Не зря

Цзиянь мягко откладывает планшет со списком продовольствия и откидывается на спинку стула. Запрос отправлен на ближайшие станции, доставка назначена через три дня. После Обратного Дождя и победы над Тренодианом, жизнь в Норфольской пустоши стала гораздо спокойнее, но поля Тацет никуда не делись, а значит и уничтожать приходилось ничуть не меньше. Вздохнув с облегчением после окончания войны, Генерал Цзиянь с присущей ему твердостью и ответственностью продолжил нести свое бремя и выполнять долг. Только теперь не совсем в одиночку. – Ты много работал, пора отдохнуть. У Ровера мягкий голос, небольшие, но тренированные руки и удивительно приятные частоты. Цзиянь может быть сколь угодно утомленным, но заботу этого юноши лелеет, словно драгоценный тацетит, незаменимый для оружия резонаторов. Он укладывает свою руку поверх чужой, нежно поглаживая ладошку. Не нужно смотреть, чтобы знать, насколько чувственно на него глядят чужие янтарные глаза. Удивительно, что после всего произошедшего Ровер принял решение остаться у линии обороны, с Генералом. Цзияню думалось, что тот отправится в путешествие, на поиски своих воспоминаний, своего прошлого, себя самого. Золотой блеск в глазах и частые вылазки всё дальше от Норфольской пустоши говорят Генералу, что да, однажды отправится, но сейчас, почему то, выбрал остаться. Рядом. – Магистрат хочет видеть нас. В ближайшие семь дней нам нужно организовать солдат и отправиться к ней, – Цзиянь не отпускает грубый бархат чужих пальцев, поворачиваясь в кресле и смотря на юношу снизу вверх. Ровер крохотно цокает, выражая еле заметное, хрупкое негодование, плещущееся на дне ярких глаз. – Я ему об отдыхе, а он мне о визитах. Никаких встреч, пока не поспишь, Генерал, – Цзиянь не может не улыбнуться на чужой приказной тон, контрастирующий с нежной улыбкой и подчёркнуто официальным обращением. Ровер весь соткан из интересных противоречий, сочетающихся в резонанс стойкости и мягкости, целеустремлённости и неуверенности. С огромной мощью в руках, не знающий, что же с ней делать, он находил в себе силы уверенно идти вперёд. Показывал Цзияню, прекрасно осознающему, на что ему метка резонатора, но не способному быть верным своему делу в полной мере, как нужно бороться. Было в этом нечто особенное, большее, чем могло бы передать обычное "ты мне важен" или "я буду рядом". Тихо следующий по пятам, Ровер скользил бестелесной тенью в пространство, отсвечивая и сверкая так ярко, что сквозь тьму Тацетов пробивалось. Его присутствие было ощутимым, но ненавязчивым. Оно не сгущалось, наоборот, разбавляло и давало ощутить настоящий вкус мира, не замутненный апокалиптическими последствиями Плача и извечной войны. Как горькая настойка, окружающая действительность купала в боли и потерях, отражающихся на душе въедливыми колебаниями. Но Ровер, подобно сладкой жемчужинке, просто своим существованием облегчал все последствия Плача – болезни, которую ни один врач не сможет вылечить. Чужая ладонь мягко погладила шею, поманив за собой, прочь из мира вечных размышлений. Цзиянь был смелым и смиренным, поэтому, через болезненные сокращения сердца, признавал то необъятное, что его поглощало. Смерти товарищей, страх перед неизвестностью или чувства, вспыхивающие теплым огоньком лампады каждый раз, когда янтарный взгляд мазал по любой части силуэта Генерала. Даже по его эхо. По его реверберации, не имеет значения. Взгляд Ровера наполнял дух Цзияня смыслом, доселе ему неизвестным, тем смыслом, который он привык в отношении себя отвергать. Генерал дарил свою нежность и заботу солдатам, всеми силами поддерживал жизнь, такую хрупкую здесь, у Норфольской пустоши. Он привык быть покровителем, стабильностью и внутренней силой для Полуночных Рейнджеров. Но никогда не был таковым для себя. Держа в руках копьё, ощущая вибрирующую силой бурю на кончиках пальцев, он был лишь человеком, желающим