сразу отступает, невинно разводя ладони в стороны: мол, а я что, я не при чём. По лицу всё равно ползёт предательский румянец, и Мэнди в смятении отворачивается, натыкаясь взглядом на двух проходящих мимо первогодок, старательно делающих вид, что ничего не видели. Повезло, что только первогодок.       – Не здесь, – предупреждает девушка, нервно поправляя спадающий с плеча рюкзак. Она разворачивается к ступенькам и быстро шагает вниз, не оборачиваясь – зная, что Честер послушно идёт следом.       Время заметно поджимает, поэтому оптимальным вариантом – то есть таким, где их разговор никто не услышит – становится запустелый участок прямо под лестницей. Не очень приятные воспоминания связывают Мэнди с подобным местом, и, была бы возможность, она с удовольствием подискутировала в совершенно других обстоятельствах, но что есть, то есть. Достаточно сказать спасибо за наличие хоть какого-то света, идущего с коридора.       А вот за что точно нельзя сказать спасибо, так это за чрезвычайно тесную площадь. Чуть меньше двух метров, если говорить точнее, но Честер – что удивительно – старается держать дистанцию. Он складывает руки на груди и молчит, вероятно, ожидая от неё дальнейших распоряжений, которых не следует – Мэнди то воспоминает, то снова забывает причину их встречи, настолько отвлекает обоюдное разглядывание друг друга. В конце концов образовавшуюся тишину прерывает парень, как всегда начиная диалог с какой-то совершеннейшей глупости.       – Если в прошлый раз ты не распробовала и решила привести меня сюда, чтобы снова полизаться, то я не против.       Мэнди в афиге открывает рот.       – Что?! Нет! Как ты вообще мог о таком подумать?!       – А о чём мне ещё думать? – натурально удивляется он. – Проделываешь все эти трюки, приводишь в какой-то узкий закуток, где никто не услышит и не увидит. Точно задумала что-то нечистое.       – Я просто хотела поговорить, – вздыхает она. – Серьёзно поговорить.       – О нас? – трогательно хлопает ресницами Честер.       – Нет! О Гасе!       – А что с ним? Ещё с утра выглядел нормально.       – У него проблемы. Большие, – она мнётся. – Даже не знаю, как сказать.       – Просто скажи, – пожимает плечами он. – Вряд ли там что-то такое ужасное, о чём я не знаю.       О, Честер.       Девушка набирает в грудь побольше воздуха и, собравшись с духом, быстро выпаливает:       – Гас – продавец.       – А?       – Он продаёт наркотики, – объясняет та. – В школе. Старшеклассникам. И не только он, миссис Свомп тоже. Я слышала их разговор в кладовой. Чёрт, Чес, да у них там целая грёбаная система! Это всё из-за Пайпер, точно из-за неё! Я видела выписанные в шкафчиках рецепты, там такие, что даже не во всех аптеках выдадут...!       – Эй, эй, спокойней!       Мэнди несёт – она принимается нервно мерить шагами скромное пространство.       – Она закупает товар у кого-то сверху, и распространяет тут, в школе. Биби точно попала в больницу из-за них. А как же Гас? Боже, что будет с Гасом, если полиция узнает? Он ведь ни в чём не виноват, а это клеймо на всю жизнь! Надо как можно скорее рассказать Крайтону про Пайпер, объяснить ситуацию, он поймёт и– хотя нет, к чёрту его, тупой идиот! Как можно брать на работу таких людей?! Верно, лучше сразу в полицию…       – Мэнди.       Ноль внимания. Она наконец-то складывает все собранные до этого факты в одно стройное, честное предложение, и это бьёт по ней так сильно, что впервые за долгое время Мэнди разрешает себе показать кому-то, что ей страшно. Хотя «показать» – довольно громкое слово, ведь парень стоит рядом исключительно ненужным, неуместным декором, случайным свидетелем её эмоционального взрыва. Ну, или не только свидетелем. Ханбок невольно вздрагивает, когда чувствует лёгкое прикосновение к тыльной стороне запястья – это Честер осторожным касанием ведёт вниз, по руке. Думает отдёрнуть, но тот уже крепко стискивает её ладонь в своей.       – Всё нормально, слышишь? – говорит он. – Всё хорошо.       – Ничего не хорошо! – почти кричит она в ответ, осмеливаясь поднять глаза и всмотреться в чужое лицо: Честер выглядит уверенным – да, непоколебимым – пожалуй, но ни капли не удивлённым. – Да что с тобой?! Когда под боком происходит что-то такое, а ты и бровью не ведёшь…!       Взволнованный упрёк так и не оформляется в полноценную тираду – вместо этого сменяется внезапным пониманием:       – …Ты знаешь.       – Да, – не отнекивается парень. – Знаю.       – О, – замирает она. Это… – Мэнди стискивает его руку в ответ, воодушевлённо подаваясь вперёд. – Ты знаешь! Почему ты мне не говорил? Хотя, наверное, понятно, почему, но… Как долго? Месяц? Больше? Ладно, какая разница! Я знаю, ты бы и за день что-нибудь придумал! Итак, какой у тебя план?       – …       Парень мнётся, не смея поднять взгляд с их сцепленных в замок рук, бережно водит большим пальцем по её расцарапанным костяшкам.       – Честер?       – …       Улыбка медленно тает с лица. Она отпускает руку Честера и отходит на шаг назад.       – У тебя нет плана.       – Есть, просто он сильно отличается от твоего–       – Да нихрена! Ты знал об этом! – громко перебивает Мэнди, чувствуя себя до глубины души оскорблённой. – И, судя по всему, не один день! Какого хера ты, хитровыебанный мудак, ничего с этим не сделал?! – он пробует возразить, но она не даёт. – Гас в финансовом рабстве, Биби с передозом, потом – на гране смерти! А у тебя ничего нет. Ха! Не еби мне, блять, мозги! Какого чёрта?!       – Это не касается Биби, – строго пресекает Честер. – Биби тут вообще не при чём.       – Откуда ты знаешь?       Он опять молчит, и она опасно подходит ближе.       – Откуда. Ты. Знаешь.       Пускай теперь Честер даже не пытается что-то скрывать, он пиздец прокололся.       – Ты с ними? Ты продаешь наркотики? – обманчиво спокойно спрашивает она, будто задабривая злого духа. Чувствует, как сердце потерянно замирает, когда парень, нервно потрепав себя по волосам, утвердительно кивает.       Ебаный дилер.       – Если говорить прямо – да, продаю. Но не с ними. Не в школе. Раньше, ещё до тебя, может быть, сейчас точно нет. Слушай, мне самому это против шерсти, и я бы был рад избавиться от Пайпер, но… Мэнди? Мэнди, стой!       Рот заполняет кислая муть. Она не видит перед собой ничего, кроме яркой полоски света, знаменующий путь к выходу. Находиться здесь дольше – убийственно, страшно сжечь лёгкие о спорящий, ядовитый воздух, физически необходимо больше пространства, но было начавшийся побег пресекает Честер, встающий у неё на пути:       – Хватит с меня твоей херни! Дай пройти! – почти что рычит Мэнди, жгуче ударяя того ладонями в грудь в стремлении оттолкнуть.       – Да послушай же! – суетливо оборачивается парень, переживая, как бы их не услышали.       – Мне всё равно, что ты скажешь! Какая бы причина не была! Как ты мог позволить Гасу участвовать во всём этом?! – и как она позволила себе опять понадеется? Господи! Жизнь ничему, совершенно ничему её не учит! – Клянусь, если ты прямо сейчас меня не отпустишь, я тебя… М-м-м!       