пока я выгляжу как твоя

      Лиса не берет трубку ни сейчас, ни в последние десять раз, когда я звонила после получения коробок от Бэма сегодня днем.       Она заблокировала меня. Я могла бы завести еще один профиль в социальных сетях — тот, который она не заблокировала в ТикТоке, Инстаграме и Твиттере, но сейчас у меня нет времени, и это было бы новым уровнем низости и отчаяния.       Я просто хочу, чтобы она хотела со мной поговорить. Я не хочу преследовать ее.       Я собираюсь покончить со всем этим притворством. С меня хватит. Она нужна мне, и она любит меня. Я знаю, что любит.       Выпрямившись, я протягиваю телефон и делаю селфи, а другой рукой снимаю цилиндр. Я публикую фото, набирая надпись:       Это может быть оно. Я не отпущу тебя.       Может, она и заблокировала меня, но я ее не блокировала. Она увидит это.       Я публикую как раз в тот момент, когда краем глаза вижу фигуру, направляющуюся ко мне, и поднимаю глаза, чтобы посмотреть на отца. Он приближается в черном смокинге, его темные волосы зачесаны назад, а белоснежная рубашка делает его кожу загорелой. Он мягко улыбается, его взгляд падает на мой смокинг. Его брови поднимаются к линии роста волос.       — Я знаю, знаю, — бормочу я, слыша, как наполняется зал за лестничной площадкой, где я прячусь. Мими взбесится, когда увидит меня.       Он прислонился к стене рядом со мной, и я знаю, что он хочет поговорить, но у меня нет желания. Мы не разговаривали с тех пор, как я позвонила ему ночью, и я чувствую себя немного виноватой, не знаю почему.       Может быть, потому что нам всем больно, а я ожидаю, что родители будут сильнее меня. Но это не так, и я все еще думаю, насколько сильно мне следует злиться из-за этого.       Я все еще не извиняюсь. Я приберегу это для Лисы. Она — единственное, что сейчас важно.       — Вообще-то я просто подумал, что ты выглядишь не так, как раньше, — наконец говорит он. Его взгляд падает на бутоньерку в коробке, его мысли далеко, а челюсть напряжена. — Мне жаль, детка. Мне жаль, что мы так и не смогли восстановиться. Нет ничего хуже, чем когда твои дети видят, что ты полностью облажался.       Отец еще какое-то время был рядом, но дом все меньше и меньше походил на дом, а маме нужно было только ее горе. Я понимаю, как это ранило его. Как он чувствовал себя одиноким.       Он просто забыл, что я тоже там.       — Мы должны были показать тебе, как это делается, — шепчет он, и я слышу, как слезы душат его голос. — Мы сломались, и я не знал, как это исправить.       Он поворачивает голову ко мне.       — Я не хотел сбегать от твоей матери. Я хотел любить ее.       — Ты все еще любишь ее?       Он не колеблется. — Все еще.       Значит, есть надежда. Не только я совершаю ошибки, и, несмотря ни на что, я все еще люблю своих родителей. Даже сейчас.       Может быть, Лиса все еще любит меня.       Миссис Уэнтворт неторопливо входит в дверь, девушки в белых платьях заполняют коридор за ней, натягивают перчатки и с визгом бросаются из одной комнаты в другую, готовясь.       Директор замедляет шаг, оглядывая меня с ног до головы. Я остаюсь на месте, не сдвигаясь.       — Вашего сопровождающего здесь нет, — сообщает она мне и смотрит на отца.       Мой отец должен был проводить меня в комнату, но в конце сцены Чонгук должен был занять его место. Символизм отца, передающего драгоценность своего дома следующему мужчине в ее жизни, подобен тому, как вы передаете хорошо испеченный пирог…       — У меня его нет.       Что они собираются делать? Скажут, что я не могу выходить.       На самом деле я благодарна ей за новости. Чонгук не ответил на сообщение, и я не была уверена, получил он его или, возможно, решил проигнорировать, как я и ожидала.       Но его здесь нет. Слава богу.       — Ну, у нас есть запасные.       Она смотрит на свой планшет, дергает за золотую и жемчужную серьгу на мочке уха. — Просто свидание, а не пара. Я пошлю его наверх.       — Нет, спасибо.       Ее встревоженный взгляд метнулся к моему. Было время, когда мне хотелось нарисовать эту идеальную картину, идеальных девушек сопровождают гордые молодые люди, но теперь это желание пропало. Одна, без платья… Я не буду похожа ни на кого другого, и, хотя я еще не счастлива, я больше не пытаюсь быть тем, кем никогда не была.       Уэнтворт поджимает губы.       — Она сказала «нет», — повторяет отец, прежде чем женщина имеет возможность возразить.       