Глава 1. Розэ
7 июня 2024 г., 22:29
Если я не читаю задание, не пишу реферат и не сдаю тест,
я думаю о тебе.
Хотите поспорить, что у моей мамы вот-вот случится срыв? Я уверена, что сейчас уже девять. Она должна быть дома — выводить из организма все калории, которые сегодня съела, и заканчивать пятый этап ухода за кожей, а не ждать меня в ателье. Я так сильно опаздываю. Конфетти летят в воздух, и я тянусь вниз, хватая из ведра ещё три свернутые футболки, пока парадный флаг подпрыгивает и раскачивается над нами. — Больше футболок! — кричу я Дженни, чтобы она пополнила запасы. Толпа ликует по обе стороны улицы. Я спрыгиваю со ступеньки, останавливаюсь на краю и прижимаю руку к уху. Ну же. Дайте мне это услышать! — Ах! — кричат маленькие девочки. — Привет, Розанна! — визжит шестилетняя Манда Кэбот, будто я диснеевская принцесса. — Привет! Она машет мне, а её сестра-близнец Стелла поднимает руки, готовая ловить одну из наших футболок. Приятный ветерок обдувает пальмы на Августин-авеню, касаясь моих голых ног в джинсовых шортах. Розовые лантаны в горшках висят на фонарях вдоль дороги и наполняют воздух ароматом. Обычный зимний вечер во Флориде. — Мы хотим футболки! — кричит Стелла. Я поднимаю руку, белая футболка с надписью BIG сверкает жирными серебряными буквами. Я улыбаюсь и кричу: — Вы действительно этого хотите? — Да! — кричат они. — Тогда я должна это услышать! — я двигаю ногами, делая маленькое танцевальное движение. — Омега Чи Каппа! Давайте! — Омега Чи Каппа! — скандируют они. — Омега Чи Каппа! — Я вас не слышу! — Омега Чи Каппа! — кричат так громко, что у них, кажется, дрожат молочные зубы. Боже. Такие очаровашки. Надеюсь, у меня будут дочери. Я подбрасываю футболки им обеим и продолжаю танцевать под музыку, пока грузовик ползёт за нами; наша машина — в середине длинной вереницы машин, все празднуют ежегодный День Основателя. — Увидимся через несколько лет! Ведите себя хорошо и хорошо учитесь! — Да, мы принимаем только лучших! — кричит рядом Джису. С другой стороны щебечет Дженни: — Будьте лучшими! Я ухмыляюсь и поворачиваюсь, чтобы взять еще несколько футболок. Воздушные шары танцуют над тротуарами; я бросаю ещё несколько связок. Лёгкое покалывание в голове помогает держать ритм, пока мы с Джису синхронно танцуем под «Swish, Swish». Остальные девочки идут впереди или рядом с платформой, танцуют на улице. От каждого взгляда людей на нас, по коже пробегает дрожь. Внимание всегда приятно. Вращая бёдрами, выгибая спину и тряся всем телом, я абсолютно уверена: я хороша в этом. Наше женское общество — самое большое среди всех старших школ штата. И хотя оно основано на услугах и академических достижениях — именно это помогает поступать в колледж. Мы хорошо выглядим, когда делаем то, что делаем. Будь то автомойка для сбора средств на исследование кошачьей слюны, ежегодный блинный завтрак футбольной команды или помощь в уборке дома Анжелики Херст и стирке её белья (она только что родила ребёнка номер четыре от папы номер четыре и перегружена — благослови её сердце), — мы делаем всё в стиле Instagram. Мы с Дженни замираем и смеёмся, захватывая новые футболки и бросая их будущим младшим сёстрам из толпы. — Видишь, какие они пьяные? — выдыхает Дженни. Я прослеживаю её взгляд: её парень Тэхён улыбается, потный, в бейсболке задом наперёд, с раскрасневшимися от алкоголя щеками. Рядом стоит Чонгук. Ухмыляется, скрестив руки, и смотрит на меня, будто я уже принадлежу ему. Может быть. В любом случае, на балу дебютанток я с ним буду смотреться отлично. Я достаю