пока я выгляжу как твоя

      Я слезаю с задней части сиденья мотоцикла и отстегиваю ремень шлема под подбородком.       — Спасибо, — говорю я Бэму.       Я бросаю шлем между ног брата, но он лишь затягивается сигаретой и смотрит вокруг меня, с полуприкрытыми веками.       Я сжимаю лямки рюкзака.       — Что?       Он мгновение колеблется, смотрит вниз, а затем качает головой, делая еще одну затяжку.       — Я одобряю то, что Тэн платит за это место только потому, что знаю, что тебя не интересуют парни, пялящиеся на твою короткую юбку.       Утренний ветерок доносит до нас аромат кизила, высаженного на дорожке перед школой, и, хотя сейчас только февраль, я могу сказать, что он вот-вот расцветет. Ветер колышет плюмерии, уже украшающие кампус, и ученики передвигаются по круговой подъездной дорожке, другие вылезают из машин, отвозящих их на различные спортивные или клубные встречи перед школой.       По моим голым ногам пробегают мурашки от холодного воздуха. Скоро пойдет дождь.       — А как насчет девушек, пялящихся на мою короткую юбку? — поддразниваю я. – Беспокоишься о них?       — Как ни странно, нет. Они не могут сделать тебя беременной.       Я насмехаюсь, смотрю направо и вижу, как несколько учеников направляются по тротуару к входу в школу.       Розэ Пак встречает мой взгляд, когда проходит мимо со своим серым рюкзаком, на переднем кармане которого нарисованы маленькие розовые осьминоги, и она изо всех сил старается выглядеть незаинтересованной. Но озорство, играющее на ее губах, говорит о том, что вчера в магазине платьев ей было очень весело. Мы еще не закончили.       Мы никогда не заканчиваем.       Она переводит взгляд на Бэмбэма, и я оборачиваюсь к нему, видя, что его глаза тоже остановились на ней, пока он докуривает сигарету. Но в то время, как он прекрасно осведомлен о том, какое дерьмо она бросает в мою сторону, он выглядит так, будто обдумывает все, что он мог бы сделать с ней в темной комнате.       Или на заднем сиденье машины. Идиот.       — Ты одобряешь, что Тэн платит за это место, чтобы ты мог каждый день, подвозя меня, разглядывать католических девушек в коротких юбках.       — Ей ведь уже должно быть восемнадцать, верно?       Я качаю головой.       — Героини рождественских фильмов в стиле Hallmark не в твоем вкусе.       — Все в моем вкусе, когда они голые.       Мерзость. Я отхожу, показывая ему средний палец. — Увидимся после школы.       Но он качает головой, останавливая меня.       — Нет. Иди сюда, — он бросает сигарету на землю, окурок все еще горит. — Это может быть оно.       Он протягивает руку, на его губах играет теплая, нахальная улыбка.       Я вздыхаю, полузакрыв глаза, прежде чем вернуться и обнять его.       Это может быть оно. Девиз семьи Манобан.       Смерть наших родителей стала для нас настолько сильным потрясением, что мы постоянно напоминаем себе о том, что не стоит ссориться друг с другом.       Не тратить время впустую.       Не оставлять ничего недосказанным.       Это может быть оно. Последний раз, когда мы видим друг друга.       — Будь осторожен, — шепчу я ему на ухо, опуская глаза к татуировке на его шее. Это тот же символ, что висит у нас на стене в гараже и украшает кожаный браслет, который носят все Манобаны. Змея, обвивающая песочные часы.       Он крепко прижимает меня к себе еще на мгновение, а потом отпускает.       — И ты тоже.       Взгляд, улыбка, а потом он уезжает без шлема. Я смотрю ему вслед, пока он не выезжает с подъездной дорожки, поворачивает направо и исчезает на улице.       — Привет, Лалиса.       Я поворачиваюсь и вижу проходящую мимо Марию Хофф, пока я вставляю наушники в уши.       Я хмыкаю и встаю в один ряд с другими учениками, пробирающимися в школу. Она так добра ко мне, потому что пару дней назад произошло самоубийство ученицы государственной школы. Эллисон Карпентер — сокращенно Элли. Здесь все думают, что все квиры знают друг друга, так что она, наверное, думает, что я потеряла друга.       