Она выпрямляется, словно ей в задницу воткнули шест, и уходит, кивая. Я почти улыбаюсь. Это даст клубу садоводов повод для разговоров.       Отец отталкивается от стены и поворачивает меня лицом к себе. Он берет мой галстук, и я смотрю на него из-под цилиндра, пока он поправляет узел.       — «Полувиндзор» уместен в официальной обстановке, но мне больше нравится «Принц Альберт». Это хорошо смотрится на более тонкой шее.       Он не спросил о моем наряде. Интересно, все ли мама ему рассказала?       Судя по всему, они все равно знали об этом задолго до меня.       Он заканчивает, и я подхожу к окну — свет на лестничной клетке делает мое отражение легко различимым на фоне черной ночи снаружи. — Ты прав, «Принц Альберт» красивее.       Я разглаживаю тонкий галстук и поправляю воротничок, выглядя как британский джентльмен 1912 года. Просто потрясающе.       Но тут слова Лисы возвращаются ко мне, пока я изучаю галстук. Мне нужно, что-то с чем я могу иметь контроль над тобой.       Я краснею, надеясь, что ей это понравится. Она может таскать меня за собой сколько угодно, мне все равно.       Папа целует меня в щеку и уходит, направляясь туда, где стоят отцы, мое сердцебиение учащается, потому что мне хочется, чтобы я была не одна. Все будут пялиться, все остальные будут идти со своими парнями или сопровождающими, а я буду просто стоять, и ничто не будет отвлекать меня от всех этих взглядов.       Я могу просто уйти. Уйти и позволить родителям справиться с позором, который они вроде как заслужили, но я хочу это сделать. Я всегда хотела. Это традиция, и это мое официальное появление как члена общества, который будет работать и вносить вклад, и я хочу, чтобы они увидели, что ценные люди не всегда похожи на них.       Возвращаясь в зал, я прохожу мимо взглядов и шепотков и вижу Дженни, но она не одета. Она сворачивает в другой коридор, и я решаю последовать за ней, хотя уже почти время выходить.       Куда она дела платье Лисы, когда ушла из моего дома?       Я стою за кулисами, слышу, как миссис Уэнтворт проверяет микрофон, и вижу бабушку, сидящую за столиком у сцены. Предупреждали ли ее родители о моем наряде? Скорее всего, нет. Есть подозрение, что мама хочет сделать ей «сюрприз».       Я закрываю глаза, оркестр настраивается. Я все еще держу телефон в руке.       Что она делает прямо сейчас?       Мой желудок урчит, и я облизываю красные губы, жалея, что у меня нет воды, но мне не хочется ее искать.       Сбоку от меня появляется фигура в белом, и я оглядываюсь, мой рот открывается, а сердце замирает, когда я поворачиваюсь.       Лиса стоит там, ее волосы блестящими шелковистыми волнами спускаются по голой спине, а тело украшает великолепное платье, которое она прислала мне сегодня. Ее грудь выпирает из-под топа, и я не могу дышать.       — Что ты здесь делаешь?       Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и мой взгляд падает на ее темно-розовые губы. Я не могу остановиться. Я обнимаю ее, вдыхаю воздух и смотрю на ее рот.       — Ты выглядишь… — я с трудом подбираю слова. — Ты такая красивая.       — Надеюсь, что так, — говорит она, и в ее голосе снова появляется легкий шутливый тон, словно ничего не произошло. — Потому что мне не очень удобно. Знаешь ли ты, что у среднестатистической женщины двадцать пар обуви, а регулярно она носит только пять? Могу поспорить, что все пять — кроссовки.       И прежде чем я успеваю рассмеяться над ее шуткой, я чувствую, как мое тело приходит в движение без моего согласия. Я хватаю ее лицо и впиваюсь в ее губы, отчего по позвоночнику пробегает волна возбуждения, когда ее руки обхватывают мою талию.       — Губы, губы! — слышу я панический крик Дженни. — О нет. Девочки, о Боже. Арасели! Мне нужна помада!       Она ушла, я знаю, что люди смотрят на нас, но это, честно говоря, не входит и в тройку самых важных вещей, о которых я беспокоюсь сейчас. Наклонив голову я углубляю поцелуй и прижимаю ее к стене, чувствуя, как ее тело сливается с моим, каждый дюйм меня настолько живой, что я готова заплакать.       Она действительно здесь? Как…? Что…?       — Ты сказала, что любишь меня, — шепчет она.       Я улыбаюсь, целуя ее губы снова и снова, снова и снова. — Мне было интересно… — еще поцелуй. — Заметила ли ты это.       — Да, но я не сказала этого в ответ.       