бутылку из-под рыбы-клоуна из папье-маше и делаю глоток. Один вкус уже успокаивает. — Я его убью, — ворчит Дженни. — Подожди до бала. Тебе нужен сопровождающий. Она забирает у меня бутылку и делает глоток. Я снова хватаю футболки и бросаю их в нетерпеливые руки. Музыка и смех накрывают нас. Конфетти-пушка выбрасывает новую волну — голубую, розовую, серебряную и золотую, — развевающуюся, как снег. — Боже, эта штука хороша, — говорит она, возвращая бутылку. — Идёт как вода. — Только если не пить по шестьдесят четыре унции в день, да? — я делаю ещё глоток и закрываю крышкой свою новую любимую водку, замаскированную в бутылке Evian. Она расплывается в улыбке: пухлые щёчки идеальны, длинные каштановые волосы собраны в небрежный пучок. — Что бы я без тебя делала? Я смеюсь. — Единственное, что нужно каждому из нас, — это немного любви… — я наклоняюсь и шепчу: — Из правильной бутылки. Она смеётся, и мы обе спрыгиваем с машины, оставляя Джису управлять ею, а сами присоединяемся к девушкам на последнем припеве танца. Моя голова по ощущениям будто парит в нескольких футах над моей шеей; «помощь», которую мы только что выпили, даёт лёгкое опьянение, от которого через двадцать минут начинаешь потеть, но мне все равно, что будет дальше, главное, что сейчас мне весело. Я так сильно опаздываю. Парад длится куда дольше, чем я надеялась, а ателье Лавинии скоро закроется. Я танцую быстрее, как будто это может ускорить движение машин перед нами. Тэхён и Чонгук идут следом; тёмные волосы Чонгука развеваются на ветру, когда я делаю шаг и бросаю ему дразнящий взгляд. Маленькие девочки подбадривают нас, глядя на меня так, будто я что-то особенное, пока пара парней перешёптываются, не отрывая глаз. Я двигаюсь так, что наш координатор наверняка узнает об этом в понедельник, но мне всё равно. Я показываю им то, чего у них никогда не было. Потому что даже в двенадцать лет, вышагивая по сцене конкурса в бикини, я уже знала, в чём моя сила. Уверенность никогда не была проблемой. — Мы любим тебя, Розэ! — кричат одноклассники, когда я веду группу и заканчиваю танец. Я закрываю глаза, впитывая вспышки телефонов, снимающих нас. Фотографии Розанны Пак, которые останутся еще долго после того, как меня не станет. Снимки, которые покажут, кто я, расскажут об этом намного лучше, чем могу сделать это я. Королева бала. Милая Омега Чи и то, на что приятно смотреть. Это я. Открыв глаза, я вижу своё отражение в окне припаркованной у обочины машины. Поднимаю руку, убирая прядь светлых волос на место. Все мы должны кем-то быть.***
— Ты уверена, что тебе нужно туда идти? — спрашивает Дженни с заднего сиденья Мустанга Чонгука. — Ты вообще спала за последние двадцать четыре часа? Я вылезаю с пассажирского сиденья и бросаю на неё взгляд, пока Тэхён обнимает её за плечи. Я спала прошлой ночью. Правда, на два часа меньше — чтобы успеть закончить подготовку парада. Закрыв дверь, я облокачиваюсь на кабриолет и встречаюсь взглядом с карими глазами Чонгука, сидящего за рулём. — Доставишь её домой в целости и сохранности? Видит Бог, Тэхён слишком глуп, чтобы сделать это. — Может быть, — усмехается он. — Тогда, может быть, я подумаю, позволить ли тебе отвезти меня на вечеринку в маяке, — говорю я, перекидывая сумку через плечо и вытирая салфеткой блестящие греческие буквы со щёк. Он сидит с таким уверенным блеском в глазах, будто думает, что весь мир хочет быть рядом с ним, и ждёт, пока я это пойму. — Иди сюда. Я медленно наклоняюсь, давая ему его девяносто, чтобы он дал мне свои десять и при этом почувствовал