спасти как можно больше. Как можно больше людей, резонаторов. Как можно больше мира. Ровер спасал его. Улыбкой, расцветающей в уголках губ и глаз. Ненавязчивым "я с тобой", когда вылазка была особенно далёкой и сложной. Мягким смехом, который он делил с отрядами солдат так, словно знал их вечность. Полуночным "отправляйся в кровать, иначе не разогнешься", когда Генерал Цзиянь зарабатывался до потери пульса, договариваясь с очередной клиникой о лечении матери одного из его солдат. Это всё не было мелочью. Это было жизнью, которая всегда чудилась Цзияню тяжёлой, словно свинцовый доспех, и темной, словно поля Тацет. Неся свет и безопасность, сам он ночами захлёбывался в пустыне отчаяния, слыша крики тех, кого он так любил, но не смог спасти. Тех, кто вверил ему, Великому Генералу, свои жизни, а он так глупо их растратил. И если бы он мог, он бы отдал всё, чтобы вернуть утраченное. Но это значило бы отдать мир, а мир никогда не принадлежал лишь ему. Хотя, время от времени Цзиянь полагает, что Вселенную можно найти в других вещах. В людях. Маленьких, но сильных. Неуверенных, но старательных, устойчивых, словно скала. Гибких, словно лоза, и нежных, словно лёгкий летний бриз. Ровер любит, когда деликатный ветерок ласкает его щёки, играя с прядями волос. Цзиянь ему не говорит, но время от времени нагло злоупотребляет полномочиями, заставляя резонирующие с ними ветра обволакивать юношу в гладкий кокон воздушных прикосновений. В такие моменты Ровер особенно нежен, потому что словно чувствует, что ему совсем ничего не угрожает. Цзиянь каждый раз клянётся себе, что не позволит этому чувству рассеяться. Роверу нравится Солярис-3, он разделял с Генералом трепет от каждой новой локации, словно впервые, как маленький ребенок, знакомился с экосистемой, прекрасной в своих попытках побороть заразу. Цзиянь, живущий здесь всю свою жизнь, никогда не думал, что его родина может быть настолько прекрасной в чьих-либо глазах. Наверное, всё дело было в том, что глаза Ровера всегда видели прекрасное. Во всём. Даже в нём. – Пойдем, покажу тебе кое-что, – Ровер поднимает его с насиженного места, тянет прочь из импровизированного кабинета, к палаткам солдат, которые ещё поют песни и веселятся, раз выдалась минутка. Они приветствуют Генерала, радостные, светящиеся уважением, и Цзиянь внезапно обнаруживает себя совершенно безоружным, когда тянущий его за собой юноша улыбается и шепчет что-то о том, насколько сильно Полуночные Рейнджеры любят своего Генерала. Любят. Его. Они идут вниз, выходя из лагеря, где раньше толпы Тацетов атаковали оплот безопасности Дзинжоу, пытаясь лишить его жителей всего, что они нажили непосильным трудом. Цзиянь чувствует боль, неизменную, когда проходит по всем полям сражений. Он помнит каждое. Каждый план, каждый просчет, каждую смерть. Весь Хуанлун пропитан смертью, которую Генерал не смог предотвратить, и жизнью, которую он смог спасти. И он не знает, чего больше. Ровер смотрит на него, в его глазах отражаются блики светящихся бабочек и отблески поглощенных эхо. Он улыбается, похожий на маленький лучик солнца среди полуночной тьмы, и Цзиянь не может не. Тянется, крепче обхватывая чужую ладонь, и шагает в ногу с юношей, заставляя его довольно зажмуриться. Они идут вдоль тропинки, сквозь боль и потери, сквозь сражения и кровавые останки, но проходя этот путь с Ровером, Цзиянь думает что... не зря. Всё это было не зря. Подходя к заливу, Цзиянь ещё не знает, что хочет показать ему юноша. Луна, ярко освещающая воду, украшенная россыпью крохотных звёздочек – та картина, к которой невозможно привыкнуть, потому что дух захватывает всегда. Сколько бы боли Норфольские пустоши не несли, их природа завораживала и оставляла огромный простор для интерпретации. Цзиянь любил эту природу. Её звук, её резонанс, абсолютно все. Не любил лишь то, чем Плач пропитал её. – Хэй, присядь-ка