Я знаю об Элли — маленький городок и все такое — но я не знала ее. Но все равно это было ужасно. И такое случается слишком часто.       Но не со мной. Еще несколько месяцев. И все закончится.       Я вхожу через парадные двери и направляюсь в коридор. — Khuṇ chxb thả xarị? — повторяю я с помощью приложения для изучения языков. — Khuṇ chxb thả xarị — Я просовываю язык за зубы, пытаясь сформировать слоги с произношением, соответствующим голосу в моем телефоне. — Khuṇ… thả… xarị.       Проклятая Арасели. В следующий раз, когда какая-нибудь бывшая моего брата скажет мне гадость на тайском, я хочу знать, что она говорит. Наверное, я должна говорить на нем. Мои родители тайцы.       Единственное, чем гордится моя семья — это наше происхождение.       Происхождение, которое также пригодилось, когда четыре года назад я подала документы в Мэримаунт. Немного разнообразия хорошо смотрится в ежегодных отчетах школы и даже сэкономило мне немного средств на обучение, когда я выиграла их стипендию.       То есть, наверное, я ее не выиграла. Я была единственной, кто подал на нее заявку, но все же.       Я прохожу мимо своего шкафчика, за угол и протискиваюсь в дверь женской раздевалки.       — Khuṇ chxb thả xarị? — повторяю я, открывая свой спортивный шкафчик и вешая туда рюкзак. Я достаю школьную юбку и черное поло, вытряхиваю складки и вешаю их на крючок внутри, чувствуя, как девочки вокруг меня быстро натягивают свои тренировочные костюмы и прикрываются.       Я давно поняла, еще до того, как мать Розанны и остальные члены школьного совета выложили пятьдесят тысяч за полную перестройку душевых в раздевалке, чтобы «в интересах всех» предоставить нам отдельную кабинку, что лучше просто придумать такой распорядок дня, чтобы как можно реже попадать в подобные ситуации. В дни тренировок я прихожу в школу в леггинсах и майке. После школы я переодеваюсь в кабинке перед тренировкой. После тренировки я иду домой в грязной одежде и принимаю душ там.       — Khuṇ chxb thả xarị? — я снова говорю, стараясь не обращать внимания на взгляды, устремленные на меня, готовые доложить отцу МакНилти, если я буду разглядывать их тела, как какой-нибудь гиперсексуальный извращенец.       Я снимаю куртку и засовываю телефон в карман леггинсов на бедре, а затем закрываю шкафчик.              — Тhả xarị… — произношу я про себя слова и направляюсь в тренажерный зал.       Школа начинается через час, но у лакросса тренировки по понедельникам и средам. Футбольная команда закончила год, баскетбольная и бейсбольная команды занимаются в зале по вторникам и четвергам, а команда по плаванию проводит большую часть тренировок в бассейне.       Когда я прохожу мимо душевых, кто-то появляется рядом со мной.       — Мятный батончик? — спрашивает она и сует мне в лицо серебряный рулончик с печеньем.       Я хмурюсь, едва подняв глаза, чтобы увидеть рядом с собой Бекс. — Это не завтрак.       Конечно, я еще ничего не ела, но уверена, что лучше ничего не есть, чем есть это дерьмо перед тренировкой.       — Да ладно. Это не может быть хуже пончиков. Кто вообще решал, какая еда на завтрак должна быть едой на завтрак? — Бекс берет со стойки два полотенца и бросает мне одно. — Я про то, что может, ветчина не сочетается с яйцами. Может, восемь тонких мятных конфет — это столько же углеводов, сколько содержится в стакане апельсинового сока. Может, хлопья были придуманы как ночное лакомство, но кто-то хитро решил: «Эй, это идеально подходит для завтрака, когда люди спешат».       Я приподнимаю бровь.       — Хлопья были изобретены, потому что Джон Харви Келлог верил, что кукурузные хлопья остановят американцев от греха и мастурбации.       Ее смех быстро переходит в удушье, когда она сглатывает не в то горло и кашляет, чтобы привести дыхание в порядок.       — Откуда ты это знаешь? — спрашивает она, все еще смеясь.       Я пожимаю плечами. — Это действительно очень хорошая школа.       