Прежде чем Мэнди успевает издать хотя бы звук, Честер прижимает к её губам тыльную сторону своего запястья, а предплечьем крепко фиксирует затылок. Ошеломлённая, она тут же стремится отцепить ото рта чужую руку, но попадается в ловушку: парень пользуется возникшей нерасторопностью и резко подаётся вперед, тем самым вынуждая её в замешательстве попятиться. Секунда – тело по инерции врезается в стену, а Честер вплотную наваливается сверху, не позволяя сбежать.       – Ты можешь хоть раз дослушать, а не бежать со всех ног, как подстреленная? – раздражённо выдыхает ей в щёку он. – Гас сам это предложил, а я его грёбаная мать Тереза, раз согласился, ясно? Он держится наплаву только благодаря этим таблеткам и той штуке, которую я придумал, чтобы мы получали с этого реальные деньги, а не монетки, которые в него швыряет Пайпер. Она наша дойная корова, и ты точно не собираешься вмешиваться в то, что я из неё так долго строил. Сомневаешься – спроси Гаса позже, он ответит тебе тоже самое.       Расстояние больше не имеет значения, галактика раскинулась перед ними несколькими миллиметрами до столкновения носами – вы не знали, а именно так произошёл большой взрыв. Дыхание смешивается, становясь единым целым, и если они скоординировались и физическая связь действительно существует, Мэнди надеется, Честер чувствует, как мелко подрагивает её тело в неумолимом желании откусить паршивцу руку.       – Биби – идиотка, – тем временем, продолжает парень. – Она на пару с другой девчонкой глотала синтетику, которую сама же и сделала. Если бы подобное дерьмо смешали с дорогущими таблетками Пайпер, то эта дура откинулась ещё до приезда скорой. О, какое удивление, правда? – замечая растерянность на её лице, иронизирует Честер. – Биби готовит наркоту! Её тут же посадят, если узнают, и в иной ситуации мне было бы похер, но Ворон так слёзно умолял вытащить его подружку, что я просто не смог отказать.       На периферии раздаётся звонок, такой далёкий и неестественный – Мэнди уже и забыла, что они находятся в школе, а не в воздушной пустоте. Честер медленно ведёт затекшей шеей, разминаясь – видимо, стоять в такой позе не очень удобно. Он с некоторой опаской убирает руку, но девушка больше не вырывается. Она в прострации думает о том, что, в общем-то, во всём, что к этой ситуации привело, виновата сама. Чего ожидала? Никогда не принадлежала этому месту, не писала его историю, не была во главе или хотя бы в курсе. Плохие люди. Плохая компания. Два совершенно разных мира.       – Убьём двух зайцев одним выстрелом: поможем Биби и найдём другого козла отпущения, чтобы копы отстали. Пайпер не посадят – школьники будут счастливо молчать, Биби в худшем случае отправят на лечение, всё продолжит работать, как и работало до этого. Нам с тобой – а мне одному они точно не поверят – остаётся только согласно покивать головками, да-да, ходили-видели, у миссис Свомп в кладовке лежит спрятанный фентанил. И только не говори, что тебе жалко сбагривать эту суку, ни за что не поверю.       Из неё вдруг вырывается истеричный смешок, который Мэнди тут же сконфуженно стремится прикрыть ладонями.       – Жалко ли мне? Ха-ха. Жалко ли мне? Честер, ты просто… Ты делаешь всё это ради денег? – ужасно зыбкая тема, и она уже знает, что тот выставит в противовес, поэтому нападает первой. – О, нет. Даже не смей говорить что-то про меня, мою семью и то, в каких замечательных тепличных условиях я росла. Ты же мог выбрать абсолютно другой источник заработка, не связанный с наркотиками, но ты просто шароёбишься где-то целыми днями и ничего не делаешь. Мог учиться, но выбрал уходить после этого года.       Девушка намеренно делает паузу, в глубине души надеясь, что Честер возразит, но тому нечего сказать.       – …И ладно ты – тупой взрослый лоб, уже сам можешь своей головой решать, но ты втянул в это Гаса, заставляешь его идти по своим стопам. Прикольно, наверное, так рассуждать, да? «Он сам предложил»? Это просто смешно. Сотни альтернатив помочь, но ты выбрал именно ту, которая тебе удобна, вот и всё. А отвечая на твой вопрос: нет, Честер, мне не жалко обвинить во всём миссис Свомп. Мне жалко, что ты настолько мелочный и низкий человек, что вместо корня всех проблем размениваешься крошками, лишь бы оставить свою маленькую финансовую империю дальше плыть.       Из неё вылетают слова, хлёсткие и острые, как концы кнута. Мэнди ставит на это, ощущая почти телесное удовлетворение, когда Честера от её слов корёжит, а на его обычно непроницаемом лице уязвимо проступают спрятанные до этого эмоции.       – Мелочный и низкий, – медленно повторяет он за ней, словно пробуя сказанное на вкус. – Мэнди, если бы ты знала, до какой пизды мне эти деньги. Но они нужны мне, как ты не понимаешь?       – Объясни! Зачем?! – не выдерживая, всплескивает руками она. – Зачем они тебе нужны?! У тебя кто-то умирает? Нужна дорогостоящая операция? За дом нечем платить? На еду не хватает? Назови хоть одну причину, по которой подобная эксплуатация окружающих имеет хоть какой-то смысл!       – …       Ну, конечно. Честеру наплевать на всё, кроме него самого. Мэнди прикрывает глаза и принимается массировать виски в приступе резкой мигрени.       – Так. Это всё полный бред, какие-то детские игры, – постепенно успокаивается она. – Мне всё равно, что ты там задумал и чего хочешь. Я иду в полицию и сдаю всю вашу контору нахер. Скажу, что на Гаса надавили и заставили, и тебя тоже приплету. Всё вспомню – и друзей, и таблетку, которую ты мне против воли всунул, и нечестную работёнку...       Парень щурит глаза, гипнотизируя её лицо тёмным взглядом.       – Ты этого не сделаешь.       – Не недооценивай меня, Честер. Я такого не боюсь, – смело заглядывает в чужие глаза девушка. Та полагала, парень уже понял, что в подобных вопросах она предпочитает действовать весьма радикально, но, видимо, ошиблась. Зато они оба чему-то друг друга научили, верно?       Больше не смотря в чужую сторону, она торопится к выходу, стремясь как можно скорее покинуть гиблое местечко, но догоняющая вслед фраза невольно заставляет остановиться на перепутье:       – Помоги мне, Мэнди, – просит Честер, облокотившись спиной о стену, у которой несколько минут назад стояла она сама. – Ты не захочешь, чтобы в школе вместо шлюхи тебя называли убийцей.       Её фигура едва подсвечивается падающим из окна светом, блеклым и тусклым. Серость холодит тёплый цвет волос и заостряет мягкие черты, а длинная светлая чёлка прячет такой необходимый взгляд. Далёкий, эфемерный силуэт. Он хочет, чтобы она повернулась. Может, рассердилась. Накричала. Отчитала. Третировала, как распоследнюю псину. Но она, крепко стиснув рюкзак, уходит, не сказав ни слова.       Он знает – она сделает, как он сказал.       Но это хуже.