себя мужчиной. Он целует меня, его влажный язык касается моей нижней губы снова и снова, прежде чем он отстраняется. Сдерживается, чтобы я взмолилась о большем. — Ты была великолепна сегодня, детка, — говорит Тэхён, крепче прижимая к себе Дженни. — Вы обе. Я провожаю Чонгука взглядом и выпрямляюсь. — Спасибо, что пришли. — Думаю, им понравилось. Но мы оба знаем, что ты танцуешь для меня. Да, конечно. Я улыбаюсь и иду к ателье. Он уезжает, а я отворачиваюсь, вытирая рот. Ненавижу целоваться. Влажный и слюнявый язык — словно чёртов слизняк — порхает у меня во рту. Я открываю дверь «У Лавинии» и вхожу внутрь, выбрасывая салфетку на тротуар позади меня. Улицы Сент-Кармен все еще оживлены: люди гуляют, кафе и местные заведения кишат людьми, наслаждающимися тихим вечером на свежем воздухе. Парад закончился больше часа назад, и, хотя нам потребовалось уйма времени, чтобы привести в порядок реквизит, а отцу Джису — вытащить машину из затора, мой день всё ещё не окончен. Я захожу в бутик; платья на манекенах мерцают под светом, пока я пересекаю белый ковёр и прохожу мимо стойки администратора. Мама сидит в гостиной. Она замечает меня. — Поговорим завтра, — говорит она в трубку. — Я уже здесь, — говорю я, прекрасно понимая, что она недовольна. — Я жду больше часа, — она поднимается с белого кресла с высокой спинкой и убирает телефон в сумочку. — Звони в следующий раз, если опаздываешь. Я ухмыляюсь себе под нос и продолжаю идти, она следует за мной. — Как будто я могу контролировать скорость парада, — бормочу я. Её золотой браслет с жемчугом позванивает, когда она входит в примерочную позади меня. Я ставлю сумку на стул возле зеркала во весь рост и смотрю на неё в отражении, замечая своё золотое ожерелье, спускающееся на её загорелую грудь, виднеющуюся под облегающей блузкой с глубоким V-образным вырезом. Ладно. Уложенные золотистые волосы, идеально сшитые на заказ чёрные брюки, обтягивающие её задницу, посещающую зал три раза в неделю, и идеально ухоженные ногти. Тело моей матери не видело никаких углеводов, кроме шампанского, последние двенадцать лет. Почти уверена, что она в какой-то форме криозаморозки, а для оживления ей требуется разве что белок и лак для волос. Через десять минут я стою на платформе перед зеркалом, примеряя платье дебютантки, сшитое по заказу мамы. — О, Лавиния, — восхищённо говорит она, прижимая ладони к щекам и оглядывая меня. — Ты превзошла себя. Изысканно. Я в восторге. Эти детали... Я отвожу взгляд от своего отражения и крепче сжимаю челюсть, чтобы сдержать себя. Мама подходит ко мне, пока пожилая портниха отходит назад, оценивая свою работу и прикидывая последние исправления. — Розанна? Что ты думаешь? Я смотрю на неё сверху вниз, изо всех сил стараясь не дать эмоциям прорваться. Сжимаю губы между зубами, готовая вот-вот взорваться. Ей все равно, что я думаю на самом деле. Она хочет услышать ложь. — Это… хм… — слова застревают, и у меня вырывается смешок. — Это так красиво. У меня нет слов. И я больше не могу сдерживаться. Смех прорывается, когда я смотрю на чудовищное, тяжёлое платье с обручем, в котором выгляжу как, Скарлетт, мать её, О’Хара — с пышными рукавами и какой-то дурацкой оборкой на талии. У меня возникает искушение проверить, не остались ли на платье следы слёз смеха Лавинии, когда она шила это дерьмо. Я сгибаюсь пополам, живот сводит от попыток сдержать смех. Мама смотрит осуждающе. — Прости, — выдыхаю я, обмахиваясь веером. — Эмоции зашкаливают. Я так долго этого ждала, — кладу руку к сердцу, приходя в