Ее грудь сотрясается, когда она смеется сильнее, и я хлопаю рукой по двери раздевалки. — Пойдем. Мы уже опаздываем.       И тот, кто следит за временем, совсем не тренер. Последнее, что мне нужно этим утром — это беседа с капитаном нашей команды. Я получила свою дозу вчера вечером.       Когда я захожу в тренажерный зал, в воздухе раздается лязг штанги и падение гирь, я выхватываю у Бекс один из мятных батончиков и запихиваю его в рот. Она улыбается и отходит влево, выбрасывая наполовину заполненную упаковку в мусорное ведро, а я иду вперед, по центральному проходу к тренажеру.       — Khuṇ chxb thả… xarị? — бормочу я про себя, чувствуя на себе пристальный взгляд, но отказываюсь смотреть.       Я запрыгиваю на тренажер, намеренно не вступая ни с кем в зрительный контакт, только чтобы проверить Бекс и посмотреть, как она поднимает детские гири перед зеркалами, делая всего три или четыре повторения, прежде чем сделать селфи или начать с кем-то разговаривать. Время от времени у нее бывают проблемы из-за меня, и мне нравится знать, когда это происходит.       Она была бы хорошим другом, если бы у нас было что-то общее.       Пока что мы наслаждаемся товариществом — тот тип друзей, которые ориентируются друг на друга, когда наших настоящих друзей нет рядом. Когда намечается вечеринка и нужно с кем-то поговорить. Или с кем-то пообедать.       Мы не звоним друг другу и не переписываемся, но я рада, что у меня есть она и еще несколько единомышленников, которые делают это место немного более сносным. У Бекс есть деньги, но она не использует их как щит, чтобы поливать грязью других, как Розэ Пак и ее друзья.       После тридцати минут кардио и еще трех уроков тайского я подхожу к силовому тренажеру, настраиваю его на сорок килограммов и тяну штангу, работая плечами.       — Это еще не горячо, — слышу я позади себя чей-то голос. — Но скоро будет.       Я постукиваю по наушникам, пытаясь запустить следующий урок. Пауза? Звук не доносится.       — Ни одно из этих платьев не может быть горячим, — говорит Дженни Ким. — Я бы сожгла свое, если бы оно не было семейной реликвией.       — Реликвия это или нет, но я сожгу его к чертовой матери, прежде чем Клэр Пак попытается навязать его моей дочери.       Розэ. И это ужасное платье дебютантки, которое я бы с удовольствием сожгла для нее, но было забавно наблюдать, как она наряжалась в него вчера вечером.       — Чонгук сопровождает тебя? — спрашивает Джису.       — Кто-то же должен.       Я слегка качаю головой, как будто это заглушит их голоса, и снова нажимаю на наушники. Какого черта?       — Да ладно, — говорит Дженни. — Ты ему нравишься.       — И ты вот-вот уедешь в колледж, — задыхаясь говорит Джису от бега. — Живи в свое удовольствие.       Я сжимаю кулаки вокруг перекладины, широко расставив руки, медленно опускаю ее вниз, а затем поднимаю обратно.       — Я буду жить, — говорит Розэ низким голосом, издеваясь. — С тем, кто позаботится о том, чтобы единственным способом покинуть его постель, когда он закончит со мной — это ползти. С тем, у кого грудь как кирпичная стена, а член — не сосиска.       Из моей груди вырывается смех, но я быстро его подавляю. Я ненавижу ее, и ненавижу, что ее чувство юмора заставляет меня смеяться, но я также ненавижу ее парня Чонгука, а шутка была в его адрес, так что я оправдана. Моя челюсть расслабляется.       Джису продолжает фантазировать. — Кто-то, кто пахнет как морской бог и кого зовут…       — Габриэль, — добавляет Розэ.       — Габриэль, — мечтательно вздыхает Дженни.       — Но «Габриэлю» нужна опытная женщина, — предупреждает Джису.       — Габриэль не хочет переучивать меня от паршивой техники другого человека, — парирует Розэ. — Он сам меня всему научит.       Мои товарищи по команде смеются друг над другом, а я просто закатываю глаза, когда ложусь на скамью и собираюсь заняться жимом от груди.       Этот Габриэль звучит как бриллиант. Он сделает из нее настоящую женщину и научит хрупкую девочку как правильно относиться к своему мужчине. Молча и с улыбкой. Боже, какая же она жалкая.       