Драко Малфой и зеркало Икидирвэ

Шли недели, октябрь подходил к концу, и Драко пришел к двум тревожным выводам. Во-первых, он не хотел даже думать о том, чтобы рассказать Северусу правду. Во-вторых, он, возможно, помешал Грейнджер подружиться с Поттером и Уизли. Хэллоуин стал переломным моментом, четким рубежом времени, после которого он больше не мог оправдывать свое бездействие. В то утро он наконец пришел в себя и отправился к профессору, но не к Северусу, а к Макгонагалл, которая казалась самым подходящим вариантом — у Северуса он слишком боялся вызвать подозрения, а Альбусу Дамблдору не мог смотреть в глаза дольше двух-трех секунд. Из-за этого у него начиналась очередная паническая атака. Так что в то утро он задержался после урока трансфигурации с Пуффендуем, обдумывая, не стоит ли ему сказать, что сегодня вечером в замке может появиться тролль, и посмотреть, что из этого выйдет. — Мистер Малфой? Чем могу помочь? После инцидента на уроке полета ему казалось, что от нее так и сквозило прохладой. Довольно лицемерно, когда именно благодаря ему она нашла ловца. — У меня вопрос, профессор. Не по трансфигурации, — сказал он с видом невинного первокурсника. — Но я не знал, кого еще спросить об этом. Видите ли, моя цель по окончании учебы — стать невыразимцем. Макгонагалл стала выглядеть чуть менее недружелюбно, уголки ее губ приподнялись: — Да, мистер Малфой, я, возможно, слышала, как вы пару раз мимоходом высказывали подобные притязания. Она шутила, но персонаж, которого он играл, воспринимал ее слова серьезно. — Да, профессор, и мне дали понять, что одним из направлений обучения у невыразимцев являются путешествия во времени. Так что, как вы понимаете, я читал об этом. Макгонагалл впервые проявила интерес, откидываясь на спинку стула: — Путешествия во времени, мистер Малфой? Да, я немного знакома с этой темой. На самом деле, я, возможно, самый квалифицированный специалист в Хогвартсе, которого вы могли бы спросить об этом. Хогвартс включал и Дамблдора. Но Макгонагалл не из тех, кто праздно хвастается. — Я много читал, но в одной художественной книге есть история, которая не дает мне покоя. Герой путешествует необычным путем. Ему было тридцать два года, он перенесся на десять лет назад, и тогда его разум попал в его двадцатидвухлетнее тело. — И где же был его двадцатидвухлетний разум? — без промедления спросила Макгонагалл. Драко вздрогнул, услышав вопрос, которым ему уже следовало бы задаться. — Я не думаю, что было бы возможно путешествовать таким образом, но если бы это было так — насколько сильно путешественник мог бы испортить прошлое? Как бы вообще работала механика? И в итоге герой считает, что вернуться назад невозможно. Но как вы думаете, это действительно так? Макгонагалл улыбалась, по-видимому, ей нравился теоретический аспект. — Хм, — она взмахнула палочкой и подняла в воздух два карандаша, один из которых стал красным, а другой — синим, после чего с помощью Спанджифая размягчила их до состояния пластичного цветного грифеля. Видишь, Поттер, вот как надо использовать это чертово заклинание. — Интересная загадка, мистер Малфой. Давайте предположим, что синяя нить — это исходник, до того момента, как разум путешественника во времени покинет эту временную линию, а красная — это новая временная линия, которая начинается, когда разум путешественника попадает в свое тело в более молодом возрасте. — Макгонагалл взмахнула палочкой, превращая ластик в маленькую симпатичную розовую фигурку человека. — Вам понятно? Драко подошел и дотронулся до нитей на столе. — До путешествия, — сказал он, — после путешествия, — и какое-то время рассматривал их. Затем он положил красную нить рядом с синей, но не совсем параллельно, а чтобы обе были одинаковой длины, но синяя лежала ближе к нему, а красная начиналась и заканчивалась позже. — Можно? — спросил он, взяв другой карандаш, и начертил линии на поверхности стола, потом их стер, отметив точки — «32» в конце синей линии и «22» в начале красной линии. Он мысленно обозначил их как 18 и 11. Затем провел фигурку человечка от начала синей линии до ее конца. — Он рождается… — рассуждал Драко, — живет обычной жизнью в этой временной шкале, в одной жизни, как и большинство людей. Но потом ему исполняется тридцать два, и в этот момент он возвращается в двадцать два — это начало второй временной шкалы. Итак… первая временная шкала заканчивается в тридцать два, а вторая начинается только в двадцать два. — Разумно, мистер Малфой, — сказала Макгонагалл. — Иногда визуализация очень помогает. Итак, на этой диаграмме синий цвет не имеет будущего, а красный — прошлого. — Она удивленно замолчала, когда Драко вытащил один из своих блокнотов и начал что-то записывать, и задала вопрос, на который Грейнджер никогда не решалась: — Невидимые чернила? — Да, профессор, — ответил