себя. — Лавиния, принесите, пожалуйста, перчатки и жемчужное ожерелье. Мне нужна полная картина. Я в восторге. Спасибо. Уголки ее глаз морщатся от натянутой улыбки, но она кивает и выходит из комнаты за аксессуарами. Формально это не её вина. Дизайн одобрила моя мать. Мы остаёмся вдвоём. Мама встаёт на пуф передо мной и начинает дёргать лиф, выравнивая его. — Я была почти уверена, что выгляжу как кекс, — говорю я, — но знаешь, вот это белое вещество, которое вытекает изо рта героинового наркомана при передозировке? Вот на что я похожа. Мама встречает мой взгляд, её карие глаза чуть светлее моих, она продолжает поправлять платье. — Ты выбираешь платье для выпускного. Бал дебютанток — мой. Я знала, что надо было положить этому конец еще два года назад, когда она впервые захотела всего этого. Моё тело подрагивает, пока она затягивает лиф, и я смотрю в зеркало через её плечо. Затылок её светлой головы вполне может быть моим через двадцать лет. — Ты не сможешь отличить меня от всех остальных, — говорю я тихо, почти умоляя. Все дебютантки будут в белом, и хотя само кружево платья красивое — жемчужные вставки, тонкая работа — дизайн смущает. Все эти платья воняют Степфордом. — В этом-то и смысл. Традиции. Солидарность. Община. Единство. Ты становишься частью общества, а оно работает на стандартах, — говорит она, разглаживая ткань. — Ты должна понять, что раскачивая лодку, ты подвергаешь опасности всех, кто находится на борту. Но ведь именно для этого лодки и строят. Я вздыхаю, не понимая, зачем вообще позволила ей это. Обычно я добиваюсь своего, потому что мать выбирает битвы с умом, и всё, что длится больше трёх минут, требует от неё слишком много усилий. Я могла бы поспорить. Может быть, я так и сделаю. — Тебе нужен валиум или что-то ещё? — спрашивает она. Я смеюсь и отворачиваюсь. Клэр Пак. Председатель, светская львица и президент школьного совета. Она закатывает мне рукава, затем кладёт ладонь на мой живот. — Хм... — Что? Она поджимает губы, обходит меня и осматривает снова. — Я собиралась попросить уменьшить до четвёртого размера… но шестёрка тебе уже тесновата, да? Жар заливает мою кожу. Я стискиваю зубы. В сумке на стуле звонит телефон. Она идёт к нему, отмахиваясь. — Оставим этот, думаю. Подняв сумку, она достаёт телефон и отвечает, проходя мимо меня и выходя из комнаты. Я тру глаза, слушая, как она в зоне ожидания рассуждает о том, стоит ли устраивать блинную станцию на пасхальном бранче в моей школе через два месяца. Подняв голову, я смотрю на свою огромную юбку в зеркале. Мне не нравится этот образ, который будет жить вечно и преследовать меня всю жизнь. Я не хочу, чтобы моя дочь смеялась, когда увидит фотографии. Я поднимаю юбку, с ужасом глядя на белые чулки и уродливые атласные туфли, затем поворачиваюсь, разглядывая заднюю часть платья и несносную шнуровку корсета, вместо которой должны быть пуговицы. Боже, надо было принять валиум. Почему, черт возьми, я так отчаянно хочу её порадовать, когда она сама, похоже, живёт ради того, чтобы задевать меня? Но я знаю почему. Через несколько месяцев я уеду в колледж. Подальше от всего этого. Выпускной. Отъезд. Все уедут. Все… Выпрямившись во весь рост, я снова встаю перед зеркалом, но тут слышу хлопок двери и замираю. Это была не входная дверь — над той есть звонок. Это была задняя: тяжёлая, толстая, и щелчок засова такой громкий, что я слышу его отсюда. Сердце забилось быстрее, и через пару секунд я чувствую, как знакомый взгляд прожигает мне спину. Все… Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Лалисой