・┆✦ʚ♡ɞ✦ ┆・

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ.

      Если сильно прислониться к стенке, можно услышать, как тихо кропит на улице ленивый дождь – не ливень, но и не крошечная морось, что обычной влагой на обнажённых щеках. Такой редкий, до жути раздражающий дождичек, от которого холодно, но не сильно, слякотно, но не лужи. Он тянется, тянется и тянется, а за ним на закрученной мыльной петле вслед медленно тянешься ты. Ноябрь – месяц ненависти, он не любит не только себя, но и каждого, кто попадёт под раскидистые ветки его голых деревьев, зловредно капающих неприятной жижей. Она с философским подтекстом подмечает, что они с этим ноябрём немного похожи.       Мэнди поглядывает в окно, без интереса рассматривая всё непривычно маленькое, с высоты почти двух этажей кажущееся чудным и странным: кусты у парадного входа посажены не симметрично, плитка выложена бугристо и складывается в какой-то непонятный цветастый рисунок, на забор не хватило краски и её незаметно докрасили другой. Грязно-коричневые листья, лежащие то тут, то там, совсем иссохли, но ветер продолжает тревожить их мёртвый покой вихреватыми завываниями. Школьные грабли скребутся о тротуар, в знак солидарности возвращая усопших обратно в холодную землю: их новый уборщик – коренастый мужчина в забавной розовой кепке и с жёлтыми перчатками – уже вовсю делает свою работу. Он не виноват, но, увидев его, она предпочитает отвернуться.       О паркетный пол спортивного зала бьются тяжёлые баскетбольные мячи, отскакивая от стен вместе с весёлыми подбадриваниями и крепкими ругательствами играющих четверогодок – у них предсезонные матчи, пробивающее потолок напряжение и скорый декабрьский чемпионат, для которого вырывается любая минутка, чтобы потренироваться. Мэнди с завистью смотрит на тех, кому удалось пройти в основной мужской состав – пускай в прошлой школе она играла неплохо, всё равно всегда была на скамейке запасных. Командная игра, но с одноклассницами не ладилось, что уж тут говорить про третьегодок и четверогодок. «Может, на четвёртом курсе» – стало привычно думать мельком, смотря на натягиваемую в спортзале сетку, а после идти на уроки по естествознанию.       На задних трибунах помимо их странной компании из трёх человек больше никого нет. Эмз лежит головой на её коленях и весело пинает ногами в бок присоединившегося к ним в одиноком сидении одноклассника, задобрившего старую подругу её любимыми батончиками. Эдгар – она помнит его имя – предлагает батончик и Мэнди, но девушка отказывается. До скорого урока физкультуры есть время, и та предпочитает провести его, подслушивая чужой разговор:       – Никогда бы не подумала, что именно уборщица будет таким заниматься. Но по сути логично, им ведь мало платят, надо отбивать зарплату. Так что, ладно, да. Это я пойму. Чего не пойму, так это того, как Биби могла добровольно купить что-то у этой стервы. Она же ужасная мерзотня. Скажи, Мэнди?       – Угу.       – Вот, Мэнди знает. У неё не только характер плохой, но ещё и рожа какая-то тупорылая. Совсем не скажешь, что занимается чем-то противозаконным, как будто слишком глупая для такого. Но, вероятно, и есть, раз поймали. О, помнишь, как она ещё гнала на школьную медсестру и пацана, который к ней постоянно ходит, типа они с ней работают? Аха-ха, реально бредятина, особенно про Гаса. Ему от силы одиннадцать лет, какие наркотики?       Ну что за злая ирония.       Чужие слова – посредник общественного мнения, подтверждение успеха их крупной оферты. На руках Мэнди – грязь, обман и стыд, потому что даже после этих нескольких дней она не нашла в себе смелости поговорить с Гасом. Ни после вторника, вопросов полиции, ни после среды, увольнения миссис Свомп, ни после этого тоскливого четверга, с новым уборщиком за окном. Ей хочется отвернуться от всего и поверить, что Гас – хороший ребёнок, который не стал бы продавать наркотики от скуки или ради жажды наживы. У него есть причина. И, как бы совесть её не гложила, девушка пока совершенно не хочет эту причину знать.       – Но мне ты, Мэнди, в тот раз не сказала, что она барыжит наркотой, – с укором обращается к ней подруга.       – Я и не знала. Лежало там и всё. Продаёт или нет – не понятно. Уже потом случилась вся эта залупня с Биби, и стало как-то стрёмно. Честер тоже предположил, что это из-за миссис Свомп.       Враньё – тина, вытекаемая изо рта, комьями свежей земли скрипящая на зубах приторная ложь. Она кормит их тем, чего они так желают, подыгрывает идиотскому кукольному представлению. Когда до этого дошло? Когда собственные принципы перестали иметь значение, и стало так просто окунать их в грязь? Мэнди сколько угодно может злиться на Честера, он не переменная, а константа, ожидаемый триггер. Решение принимает она. И ей оказалось предпочтительнее в страхе забиться в конуру, опасаясь последствий для себя в первую очередь – крошечной, незначительной букашки. Как будто бы не хватило сил это вытерпеть.       – О, вы типа команда детективов? – хрумкая батончиком, вставляет со своего места парень.       – Типа, – хмыкает Мэнди. – Нет.       – Да, теперь официально – больше никакого Честера. Ты правильно сделала, что решила с ним порвать, от такого ничего хорошего не жди, – согласно кивает Эмз в ответ на её слова. Хотя всё остальное Ханбок успешно скрыла, одной радостью с подругой таки щедро поделилась: по причине непричине Честер теперь полностью и бесповоротно послан нахуй. – Совсем скоро найдёшь себе нового, на первом парне мир клином не сходится.       Первом парне?! Ха! Мэнди порывисто хочет возразить, что ничего у неё на нём не сходится, и вообще, Эмз совершенно неправильно понимает концепцию их отношений, но сидящий рядом Эдгар её перебивает:       – Тут смотря, какие чувства, – туманно говорит он. – Ты сама вон по практиканту испанского уже который месяц с ума сходишь.       – Это другое! – запальчиво выкрикивает Эмз, бодро поднимаясь с её коленей. – Я в таких делах уже опытная, а Мэнди – зеленый огурчик, маленький и глупый. У Честера на подобное глаз намётан.       – Чего-о? – возмущённо тянет девушка. Какой это она зелёный огурчик?       – Ага, понятно, – закатывает глаза парень. – А у тебя тогда, стоит полагать, на таких как Честер глаз намётан?       – Я тебя не слушаю! Не слу-ша-ю! – Эмз скомкивает фантик от съеденного батончика и кидает его в Эдгара, уже в следующую секунду угрожающе поворачиваясь к ней. – А ты! Душу из себя вытрясу, но найду тебе нормального парня!       – Не нужен мне парень.       – Ещё как нужен, – горячечно заверяет та. – Для общего эмоционального состояния, чтобы холил и лелеял. Помнишь Драко – того чувака с вечеринки, который устроил на танцполе переполох? Вы, вроде, неплохо поладили. У них с Поко на этих выходных будет концерт в местном баре, не хочешь со мной сходить?       