сюда, – Ровер слегка сжимает его ладонь, обращая на себя внимание и ведя чуть ближе к заливу. Там, на маленьком клочке земли, которая, кажется, не пригодна вовсе для жизни, маленький цветочек распустил красные лепестки, нежно пронизанные белыми полосами. Цзиянь сначала не понимает, но когда смотрит на растение чуть ближе, ощущает, как в груди сжимается что-то далёкое и одновременно невыносимо родное. Цезальпиния, красивая и ядовитая, такая, какой Цзиянь впервые её увидел у матери на столе, когда она строго-настрого запретила ему как-либо использовать прекрасные цветы этих растений в медицине. Тогда, совсем юным, он влюбился в изящные, смертоносные лепестки, нередко используемые для создания ядов. И сейчас, этот цветочек рос там, где ему было совершенно не место, но он, по какой то удивительной причине, оказался здесь. Аккуратно присев рядом с Ровером, Цзиянь объял бутон руками с двух сторон, словно пытаясь коснуться, но вместе с тем боясь, что это лишь его воображение. Глупый сон, один из тех, сладких и желанных, которые поутру оставляли в груди пустоту такую, что зарастала днями. Но лепестки были живыми, тепло тела рядом настоящим, а дрожащие пальцы его, Генерала, ощущали бьющуюся жизнь в опустошённой вечными битвами земле. Земле, окроплённой кровью тысяч его товарищей. Земле, которая видела больше смертей, чем кто бы то ни было. Земле, которая не сдалась. – Она живёт, Цзиянь, дышит и восстанавливается. Всё не зря. Слова Ровера бьют наотмашь, как толпа Тацетов Раздора, прыгнувших в один момент. Цзиянь ощущает, как сбивается дыхание, хотя он уже давно себе подобного не позволял, ведь подобный просчёт на поле боя может стоить жизни. Но это не поле боя – шепчет ему нежный голос на ухо. Тот же, что зовёт его развеяться, что сопровождает его на заданиях и рассказывает, как прекрасна Солярис-3. Что сейчас шепчет ему, что всё хорошо, и они справляются. У Цзияня дрожат руки, когда он трепетно убирает их от цветка и обхватывает чужие ладони в перчатках. Маленькие, сильные ладони. Ладони, что подарили ему покой, почву под ногами и любовь. К миру, к пустошам, даже к боли, через которую земля, заражённая смертельной болезнью, старается пробиться. Цзиянь так часто видел смерть, так часто ощущал, что абсолютно беспомощен перед её ликом, но почему-то с этими маленькими ладошками в своих руках он чувствует себя всемогущим. И это заставляет сердце сжиматься, трепетно и отчаянно, тянуться вперёд, ближе к тому, кто по настоящему дарит жизнь. Ровер подползает на коленях ближе, почти жмется к груди Генерала, такой сильный, нежный, такой волшебный в свете луны, отражающейся в стекляшках его глаз. Он трётся макушкой под подбородком, ненавязчиво обнимая и становясь той опорой, которой Цзияню не хватало. Такой сильный. Такой нежный. Руки Генерала оплетают чужую спину, словно сокровище лелеют такой близкий контакт, который он себе никогда и ни с кем не позволял. Ровер был первым. Тем, кто незаметно для генерала вплелся в его рутину, в его существование, в его жизнь. Стал его жизнью. Неизвестный странник, помнящий о себе только крупицы разорванной информации. Отвергающий сам себя, не понимающий, для чего и почему он здесь. Неуверенный, что он – это он. Обнимая и прижимая как можно ближе теплое тело, жмущееся в ответ, Цзиянь обещает себе, что если вдруг в воспоминаниях Ровер отыщет ужас, который станет его ночным кошмаром – Генерал будет тем, кто его развеет. Тем, кто скажет, что прошлое не определяет тебя настоящего. Тем, кто прикосновениями, любовью и поцелуями напомнит – вот так ты меня любил, и вот так я буду любить тебя, неважно, что случится. Ровер тянется к его губам, выныривая из кокона крепких объятий, и Цзиянь закрепляет свое обещание, касаясь мягких уст. И пусть эти лепестки однажды станут ядом, он не перестанет любить их каждой клеточкой отравленного сердца. Ведь это его яд. Его Странник.