Манобан, прислонившейся к арке, ведущей в гримёрку. Она смотрит на меня. И вдруг моя кожа моментально становится слишком горячей. В руках у неё холщовые сумки, набитые тюлем и лентами, авиаторы сидят на голове, и по выражению лица видно, что она изо всех сил сдерживает смех. Её смена закончилась больше часа назад. Я думала, она ушла. — Иди сюда, — говорю я. Она роняет сумки и подходит ко мне. Я смотрю на свою одноклассницу, товарища по команде — и единственное, чего я когда-либо хотела. — Приколи подол. Он всё ещё тянется по полу, так что подними его ещё на четверть дюйма. Положив руки на бёдра, она колеблется, как будто у нее есть выбор, а потом опускается на колени и вытаскивает булавку из подушечки на запястье. Но прежде чем она успевает коснуться платья, я отдёргиваю его. — Сначала вымой руки. Она бросает на меня взгляд, но я качаю головой. Я серьезно. Если она чему-то и научилась за последние три с половиной года, каждый день пересекая железнодорожные пути в Сент-Кармен, чтобы посещать одну из самых престижных школ штата, так это здравому смыслу. В Мэримаунт этому наверняка учат. Поднявшись, она идёт к круглому столику, достаёт салфетку и протирает пальцы. Манобаны рождаются с жиром под ногтями, так что лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Помимо стрижки газонов и живых изгородей, её братья частично владеют рестораном в их районе, чинят машины и мотоциклы, и, возможно, продают наркотики. Ладно, последнее — скорее слухи. Но всё семейство… люди сомнительные. Особенно если учесть, что они обладают властью неофициальных покровителей Саноа-Бей, их маленькой скрытой общины на болотах. Манобаны. Их шесть: пять братьев и одна сестра. Шестёрка Читтип. У них даже есть очаровательный маленький логотип. Вставляю закатывание глаз. Снова подойдя ко мне, она опускается, сдувая с лица выбившуюся из хвоста прядь волос, и поднимает подол, закалывая его. Волосы падают ей на лицо, и я постукиваю пальцами по бедру, борясь с желанием завести прядь ей за ухо. — Поторопись, — бросаю я. Я закидываю голову назад, собираю волосы в кулак на макушке, закручиваю в пучок и держу. Слежу за собой в зеркале. Когда она переходит к следующему участку, ее пальцы осторожно натягивают ткань, и мое сердце бьется сильнее, а каждая пора на теле холодеет от внезапно выступившего пота. Я снова опускаю глаза, наблюдая за ней у моих ног. Джинсовые шорты. Её загорелая, гладкая кожа, сияющая в свете люстры. Чёрный растрёпанный хвост. Красные губы, которые она прикусывает, сосредоточенно работая. Расстёгнутая клетчатая рубашка и низкий V-образный вырез её серой футболки, открывающий гладкую кожу груди. Я поднимаю подбородок, отрывая взгляд от неё. Господи, ради всего святого, она вообще носит бюстгальтер? Она поднимает мою юбку чуть выше щиколоток и краем глаза смотрит на меня. — Тебе нужно снять чулки, — говорит она тихо, возвращаясь к булавкам. — И туфли тоже, раз уж на то пошло. Я поворачиваю плечо, раздумывая, с какими волосами платье смотрится лучше — собранными или распущенными. — Представь, до чего должен дойти мир, чтобы я стала слушать модные советы от такой болотной крысы, как ты. Ее черные кожаные ботинки, конечно, симпатичные, но я уверена, что все, что на ней надето — это то, что она смогла найти в чьих-то вещах. Я чувствую на себе ее взгляд и опускаю глаза, замечая небольшой блеск в ее глазах. Вроде как забавный, но в основном предупреждающий о том, что она запоминает все то дерьмо, которое я ей говорю, на черный день. Меня трясет, Лиса. Правда. — Если я сниму чулки, я