Подруга выглядит столь взбудораженной, что вот так, с ходу, ей просто невозможно отказать. Но музыкальные банды, концерты в баре и веселье под покровом ночи – всё это так отдаёт тем самым подростковым максимализмом, присущим только таким картинным, идеальным подросткам, как Эмз. Что насчёт Мэнди? Пожалуйста. Трупы в чуланах, лечебницы и больничные рецепты. Она пойдёт в бар, только чтобы разнести тамошнюю стойку и найти в туалете хладное тело.       Ну, а с другой стороны, может, это её шанс что-то изменить?       – Ладно, – подумав, соглашается та. – Но только, чтобы посмотреть выступление. Не надо меня ни с кем сводить.       В ближайшие полчаса четворогодки освобождаю корт, а Эль Примо, проделав с ними короткую разминку, жеребьёвкой разделяет учеников на четыре команды. Физкультура – один из тех предметов, где у Мэнди минимальное количество присутствующих одноклассников, и ещё меньше тех, с кем она действительно общается. Каковы шансы, что из всех них в её команду попадёт именно тот, кого она всей душой ненавидит?       Девушка буравит взглядом спину Честера, разминающего плечи и занимающего роль связующего, и понимает, что, как оказывается, большие.       Они игнорировали друг друга все эти несколько дней и продолжают игнорировать на поле. Ничего не меняется. Или меняется слишком сильно? Честер не желает ей хорошей подачи вместе с остальными, Мэнди кидает мяч кому угодно, только не ему. Честер отпускает шутки над другими, Мэнди случайно толкает его плечом, когда проходит мимо. Честер не смотрит в её сторону, Мэнди это до зубного скрежета раздражает. Хоть бы что-то сказал после случившегося, подонок. Одно прощальное извинение, её честный удар ему по зубам – «Пошёл к чёрту». Неужели это так трудно?       Где-то на середине любительского матча игровой процесс внезапно стопорится: сначала Эмз, а после и Эдгар просят заменить их другими игроками – парочка дружно идёт отсиживаться на трибуны из-за болей в животе. Ханбок с тревогой наблюдает издалека, как Эль Примо, почесав лысую голову, решает отвести несчастных в медпункт. Он наказывает старшеклассникам продолжать игру, но, стоит тому скрыться в дверях, на корте тут же зачинается беспредел – волейбольные мячи принимаются летать по всему залу, с бешеной скоростью отскакивая от стен и опасно угрожая врезаться кому-то в голову. Один из мячей по итогу застревает в баскетбольном кольце, и Мэнди вызывается быть той, кто принесёт из кладовки новый, просто, чтобы поскорее оттуда свалить.       В подсобке светло и немного пыльно. Ханбок роется в стенке с мячиками, выбирая наименее сдутый и раздумывая над тем, чем же ей, с учётом текущих событий, придётся развлекать себя следующие несколько часов. О возвращении в родную обитель не может быть и речи – она оккупирована вернувшимся с работы отцом и с понедельника таящей на неё обиду матерью. Вообще, они с Эмз планировали сходить в торговый центр после занятий, но сейчас та едва ли будет в состоянии доползти до машины Фрэнка, чтобы доехать домой, что уж тут говорить о полноценной прогулке. И всё это из-за пары испорченных батончиков.       До запрятанного в угол волейбольного мячика не так легко дотянуться – она встаёт на цыпочки, попеременно проклиная всех высоких испанских мужиков. Видимо, её уход, незаметно даже для неё самой, затягивается, потому что позади вдруг щёлкает ручка двери, а следом раздаётся характерный скрип несмазанных петель. Пришли поторапливать? Мэнди напрягается, бросая короткое «сейчас». Старательно тянется к предмету, мазнуть который получается лишь кончиками пальцев, когда ушей внезапно достигает звук знакомого, позабавленного смешка. Она резко оборачивается назад – на пороге, расслабленно подпирая плечом дверной косяк, стоит Честер, неотрывно следящий за её действиями.       – Можешь не стараться, его уже достали.       – ….       Девушка опускается на пятки, встречая чужое появление злобным молчанием.       – Ладно, я понял, – говорит парень, когда пауза затягивается. Он заходит внутрь, прикрывая дверь носком кроссовка – та громко хлопает. – Есть разговор.       – О, правда что ли? – язвит она, складывая руки на груди. – Что, в прошлый раз не распробовал, хочешь снова пытаться меня шантажировать?       – Подкол засчитан, – криво усмехается тот, находя стоящую у стены железную скамью и ногой подталкивая её к порогу. – Но нет.       Мэнди с плохо скрываемым беспокойством смотрит за тем, как парень закрывает единственный источник выхода из крохотной комнатки.       – Честер, – настороженно предупреждает она.       – Это не чтобы тебя не выпускать, а чтобы внутрь никто не зашёл.       – Ты параноик.       Смешно. Откуда ей было знать, что будет дальше?       Перекрывающая дверь тяжёлая скамейка и так выглядит внушительно, но Честер – осознанно или нет – накаляет атмосферу ещё сильнее, садясь сверху и деловито скрещивая руки в замок. Не открыть, не убежать. Парень о чём-то глубоко задумывается, и девушка под его пронзительным, острым взглядом чувствует себя неуютно.       «Это не меня заперли с тобой, а тебя со мной»       – Мэнди, я ведь не хотел этого делать, – спустя умопомрачительно долгую минуту объявляет он. – Правда не хотел. Но ты, до чёртиков любопытная задница, пристала ко мне, как репейник. «Зачем, зачем», – тонким голосом передразнивает тот. – Я расскажу. Но ты должна постоянно держать в своей маленькой, умной головке, что сама этого хотела. И если это станет ещё одной причиной, по которой ты не будешь спать, закидываясь снотворным, ответственность будет не на мне, ясно? Я не при чём.       – Честер, что ты несёшь? – устало выдыхает Мэнди.       Он поднимается и медленно подходит ближе – два метра, метр, пятьдесят сантиметров, тридцать… Ханбок следит за его плавными телодвижениями, не отступая, не позволяя в очередной раз припереть себя к стенке. Каменное изваяние, стойкое и недвижимое. Она обещает: если Честер попробует принудить её к чему-то ещё раз, его голова тут же будет уебашена о рядом стоящую гантель. Но тот либо не планирует изначально, либо чувствует исходящую от девушки угрозу, поэтому не делает ничего такого – лишь достаёт из кармана вдвое сложенную до этого бумажку и передает ей. Мэнди моргает, забирая предмет из чужих рук.       – Что это?       – Ответы на твои вопросы.       Листок плотный, изнутри – глянцевый. Фотография. Она расправляет смятые края, всматриваясь в запечатлённые на ней силуэты, знакомые и не очень: Честер, Ворон, Спайк, Сэнди, Леон… Среди детей, каждому из которых на вид дашь не более четырнадцати лет, затёсывается взрослая фигура – судя по всему, учитель.       – Твои одноклассники из средней школы, – догадывается она. – И что?       – Мэнди, ты же знаешь о подростках, что полтора года подряд бесследно пропадают на вечеринках? – вдруг спрашивает он совершенно не относящийся к теме вопрос.       – Знаю ли? Я нашла Макс, – напоминает девушка. – А ещё ты накормил меня экстази по той же причине. Такое плохо забывается.       – Помимо Макс, ты помнишь, как звали остальных?       – Нет.       Честер подаётся вперёд, слегка наклоняя фотографию, зажатую в её руках, к себе. Его палец находит расположенную в самом центре смуглую девушку с огненно-рыжими волосами.       – Амбер была второй, – заглядывая ей в глаза, говорит он. Его ладонь неспешно скользит дальше, на недовольного парня с капюшоном на голове, а также стоящего рядом с ним улыбающегося мальчика, кажется, самого маленького в компании. – Третьим – Корделл, а четвёртым – Кит. Макс пропала первой, первой её и нашли.       Он постукивает пальцем по двум её новым знакомым – Мэг и Вольту.       – Я надеялся, может, это прекратится. После того, как нашли Макс, – поясняет Честер. – Но он стал хитрее, перестал убивать в открытую. Биби, – Мэнди сама смотрит на Ворона, обнимаемого с двух сторон Леоном и Мэг, – на самом деле должна быть мертва. Что-то пошло не по плану, раз она выжила, и ей пиздец как повезло, ведь всех остальных уже точно нет в живых. Я знаю.       Девушка молчит, обессиленная сказать что-либо. Лицо – беспристрастная маска, отсутствующе разглядывающее кое-где потрёпанную фотографию, увековеченные лики, как оказывается, мёртвых, и пока ещё живых людей. Блуждающий взгляд наводит фокус на мальчика, строящем в объектив камеры кривые, смешливые рожи. Честер почти не изменился: повзрослел, вытянулся, но остался таким же, как в средней школе – за исключением, разве что, загрубевших, со временем ожесточившихся глаз.       – Кто-то убивает подростков. Кто-то, кто знает всех нас и, вероятно, учится в этой школе. Дети не пропадали бессистемно, у них была связь: каждый – прямо или косвенно – связан с моими одноклассниками из средней школы. Мы не святые, причин дохера. У меня есть все шансы стать следующей жертвой, так что да. Мэнди. Ты спрашивала, зачем мне деньги. Вот ответ, – он порывисто зачёсывает назад и так взлохмаченные волосы. – Не знаю, смогу ли дожить до конца года, но постараюсь как можно быстрее свалить из Старр Парка, чтобы эта хуйня меня не достала.       Честер изъясняется быстро и прерывисто, но в один момент безумная говорилка замолкает. Он вдруг словно уличает себя в том, что Мэнди до сих пор не проронила ни слова, и слабо разводит руками в стороны – мол, это всё. Они погружаются в короткую тишину – девушка внимательно разглядывает фотографию, переваривая чужие слова, а после осторожно садится на лежащий позади синий мат. Немного расслабившись, парень проворно падает туда следом за ней.       – Ну. Скажи что-нибудь? – поглядывая на неё, предлагает он.       – Это… Многое объясняет.       – Ебать! Многое объясняет! – потрясённо хохочет Честер. – Вот это реакция! Я только что сказал, что у нас по коридорам ходит серийный убийца и у меня прицел на лбу, а она: «Это многое объясняет». Да в натуре!       – Почему ты так уверен, что он убьёт именно тебя, а не кого-то из твоих знакомых? Как Макс или Биби? – спрашивает она вопрос, терзающий её в данный момент больше всего. Должно быть, подобное поведение сбивает с толку, ведь парень, немного оторопело, будто не веря, что истерики от услышанного не будет, говорит:       – У меня никого нет. Макс была очень дорога для Мэг и Вольта, Биби – для Ворона. Не могу сказать, что буду несколько лет подряд обливаться крокодильими слезами из-за смерти какого-то своего знакомого. Они бы стали.       Как цинично. Но удобно – никакая смерть не будет на его совести. Если от той ещё что-то осталось, конечно.       – Вот, что ты имел в виду под безопасностью, – внезапно осеняет её.       – М-м?       – В тот раз, с наркотой. Я подумала – ладно, к делу привлекли ФБР, им нужен шпион – тот, кто сможет найти убийцу – но почему улики должны указывать на тебя? За что беспокоишься? А ты, как оказалось, тесно связан со всеми ними, и не только сам являешься потенциальной жертвой, но ещё и один из главных подозреваемых. Самые вероятные – самые близкие. Всё оказалось так просто! – сверкая глазами, она поворачивается к парню. – Но что насчёт источника? Откуда знаешь про ФБР? И я ни за что не поверю, что ты просто тыкнул пальцем в небо и случайно попал. Колись.       Разоблачён и безоружен. По Честеру видно, что он чувствует себя уязвлённым и совсем не хочет говорить, словно делиться подобной информацией для него сверхинтимно, но теперь, когда Ханбок приоткрылась завеса такой страшной, тревожной тайны, она вывернет его наизнанку, но узнает абсолютно всё. Мэнди упорно ждёт, и Честеру не остаётся ничего, кроме как против воли признаться:       – Это мать Фэнга. Она работает на ФБР. А этот идиот – хороший идиот, ничего не имею против – часто пробалтывается, когда заговорится.       – Серьёзно? Фэнг? – немного разочарованно переспрашивает она. – Так ты поэтому с ним общаешься?       – Да. И со всем тем, что к нему прилагается, тоже, – морщится парень, падая спиной на мягкий мат и упираясь длинными ногами в кафельный пол. – Полезный. Приходится терпеть.       – И он знает про всё это? Про жертв и убийцу?       – Не думаю. Если так, Фэнг слишком беспечен в общении с тем, у кого есть потенциальный мотив. Я думаю, его мать ограничилась рассказом об опасности и всех этих ФБРовских штучках, но не стала посвящать в детали расследования.       Девушка кивает, и её внимание вновь возвращается к фотографии, лежащей на коленях. Разум поглощают раздумья. Со лба выбивается непослушная светлая прядь, частично мешающая разглядывать лица на глянцевой бумажке. Честер смотрит на неё снизу вверх, и, пока между ними воцаряется короткая пауза, порывистым движением заправляет волосы за ухо. Мэнди не замечает.       – Остальные, они в курсе? В смысле, твои друзья.       – Догадывались, наверное. Такое трудно не заметить. Я был первым, кто указал на это в открытую, без обиняков, но мои слова не то, чтобы были восприняты всерьёз – за исключением, разве что, Спайка. Остальные – Леон, Сэнди и Ворон – были такие типа: «Да расслабься, чувак». Не уверен, считают ли они произошедшее с Биби закономерностью или предзнаменованием… Скорее, первое. Но, в любом случае, не хочется, чтобы это стало одной из тех ситуаций вроде «я же говорил». Точно не таким образом.       – Да, наверное, ты прав, – неуверенно тянет она. – Но ты говоришь, что такое трудно не заметить. Что насчёт учителей, других учеников? Почему никто из них не стал разносить сплетни и всякие теории заговора по этому поводу?       – Очевидно – в смысле, для нас. Мы же общались. А после средней школы многих раскидало, кого куда: Корделл и Амбер учились в другой старшей Старр Парка, Кит перешёл на домашнее обучение, Мэг и Вольта, умников, забрали в специализированную школу. У нас на лбу не написано, что мы были одноклассниками, а узнать это можно, только если подкопаться. Видимо, ни у кого не возникло желания.       В голове вспыхивает идея. Мэнди открывает рот, чтобы поделиться, но вздрагивает от резкого грохота, сопровождаемого скрипящими по полу тяжёлыми железными ножками. Они одновременно оборачиваются к двери – с той стороны раздаётся жалобный стон, а после кто-то недовольно пинает лакированное дерево ногой. «Эй, что за дела?» – принимаются активно дёргать ручку двери. Девушка шёпотом выпаливает:       – А ты ни разу не думал о том, чтобы попробовать найти убийцу?       – Мэни-бени, ты что, ёбнулась? – ласково спрашивает Честер столь же тихим голосом. – Скуби-ду себя возомнила?       – Нет, послушай, – порывисто подползает она ближе, – ты знаком со всеми этими людьми, учишься в этой школе, знаешь её теневую сторону, местные законы и неписаные правила, наверняка можешь пойти по следу и узнать, почему твоих друзей вдруг начали убивать одного за другим. Вместо того, чтобы бежать, избавиться от корня проблемы?       – Охуеть, ты не шутишь. Ты, – он поднимается на локтях и тыкает ей пальцем в грудь, – грёбаный диктатор, запертый в теле зубрилки-старшеклассницы, ты знала? Невообразимая идеалистка. Сразу рубить проблему с головы, это что за позиция такая? Может, ещё пойдешь режим в третьих странах свергать? И как не страшно даже думать об этом?       Не страшно. Об этом – не страшно.       – Вот так.       – Вот так, – повторяет Честер, убирая палец. – А я вот боюсь.       – Ты-то? – с сомнением тянет Мэнди. Ни за что не поверит, что человек, осознанно связавший свою жизнь с наркотиками, может чего-то бояться. – Да. Я какое-то время думал – нет. А потом понял, что умереть от рук какого-то дебила, которого я, вероятно, даже не помню, как обидел, и который нахер поубивал всех моих друзей, кажется не слишком прикольной. – То есть умирать «не прикольно»? – Ну типа.       Ну типа. Она прячет семена едва проклёвывающейся улыбки за волосами.       Значит, вот как. Они оба боятся.       Эль Примо возвращается за несколько минут до конца урока. Он крайне сурово оглядывает образовавшийся беспорядок, но, за исключением, разве что, нескольких шумных ребят, оставленных подготавливать поле для грядущей баскетбольной тренировки, отпускает всех без возражений. Мэнди удаётся поймать минутку, чтобы расспросить того о состоянии Эмз – тогда мужчина крайне пылко принимается объяснять ей что-то на смеси англо-испанского, но из-за ужасного акцента ни слова становится не разобрать. Разочарованное «спасибо» оказывается для него вполне удовлетворительным ответом, и она с сожалением думает о том, что всё-таки придётся заглянуть в медпункт – узнать, как у подруги дела. Если всё окажется совсем плохо, Ханбок хотя бы не придётся гулять одной по городу несколько часов – прихватит с собой Честера и будет расспрашивать до тех пор, пока мозги не взорвутся.       Трудно представить, сколько вопросов у неё сейчас в голове. Почему Макс нашли именно в том заброшенном доме? Как с этим связан ключ, лежащий в нижнем ящике её стола? Насколько убийца близко? Почему Биби выжила? А главное – кто будет следующей жертвой? Не считая Ворона, их осталось четверо – Спайк, Честер, Леон и Сэнди. Двадцать пять процентов, шанс один к четырём. Сколько денег потребуется, чтобы выжить в другом городе практически с нуля? Успеет ли Честер к тому моменту? Его могут убить намного раньше, зачем рисковать, если можно самим попытаться найти виновного?       Забытый сон. Напрасное предостережение.       Судьба. Интересное слово. В любом случае, все её планы закономерно рушатся, как карточный домик. Рок встречает на подходе к раздевалке, обращается знакомыми сладкими голосами, звонко отражающимися от стен – избегая бури, Мэнди юрко проскакивает за дверь дамской комнаты и застывает, прислушиваясь к звукам снаружи. Через дверную щель видно, как мимо проходят Джанет и Кармен, а также идущий за ними Фэнг, чуть ли не подпрыгивающий от радости. У последнего – тренировка, у Джанет – Фэнг, у Кармен – Честер, у Честера, только вышедшего из мужской раздевалки, – маньяки, вырезающие друзей. Если раньше было непонятно, почему, то сейчас… Она провожает одноклассников взглядом и закрывает дверь, намереваясь переодеться.       Вот на этом моменте выясняется кое-что любопытное. Соседствующий с её шкафчиком другой – тот, что обычно занимает Эмз на уроках физкультуры – оказывается пуст. Ни одежды, ни рюкзака, в котором лежит мобильник. Неужели та успела забрать вещи и уйти? Ханбок взволнованно проверяет свой – благородно спизженный из родительской комнаты – телефон, и находит отправленное пару минут назад сообщение:       ☆ меня отпустили. жду тебя на заднем дворе       Отлично. Значит, запланированной встречи таки быть.       Она бросает на плечо рюкзак и покидает женскую раздевалку. Со стороны коридора тихо, а из огромных, раскрытых дверей спортзала доносится шум уже начавшийся игры, и в совокупности всё создаёт особенный контраст – тот самый, который чувствуешь, когда занятия заканчиваются, а школа ещё продолжает жить в своих отдельных, укромных уголках. Посетить такие места не в отведённое время, осознанно и полностью по своему желанию равняется вторжению на чужую территорию, неловкой, скользящей между строк обособленностью. Совершенно точно не стоит того, чтобы испытывать судьбу внезапными переменными.       Девушка колеблется всего секунду, прежде чем двинуть в сторону спортивного корта.       Нижние сиденья выглядят полнее, чем обычно: кто-то приходит посмотреть на игру своего парня, кто-то – на игру друга, но большая часть людей просто занимают место от нечего делать. Тренировочный матч в самом разгаре. Мэнди облокачивается о трибуны, наблюдая за Фэнгом, ссорящимся с каким-то парнем – тот явно выше и больше него, но у первого гонора, хоть отбавляй, и Эль Примо, в конце концов, даже приходится разнимать их, дав обоим по несколько смачных подзатыльников. Побросав друг на друга неприязненные взгляды, они расходятся, а девушка замечает сидящих чуть в отдалении одноклассников, живо обсуждающих произошедший конфликт. Джанет негодует, Кармен пытается поддерживать диалог, а Честер ловит связь с инопланетным миром, разглядывая белый потолок. Она достаёт телефон, и спустя несколько секунд парень лениво тянется в карман за своим.       