В голове проносится картина как обнаженная Розэ Пак обхватывает руками и ногами какое-то мускулистое, потное, женоненавистническое дерьмо, и я чувствую, будто у меня волосы на языке. Настолько мне противно.       Недолго думая, я опускаю глаза от потолка и смотрю прямо на нее. Ее почти черные глаза уже смотрят на меня, пока она бежит по беговой дорожке. Почему она смотрит?       Пряди распущенных светлых волос ударяются о ее лицо, кожа блестит от легкого слоя пота, и на мгновение я не могу пошевелиться.       В этот момент она прекрасна.       — Khuṇ chxb thả xarị? — раздается голос в моих ушах.       Я вздрагиваю, понимая, что наушники снова включились и мой урок продолжается. Боль в руках усиливается, а штанга все еще висит надо мной, и я не знаю, как долго она там находится.       Я прочищаю горло, сглатываю и опускаю штангу вниз, а затем быстро поднимаю обратно, когда спина покрывается холодным потом.       –… Khuṇ… chxb thả… xarị? — бормочу я, пытаясь привести мысли в порядок. — Xa-ri.       — Что ты делаешь?       Я поднимаю глаза и на мгновение замираю, увидев Меган Мартелл. Она улыбается мне, держа в одной руке планшет, а ее светлый хвост белее, чем золотистый хвост Розэ. Она работает ассистентом в отделе физкультуры, закончив школу в прошлом году. По какой-то причине она среди восемнадцати процентов выпускников Мэримаунт, которые не попали в Лигу плюща.       Впрочем, у нее еще есть время. Ей всего лишь девятнадцать, и многие берут годичный перерыв.       Я продолжаю свой повтор, надув губы.       — Пытаюсь выучить тайский.       — И все сама?       — Да, почему бы и нет?       Она наклоняет голову, изучая меня, и я не знаю, то ли дело в ее пристальном взгляде, то ли в улыбке, которую она пытается сдержать, но я отвожу глаза, и осознание этого бросает меня в дрожь.       — Да, — наконец говорит она. — Почему бы и нет, я думаю?       Отложив планшет, она обходит меня сзади, ухватившись за перекладину для поддержки.       — Могу я предложить тебе помощь?       Я встречаюсь с ней глазами, все еще осознавая присутствие Розэ в десяти футах от меня.       — Расширь хват, — говорит она мне, удерживая штангу, пока я развожу руки. — И выпрями запястья. Ты оказываешь на них слишком большое давление.       Я делаю, как она говорит, и по комнате разносятся разговоры, когда я снова опускаю штангу и снова поднимаю ее.       — Теперь немного больнее? — поддразнивает она, глядя на меня сверху вниз.       Я киваю. — Да.       — Хорошо.       Я продолжаю, пока она снова ходит вокруг меня, а потом чувствую тепло ее ладони на своем животе.       — Прижми поясницу к скамье, Лиса, — инструктирует она.       От ее нежного прикосновения у меня перехватывает дыхание.       — Чувствуешь это? — спрашивает она, надавливая сильнее, когда моя спина упирается в скамью. — Это проработает твой пресс, пока ты работаешь над грудью.       — Спасибо.       И, конечно, я начинаю чувствовать жжение в животе, когда продолжаю выполнять повторения.       Снова заняв позицию позади меня, она наблюдает за тем, как я опускаю штангу и поднимаю ее обратно. Ее духи щекочут мне нос, и это совсем не неприятно.       Шаги все еще стучат по беговым дорожкам, постоянный гул на заднем плане, и я втягиваю воздух, наполняя свой живот, а затем медленно и плавно выдыхаю. Мое тело горит, живот холодит пот, и я чувствую струйку между грудями в спортивном бюстгальтере.       — Я думаю, это здорово, что ты изучаешь новый язык.       Я смотрю на нее, не останавливаясь. — Бывшая моего брата любит кричать на меня по-тайски. Я хочу знать, что эта сучка говорит.       Она улыбается, выдыхая смех, и я опускаю взгляд на ее пухлые розовые губы. Они похожи на жвачку.       Ее руки опускаются вместе с моими, и она прижимается к штанге, удерживая ее надо мной. — Задержись здесь.       Я держу штангу на пару дюймов выше груди, локти согнуты под углом девяносто градусов.       — Все в порядке? — Она обеспокоенно поднимает брови.       Я киваю, мои мышцы слегка вскрикивают. — Да.       Наконец она отпускает меня, и я продолжаю, снова поднимая штангу.       — У многих людей нашего возраста нет стремления к развитию, — говорит она низким голосом, следя за моими движениями. — Продолжать учиться.       Она снова качает головой, встречаясь с моими глазами и улыбаясь, и в том, как она смотрит на меня, есть что-то слишком мягкое, и я почти уверена, что она хочет взять мой номер телефона.       Может, эта идея стоит того, чтобы ее рассмотреть. Она симпатичная, и, возможно, она меня привлекает.       Я изучаю ее лицо, не торопясь. Да. Определенно, привлекает.       Но через несколько месяцев я заканчиваю школу. Последнее, что мне нужно, — это привязанность. Я прожила здесь почти четыре года, не найдя причин остаться, хотя она меня несколько заинтриговала.       В конце концов, я знала ее, когда она училась в школе. Она была популярной. Доброй. Тихой. Мы редко общались, но все изменилось в этом году, когда она устроилась сюда на работу. Все ее друзья уехали в колледж, и она, похоже, ищет новых. Не имея рядом с собой удобных союзников, она начала проявлять себя с другой стороны. Она милая.       Но чего-то в ней не хватает. Я не знаю, чего именно.       Или, может быть, с ней все в порядке, и это со мной что-то не так. Ничего не могу с собой поделать. Мне нравятся сумасшедшие. Она может быть огненной или ледяной, мне все равно, главное, чтобы она была чем-то из этого. А еще лучше, если и тем, и другим.       Что-то пролетает мимо нас, брызгает на зеркала позади Меган, и вода летит во все стороны. Я вздрагиваю, капли попадают мне на волосы, и я отворачиваю лицо, отпуская штангу обратно на стойку. Меган задыхается. Какого черта?       Бутылка с водой падает в жестяное мусорное ведро, я опускаю взгляд и вижу прохладные капли воды на своей руке.       Сердце подскакивает к горлу, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть приближающуюся Розэ Пак.       Она бросает взгляд на Меган. — Ты не нашего возраста, — поправляет ее Розанна. Затем она берет планшет Меган и бросает его ей. — Мы сообщим тебе, когда придет время выносить наше снаряжение на поле сегодня днем.       Я остаюсь лежать на скамейке, не отрываясь от спинки, наблюдая за ее работой и почти забавляясь ее маленькой игрой во власть.       Меган была старшеклассницей, когда мы были младше. Старшеклассницей. Она также одна из наших тренеров. Принимает ли Розэ все это во внимание, прежде чем напасть на нее? Ни капельки.       Меган на мгновение колеблется, видимо, прикидывая, стоит ли вообще пытаться сообщить о поведении Розэ. Но в конце концов она, как и все мы, понимает, что Розанна, может, и избалованный ребенок, но она знает толк в долгой игре. Лучше просто надеяться, что на этом истерика закончится, и не навлекать на себя дальнейшее возмездие.       Меган уходит, ее мокрый хвост болтается позади нее, но она бросает взгляд на меня, и на ее губах появляется маленькая, мягкая улыбка, прежде чем она исчезает в дверях.       Затем я перевожу взгляд на Розанну.       — Какого хрена ты улыбаешься? — спрашивает она меня. — Твоя команда заботится о тебе. Это ясно?       Я усмехаюсь, сажусь, беру полотенце и поднимаюсь, встречаясь с ее глазами в двух дюймах от моего лица. — Я бы не позволила тебе отдать мне и четвертак на благотворительность.       Может, она и капитан моей команды, но эта сучка никогда меня не прикрывала.       Бекс позволяет смеху вырваться, а Розэ хмурится так, будто только что дала какое-то обещание в своей голове.       Но я даже не моргаю, обхожу ее и ухожу.       Я знаю, что нужно просто залечь на дно. Осталось всего четыре месяца и все такое.       Но по мере того, как с каждым днем этот отрезок пути становится все короче, меня это все меньше волнует.       Может, я хочу проверить, остался ли у нее какой-нибудь туз в рукаве.       Я брошу ей вывоз.       Я действительно осмелюсь.