не буду одета должным образом. Женщины в моем мире — леди, Лалиса. — Зато ты почувствуешь это на своих ногах, — она снова опускает взгляд на свою работу. — Это изменит то, как ты двигаешься. — Почувствую что? Липкий, ядовитый пот весенней Флориды на моих обнаженных бедрах? Бал дебютанток состоится в мае. Влажность будет просто кошмарной, несмотря на кондиционеры в банкетном зале. Как будто она что-то знает об этом. — Боишься, что я могу оказаться права? — ухмыляется она. Я закатываю глаза. Пожалуйста. Единственное, чего я боюсь — это потерять время. И всё же… я стою, отпуская волосы, позволяя им распуститься по спине, и смотрю на неё. Не знаю почему, но я ставлю ногу ей на колено. Тогда докажи это, Лиса. Подняв голову, она смотрит на меня своими медово-карими глазами, не моргая. — Я не могу наклониться в этом платье. Сжимая юбку в руках, я начинаю тянуть ее вверх, туда, где чулки фиксируют подвязки. Она задерживает на мне взгляд, затем тянется вверх и расстёгивает зажимы. Кончики её пальцев касаются кожи на внутренней стороне моего бедра, и по моему телу пробегают мурашки. Я резко вдыхаю, она поднимает взгляд на меня, такая же неподвижная, как и я. — У меня нет целого дня, — говорю ровно, пытаясь скрыть реакцию своего тела. Её грудь медленно поднимается и опускается. Потом она стягивает чулок с моей ноги, затем второй, и обе мои туфли падают на пол вместе с ними. Подойдя к полке, она просматривает каблуки, выбирает пару и кивает на стул возле зеркала. Я подчиняюсь — схожу с платформы и сажусь. Она опускается на пол, ищет мою правую ногу под платьем. Я снова поднимаю ткань, пока она надевает каблук, почти забавляясь тем, что она сознательно избегает смотреть. Я знаю, что она хочет. Мои ноги — один из моих лучших активов. И она смотрела на них раньше. Удивительно, что она терпит меня в качестве капитана команды по лакроссу, особенно когда она, вероятно, лучший игрок, и я не облегчала ей задачу. Но так оно и есть. Усилия, сосредоточенность, тяжелая работа... они мало что значат, если не везет так, как мне. Святые не смешиваются с Болотниками, и хотя Рива Кумер может быть тренером, я – лидер. Все слушаются меня. Я смотрю на нее, пока она надевает на меня туфли, на крошечную родинку под левым глазом на скуле, выделяющую золото на ее коже. Я никогда не замечала этого раньше. Она опускает мою ногу обратно, и я вздыхаю, встаю и снова направляюсь к платформе. Платье трется о чувствительную кожу моих ног, теперь уже голых, и каждый сантиметр моего тела словно оживает и осознает себя. Как будто я голая в своей постели, ощущая только простыни. Придерживая юбку, я смотрю в зеркало: золотые каблуки с тонкими ремешками, украшенными драгоценными камнями, заставляют мою кожу сиять, и я стараюсь не улыбаться, потому что на ощупь и на вид они гораздо лучше, чем те, другие туфли. Однако... – Они не подходят к платью. Но я не удивлена, что она так плохо разбирается в этом, учитывая, какое дерьмо она носит. Я тянусь к спине, пытаясь развязать корсет. – Ты права. Тебе нужно новое платье. Ну, в этом мы согласны. Не имея возможности дотянуться до шнурков, потому что корсет слишком тугой, чтобы я могла двигаться, я поворачиваюсь, положив руки на бедра. – Развяжи его. Она подходит, тянет за шнурки и ослабляет корсет, чтобы я могла стянуть его вниз со своего тела. – Скажи Лавинии, чтобы позвонила мне, когда изменения будут закончены, – инструктирую я. – И попроси ее уменьшить размер. – Оно сидит на тебе идеально. – До четвертого, пожалуйста, – говорю я, поднимая платье с пола. – И