Я останавливаюсь, ищу ее глаза, надеясь, что она это скажет, но почти желая, чтобы она вообще не говорила. Я просто хочу провести с ней еще несколько минут, если она собирается уйти от меня насовсем.       — Я не хотела, чтобы ты знала, что можешь разбить мое сердце, — ее карие глаза, скрытые за красивым дымчатым макияжем, блестят. — Я не хотела, чтобы Рози Пак знала, что…       Она делает паузу: взгляды и шепот вокруг нас, моя семья в зале и рокочущий голос Уэнтворт на сцене звучат не так громко, как мое сердце.       — У нее всегда было мое разбитое сердце. Я люблю тебя.       Моя грудь вздымается.       — Я всегда любила только тебя, — ее дыхание согревает меня с ног до головы, и я никогда не чувствовала себя счастливее. — Мое сердце — твое. Разбей его на куски, сожги, мне все равно. Мне нужна каждая минута с тобой, которую я могу получить.       Да.       Я смеюсь, улыбаюсь и погружаюсь в нее, теряясь в ее рту на неизвестно сколько времени, пока мы не теряем контроль, и я не упираюсь в стену, ее тело прижимается к моему.       — Помада! — говорит Дженни, подходя ко нам.       Я отстраняюсь, очищаю Лисе рот, пока она чистит мой, и у меня кружится голова. Она забирает помаду у Дженни и пытается заново нанести ее на мои губы, но я не могу этого вынести. Я беру ее лицо в свои руки, нуждаясь в очередной дозе.       — Я никогда не отпущу тебя, — шепчу я ей на ухо.       Но она встречает мой взгляд, и в ее глазах появляется что-то лукавое. — Я надеюсь, что ты попытаешься.       Что?       — Ты потратила годы, мучая меня. — говорит она, разворачивая и прижимая меня к стене, прижимаясь своим телом к моему. — Возможно, я захочу отплатить тебе тем же, если ты снова попытаешься скрыться от меня.       Я стону, когда она обнимает мое тело, ее тепло просачивается сквозь мою одежду.       Пожалуйста, Боже, отведи меня в машину, сейчас же. Господи.       Она возвращает помаду Дженни и смотрит на меня. — Ну что, ты готова?       Быть с ней где угодно и когда угодно? — Да, черт возьми.       Она кивает. — Тогда давай устроим сцену.       Мой отец подходит к нам сзади, и Дженни берет Лису за руку, отводя ее в сторону, чтобы занять позицию, я смотрю, как она уходит, платье на ней не похоже ни на чье здесь. Она самая красивая.       — Готова? — отец берет мою руку, перекидывая ее через свою.       — Ко всему.       Звучит музыка, очередь выстраивается за сценой, и у меня возникает соблазн отодвинуть себя и отца на несколько мест назад, чтобы мы не были в центре внимания, из-за моего наряда, но это то, что просто стоит сделать. Я больше не буду прятаться ни секунды.       — Приветствуйте Дочерей Сент-Кармен на Девяносто девятом ежегодном балу дебютанток! — объявляет миссис Уэнтворт со сцены.       Три-два-один…       Мы идем, вместе выходя из-за занавеса, и идем в такт, медленно и уверенно, пока я появляюсь в поле зрения и аплодисменты внезапно стихают. Моя кожа теплеет, когда все смотрят на нас — мы с отцом в костюмах, я в цилиндре — а потом аплодисменты переходят в шепот, потому что я единственная за почти сто лет нарушила протокол. Я фыркаю, почти не пытаясь сдерживать смех, и поднимаю глаза на отца, видя, что он смотрит на меня с подмигиванием. Что они собираются делать? Ведь это даже не самая интересная часть вечера.       Мы спускаемся со сцены и останавливаемся посреди танцпола, кланяясь толпе. Дальше положено сделать полный реверанс, и я подчиняюсь, наклоняясь.       Оркестр играет, и я поднимаюсь, надеясь, что Дженни позаботилась о следующей части.       Наконец, я слышу ее.       — Э-э… — Миссис Уэнтворт прочищает горло, собираясь с мыслями. — Мисс… мисс Розанна Пак, в сопровождении… — я слышу тяжелый выдох. — В сопровождении Лалисы Манобан.       Несколько хлопков, но я не ожидаю большего, наблюдая, как Лиса обходит танцпол и останавливается рядом со мной, просовывая свои пальцы между моими.       Я смотрю на нее, на то, как нити маленьких цветов спускаются по ее плечам. Как платье облегает тело и только дополняет, а не скрывает. Она выглядит фантастически в розовом, и в этот момент я понимаю, что не намерена смотреть ни в какие другие глаза до конца своей жизни.       Я не обращаю внимания на гнев моей бабушки, который я чувствую где-то в комнате. На телефон с камерой, который, возможно, снимает происходящее. И всех, кто может шептаться или смеяться, потому что моя мама права.       Есть люди, которым никогда не посчастливится почувствовать это.