Насколько интересно смотреть за всем этим? ☆

      Честер оживляется, выпрямляясь из позы креветки и энергично оглядываясь по сторонам. Он замечает её, стоящую за трибунами, и, ухмыляясь, откидывается обратно на пластиковое сиденье.       ☆ ни капли       ☆ я думал ты ушла       

Так и есть ☆

Мы с Эмз хотели в ТЦ ☆

Ей, по-видимому, стало лучше. Уже вещи свои забрала ☆

      ☆ о прикол       ☆ а выглядела так будто всю неделю с толчка не слезет       

Честер. ☆

      ☆ да шучу я чё       ☆ две недели       ☆ эй да ладно тебе не смотри так       

Мне пора. Обсудим всё завтра ☆

      «Завтра»       Парень бросает взгляд на то место, где только что стояла девушка, но оное уже пусто. Он утыкается щекой в сложенные на переднее кресло руки и задумывается. Несмотря на то, что после признания стало легче, чувствует – не надо было ей рассказывать. При самом ужасном раскладе ожидалась паника и попытка растрепать обо всём федералам, но никак не страстное желание элиминировать убийцу самостоятельно. И теперь Честер, что удивительно, вместо чего другого переживает о том, как бы она всерьёз не загорелась идеей поймать этого маньяка.       Стук резинового мяча о паркет, перманентный шум множества голосов и спокойные перешёптывания сидящих подле девушек до странного убаюкивает. Парень задрёмывает, а просыпается, потому что Кармен настойчиво принимается тормошить его в бок. Он сонно открывает глаза и замечает, как сильно успела измениться атмосфера на поле: от урока едва ли прошли десять минут, а их драгоценный дружище Фэнг уже успел подраться со стариной Смитом. На его сердечные оправдания – что он не имел в виду ничего плохого, называя другого старшеклассника черножопым, ведь сам является азиатом, и это не расизм – тренер вышвыривает обнаглевшего парня в коридор, а второго оставляет отсиживаться на скамейке. И пускай Честер обязывается слушать всю дорогу до гардеробной обиженные завывания друга, он рад, что может свалить от своих горе-знакомых пораньше.       Когда компания проходит мимо медкабинета, Честер вдруг останавливается, недоверчиво вглядываясь в закрытую деревянную дверь. Послышалось? Вряд ли. Продолжающие свой путь друзья растерянно оборачиваются на звук щёлкающей щеколды – парень мгновенно исчезает в пахнущей медицинскими препаратами комнате.       Пайпер строго просит его выйти, но он не может сдвинуться с места. На кушетке, что ближе к шкафу, сидит побледневший – хотя куда ещё? – Эдгар, а напротив него, скрючившись, занимает место видавшая лучшие времена Эмз. Девушка замечает его, застывшего в дверях, и едко спрашивает:       – Тебе чего, Локи?       – Ты разве не должна сейчас быть с Мэнди?       – Ты видишь, как мне плохо? Куда я пойду? – жалобно негодует она, а после вмиг становится серьёзной. – А ты это откуда знаешь?       – Что насчёт твоих вещей в раздевалке? – бесстыдно игнорирует вопрос Честер.       – Да что с тобой? Я с тех пор, как пришла сюда, вообще никуда не выходила.       Парень замолкает, быстро перерабатывая в голове полученную информацию.       – Эмз, где вы должны были встретиться?