убери этот цветок, – я указываю на тот, что в центре лифа. – Мы что, переделываем свадебные платья 1982 года, что ли? Но она не обращает на меня внимания. Она стоит в стороне и смотрит на меня, а когда поворачивается и проверяет мое отражение в зеркале, я следую за ее взглядом. Простая юбка-обруч обтягивает меня, тонкая, без бантов, рюшей и кружев, а белое бюстье без бретелек почти слишком плотно обнимает мою грудь и прикрывает живот, оставляя между ним и юбкой всего дюйм кожи. Если бы не было очевидно, что это нижнее белье под старинное платье, оно могло бы показаться довольно сексуальным. – Я могу сделать это для тебя. Только лучше. Она придвигается, кладет руку мне на живот, и я игнорирую стук своего сердца. – Может быть, немного прозрачности здесь и немного вышивки, соединить их вместе и добавить несколько слоев, чтобы придать объем. Подчеркнуть лиф легкими тонкими золотыми и розовыми акцентами, чтобы дополнить туфли... Я представляю это в своей голове, когда мы смотрим в зеркало. Почему-то я не сомневаюсь, что она справится с этим, если я позволю ей, и мне это даже понравится. Если я позволю ей. Она снова переводит на меня свой взгляд, стоя передо мной и оглядывая мой наряд с ног до головы. – Мы можем оставить его в том же оттенке белого. Это идеальный цвет, правда, – она встречает мой взгляд и смотрит на меня в упор. – Ты даже не увидишь пятен от спермы, когда он по пьяни трахнет тебя на заднем сиденье машины после бала. Постоянный узел, когда я рядом с ней, в моем животе затягивается еще туже, и я выдерживаю ее взгляд, не отводя глаз. Что, простите? – Потому что в вашем мире дамы не говорят о таких вещах, – уголок ее рта изгибается в улыбке, и она медленно приближается ко мне, шепча. – Ты просто идешь домой в слезах и делаешь с пульсирующей насадкой душа то, что Бог не предназначал для милых, маленьких южных девочек, верно? Кровь стынет в жилах, и я стискиваю зубы, чувствую тепло ее дыхания, падающее на мои губы, когда я сжимаю пальцы в кулаки. – Попробуй сегодня вечером, – говорит она, глядя на мой рот. – Тебе может это понравиться. Она выхватывает платье у меня из рук, и я задыхаюсь, наблюдая, как она отступает от платформы и уходит. Боже, как я ее ненавижу. Я смотрю, как она исчезает, не успевая ничего ответить прежде, чем она уходит, а я остаюсь стоять на месте и чувствую себя глупо. Съемная насадка... Она серьезно? У меня ее даже нет. Я снова поднимаю глаза к зеркалу, и волнение, которое я хотела бы испытывать по поводу бала, или выпускного, или чего угодно, выливается лишь в тяжелое биение в груди, от которого меня тошнит. И мне кажется, что она это знает. Как будто она знает, что что-то не так. Лиса Манобан была чертовски надоедливой с того самого дня, как я ее встретила, но иногда я даже не знаю, что меня в ней так сильно раздражает. Она не пересекает границ, не так ли? Но мне нравится ее провоцировать. Я люблю это, как ничто другое. Сорвав с себя нижнее белье и отбросив его в сторону, я роюсь в сумке в поисках валиума и высыпаю две таблетки в руку. Запрокинув голову назад, я запихиваю их в рот и проглатываю, прежде чем быстро одеться. Мне нужно уйти отсюда. Вытащив из сумки серую толстовку с капюшоном, я надеваю ее и, взяв свои вещи, выхожу в холл. Мама стоит у входа на тротуаре, продолжая довольно оживленно разговаривать по телефону. Наверное, кто-то не в восторге от идеи с блинчиками. Я пробираюсь через черный ход, протискиваясь через дверь в переулок, и не вижу ни Лавинии, ни Лисы, пока убегаю. Вытащив бутылку Evian, я допиваю остатки водки и выбрасываю ее в мусорный бак, когда прохожу мимо. Я ненавижу ее. Бал будет особенным. Я буду веселиться. Мне повезло. Я вдыхаю, наполняя легкие, натягиваю капюшон и опускаю голову, двигаясь по темным улицам. Я выключаю телефон, чтобы мама не могла меня отследить, и засовываю руки карманы. Я пересекаю Бэйнбридж-парк, замечая пару парней, слоняющихся возле туалетов. Скейтбордист, который продает кокаин, кивает мне, и я киваю в ответ, проходя мимо него. Я спускаюсь с холма на Эдвард-стрит. Остановившись перед большим домом с кремовой лепниной, оформленным в виде коттеджа, я оглядываюсь по сторонам и вижу пустую, тусклую улицу, освещенную лишь фонарями. По району не проезжает ни одной машины. Все семьи в своих домах. Натянув капюшон, я обхожу дом сбоку, вижу, что в подвале горит свет, и, присев на корточки, распахиваю одно из окон, проскальзывая внутрь, прежде чем меня заметят. Я спускаюсь вниз, морозильные камеры охлаждают помещение, отчего по ногам бегут мурашки, а ноздри мгновенно щиплет от запаха чистящих жидкостей, которые здесь регулярно используются. Я провожу большим пальцем по маленькой татуировке на внутренней стороне пальца, чувствуя, что выдыхаю впервые за весь день. Странно, что этот запах стал для меня привычным. Благодаря фантастической вентиляции и промышленным дезодорирующим средствам я бы даже не узнала, что в холодильнике сейчас происходит разложение трупа, если бы не была здесь, когда он прибыл пару дней назад. Я подхожу к столу в конце ряда, чувствуя, как сердце начинает колотиться в груди. На столе лежит девушка, ее тело прикрыто простыней, а след от прокола при бальзамировании находится прямо под ожогом от веревки на шее. Я читала о ней сегодня в Интернете. Думала, что она уже должна быть здесь. Ее мокрые рыжие волосы зачесаны назад, и я хватаюсь за край стола, касаясь ее пальцев. Ее ногти покрыты дешевым розовым лаком, похожим на тот, который можно купить в продуктовом магазине. – Ты знала ее? Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать голос Сильвии Гейтс. Владелица «Дома ветров», единственного похоронного бюро в городе. Я смотрю на шею девушки, проглатывая образ того момента, когда она обмотала вокруг нее веревку. И что, скорее всего, подтолкнуло ее к этому. – Она ходила в государственную школу, – я заставляю свой голос звучать твердо. – Но я видела ее в городе. Она почти моя ровесница – кажется, на год младше. Лиса знала ее? Миссис Гейтс обходит стол с другой стороны, на ней чистые перчатки. – Тебе не обязательно быть здесь, Розанна. Она боится, что я сорвусь и расстроюсь, и тогда ей придется объяснять моим родителям, почему она позволяет мне пробираться сюда хотя бы раз в неделю. К черту. Я не хочу быть дома, так что... Я снимаю капюшон и завязываю волосы в хвост, готовая к работе, глубоко вдыхая и выдыхая. Надо будет исправить лак для ногтей. Я бы с удовольствием сменила его, но, если на ней этот цвет, значит, он ей нравится, так что я должна уважать ее стиль. Наверняка у меня в коллекции есть что-то столь же отвратительное из двенадцатилетнего возраста, и я могу это использовать. Я закатываю рукава и принимаюсь за работу, чувствуя, как сердце снова успокаивается, пока я занимаюсь собой. Но мои мысли по-прежнему заняты ею. Что бы сказала Лиса Манобан, если бы увидела меня сейчас? Может быть, это был бы единственный раз, когда ей нечего сказать. Иногда мне кажется, что я хочу, чтобы она меня узнала. Иногда я хочу, чтобы она не знала кого-либо кроме меня. А иногда я рада, что она ни о чем не догадывается.