・┆✦ʚ♡ɞ✦ ┆・

      – Ну привет.       Неприятно, когда тебя резко хватают за грудки и со всей силы прикладывают о жёсткие каменные кирпичи. Вдвойне неприятно, когда делают это грязно, исподтишка, с целью не честно подраться, а подло отпинать ногами, пока безоружный. В случае же Мэнди всё оказывается ещё прозаичнее – её просто вздёргивает вверх по стенке, словно какую-то тряпку. Воздух стремительно покидает лёгкие, она давится, отчаянно вцепляясь пальцами в чужие руки, что цепко стискивают под шеей. Инстинкт говорит – нельзя отбиться. Инстинкт кричит убегать. Ноги пытаются найти опору, которой нет, и ладонь, лежащая на глотке, предупреждающе сжимает сильнее в приказе угомониться. Девушка распахивает глаза, с холодной яростью встречая другие – тёмные и свирепые.       – Надо же, кто тут у нас? Не Аманда ли Ханбок? По-тихому ходишь к своим любовничкам через чёрный ход, а?       Дон Байерс выбрал хорошее место – чуть дальше входа, в углублении, где обычно стоят мусорные баки и остальной хлам. Уходящие домой школьники проходят мимо, заметить не получиться. Ей – привлечь внимание, крича, тоже. Хитро. Плохо. Девушка сглатывает накопившуюся во рту слюну, стоит парню немного ослабить хватку. Хочет, чтобы она что-то сказала. Горло начинает побаливать.       – Где Эмз? – сипит Мэнди.       – Твоя другая шлюховатая подружка? Наверное, убежала за порцией свежих членов чуть раньше тебя. Вот кидала, да? Тц-тц-тц, как печально. Ну да похер на неё.       Стоя на расстоянии вытянутой руки, он делает уверенный шаг вперёд, и их лица оказываются друг напротив друга. Чужое злое, горячее дыхание оседает на коже мурашками, и девушке совсем не нравится тот поплывший, нездоровый блик, мелькнувший в глубине его чёрных глаз. Она практически вжимается в холодную стену позади, надеясь, быть может, стать с оранжевыми кирпичами единым целым.       Будет либо унизительно, либо больно.       – Какая же ты всё-таки ебаная, мерзопакостная шваль. Надо мной теперь вся школа ржёт, и всё из-за тебя, – шипит сквозь зубы Байерс, потряхивая её за горло. – Извиняйся, шлюха. Извиняйся до тех пор, пока голос не просядет, и тогда я, может быть, тебя отпущу.       – Хочешь извинений? – кивает сама себе Мэнди и плюёт ему в лицо.       Наверное, она должна пожалеть об этом сейчас. Или потом. Наверное. Конечно, она не будет. Дон комично застывает, позволяя ниточке прозрачной слюны медленно стекать по своей щеке. Выглядит он в этот момент так глупо – как дама из девятнадцатого века, которой вдруг посмели влепить пощёчину – что Ханбок невольно прорывает на смешок. В конце концов парень отмерзает, пренебрежительно стирая рукавом куртки влажное место.       – Вот тебе извинения, – ухмыляется она.       – Это ты зря.       Хлёсткий удар тяжёлого ботинка приходится сначала в правую лодыжку, следом – в левую. Ломота вибрацией отзывается по телу, надрывный крик мучительно просится наружу, но из горла вырывается только неестественный, сухой хрип – её всё ещё держат за шею. «Продолжит бить» – думает она, но Дон внезапно разжимает пальцы, и ослабевшее тело громоздко валится на холодную землю. Мэнди едва успевает осознать первое, на горизонте уже маячит второе, с силой стискивающее за волосы и прикладывающее голову о кирпичную стену. Глаза застилают радужные вспышки. Всю правую сторону – особенно висок и область затылка – пронзает дикая боль. Удар. Ещё раз. Удар. Ещё раз. Голова кружится, на кирпичах остаётся едва заметный алый след.       На самом деле, это не плохо. Плохо становится потом.       – Эй, Ханбок, – ласково подзывают Мэнди сверху. Девушка сплёвывает на землю кровавую слюну, дезориентированная, не понимающая, с какой стороны вообще раздаётся чужой голос. Дон помогает – садится на корточки и, по-прежнему не выпуская из рук её спутавшиеся волосы, поворачивает лицом к себе. – Вот зачем ты нарываешься? Извинилась бы, пошли по своим делам. А так, получается, стыдно сказать мне «прости», но не стыдно отсасывать учителям?       Ханбок тяжело дышит, всматриваясь в отколовшиеся кусочки оранжевого кирпича на соседней стене. Сейчас Дон думает, что она уже не сможет убежать – надо воспользоваться подвернувшейся возможностью, подсчитать расстояние. Байерс смотрит на неё. Близко. Байерс встаёт на ноги. Мало. Байерс отходит на метр. Идеально. Ей хватит, чтобы выскочить. Мышцы напрягаются, готовые броситься вон. Она – компьютер, диктующий, как дёрнуться, как подняться, в какую сторону побежать, как правильно дышать. Шорох маленького камушка под ногами, звук расстёгивающейся джинсовой ширинки. Её словно парализует.       – Я тебя понял.       Первым делом он закрывает рот, следом – хватает за запястья и припирает к стенке. Уже становится неважно, сколь сильно болят ноги, она отчаянно брыкается, всем телом стремясь выбраться из схлопнувшейся над головой ловушки. И ничего из этого момента не запомнится ей так сильно, как случайно вскинутый кверху взгляд, навеки отпечатывающий в памяти чужое сытое, удовлетворённое лицо. Грёбаный сукин сын получает явное наслаждение от того, что делает, дикий экстаз только от одного вида её страданий.       Ебучее животное.       – Ой, да ладно. Тебе это, вроде как, должно нравиться. Или я не так хорош, как эти престарелые пердуны? Ну, выбора у тебя нет, так что побудь хорошей девочкой и помолчи одну единственную секунду, когда я уберу свою руку, лад–       Байерс не успевает закончить – подкрадывающаяся тихая тень хватает того за плечи и с силой дёргает в сторону. Парень валится на землю, и его, словно мёртвую дичь, несколько метров протаскивают по острому асфальту, прежде чем кинуть к мусорным бакам. «Какого хуя?!» – негодует старшеклассник, спешно пытаясь натянуть штаны на голую задницу. Тем не менее, он боязливо затыкается, когда ему вцепляются в грудки, а чужой крепкий кулак чётко нацеливается в область скулы.       – Не делай этого, – зовёт пугающе спокойный голос разума. Мэнди устало опирается на стену, придерживая поднятый с земли рюкзак. – Он пожалуется.       Тот решительно смотрит в ответ, и девушка настойчиво повторяет:       – Не делай.       Переводящий бешеное дыхание Байерс, жалко вскинувший руки вверх, заметно расслабляется, когда ладонь, стискивающая его куртку, исчезает. Поскальзываясь и на ходу подтягивая штаны, он стремительно убегает в сторону школы. Мэнди смотрит ему вслед, стирая кровь с виска и рассматривая оставшееся на пальцах пятно. К ней осторожно подходят ближе.       – Ты как, нормально? Мы прямо сейчас пойдём к директору, и я…       – Только попробуй рассказать об этом хоть кому-нибудь, понял? Я убью тебя, – вскидывается Мэнди, вглядываясь в обеспокоенное лицо их нового уборщика: тёмные глаза, проклёвывающаяся щетина и короткий пучок чёрных волос, выглядывающий из-под цветастой розовой кепки. – Сначала убью его, потом – тебя. Тут ничего не было. Ты ничего не видел. Ясно?       Она не ожидает ответа – поспешно уходит, прихрамывая на обе ноги, и мужчине ничего не остаётся, кроме как достать из кармана пачку сигарет и прикурить.       К тому моменту, как сигарета кончается, из задних дверей выскакивает растрёпанное нечто без верхней одежды. В недоумении оглядываясь по сторонам, парень замечает его, не боящегося отморозить на холоде свои огрубевшие, сухие руки, и порывается что-то спросить, но так и не решается. Мужчина игнорирует смятение в чужих глазах, выкидывает бычок в бак и подхватывает несколько мусорных мешков. Только бросает напоследок:       – Поздно ты, пацан.       Так Мэнди и Честер знакомятся с Берри.