Драко и нетерпеливо поднял взгляд, держа в руке карандаш и блокнот. Она указала на схему: — Как это возможно? Может ли жизнь человека быть без прошлого или будущего? Без рождения или смерти? В вашей схеме есть изъян. Вы можете это объяснить? Драко провел пальцем перед красной линией: — Красную линию нужно удлинить до размера синей, так как у нее то же самое прошлое до двадцати двух лет. Но это нормально, что синяя линия прервалась, потому что она действительно закончилась в тридцать два. Единственное будущее — это красное. Означает ли это, что с этого момента синяя линия мертва? Что синего «будущего» больше не существует? — Верно, — сказала Макгонагалл. — И все же нет. Вы сами говорите, что прошлое у этого героя одинаковое вплоть до двадцати двух лет. Так почему же они разного цвета? Разве прошлое у красной линии не должно быть синим? — Она взмахнула палочкой, и красная линия изогнулась, соединяясь своим концом с синей на отметке 22. — Что вы об этом думаете? Драко посмотрел на две линии с неприятным предчувствием. — Настоящая линия не изгибается, профессор. Красная линия так работать не может. — Он провел розовой фигуркой по прямой синей линии до точки 22, а затем по получившемуся углу. Кривая была немного похожа на его палочку, Коготь. — Она должна быть прямой. Поэтому она снова должна быть параллельна синей линии. Но, если у них общее синее прошлое, красная линия не может быть прямой, если только она не проходит точно поверх синей линии и после прошлого. — Макгонагалл взмахнула палочкой, и красная линия прошла прямо от отметки 22 до другого края стола, расширяясь и накладываясь на синюю линию дальше, за отметку 22. — Итак, вы говорите, что существует только одна линия. Что красный цвет сменяет синий, а синий был здесь… — Драко провел фигурку от отметки 22 до 32, где должна была проходить синяя линия. — Что стало с тем прошлым, от 22 до 32, которое было до проведения красной линии, — прошлое ушло? — Прошлого нет, мистер Малфой, — терпеливо объяснила Макгонагалл. — Существует только одна временная шкала, независимо от того, какое путешествие совершается. Для всех, кроме путешественника, линия будет казаться непрерывной. — Она взмахнула палочкой, и вся линия стала фиолетовой. Сердце Драко замерло в груди, прежде чем она снова стала сине-красной. — Путешественник переписывает свои собственные воспоминания. — Но это не было иллюзией, — попытался настоять Драко. — Там была синяя линия, так ведь? Вот здесь. — Он провел пальцем в месте, где она должна была быть. — Она же не могла просто исчезнуть, верно? — И вы снова правы, мистер Малфой. Диаграмма все еще не закончена. — Макгонагалл убедилась, что он внимательно смотрит, затем восстановила синюю линию между отметками 22 и 32 прямо над красной линией, позволив ей висеть в воздухе, чтобы он мог ее видеть. Затем она заставила ее обернуться в кольцо над головой розовой фигурки, как нимб. — Я бы рискнула предположить, что именно здесь находится прошлое путешественника. Единственное свидетельство старой реальности будет храниться в его сознании. — Просто воспоминания, — выдохнул Драко. — Значит, в ту минуту, когда путешественник попал туда, он убил свое прошлое? Он должен прожить эти годы заново? И он не может вернуться, потому что возвращаться некуда? И это… именно поэтому существует только одна временная шкала… — Классические ограниченные путешествия во времени работают исходя из таких предположений, — сказала Макгонагалл и создала еще одну диаграмму с помощью дублирующего заклинания, но только с одной синей линией и розовой фигуркой. Она провела карандашом отметки, обозначающие полдень и полночь, затем провела фигурку от начала линии, от полудня до полуночи. — Путешественник возвращается сюда. — Она постучала по розовой фигурке на отметке полночь, удвоив ее, а затем вернула обе фигурки на отметку полдень. — Теперь в полдень у нас есть два героя, которые активны с полудня до полуночи. Герой, живущий во временной шкале в первый раз, и путешественник во времени, живущий в этой временной шкале вместе с оригиналом во второй раз. А затем, в полночь, у нас возникает проблема, не так ли? Смогут ли оба продолжать жить вечно? Нет, мы доходим до того момента, когда оригинал принимает решение отправиться в прошлое. Оригинал исчезает и возвращается в полдень, а путешественник во времени может продолжить жить в одиночестве. С полудня до полуночи существует этот бесконечный цикл, но в конце его остается только один человек, когда путешественник отправляется в прошлое. Теперь вы видите огромную разницу между этим сценарием и нашим первым? — Две фигурки, — сказал Драко, — вместо одной. — Верно, — решительно сказала Макгонагалл. — Путешествие во времени, как мы знаем, работает путем создания таких замкнутых циклов, в которых один человек становится двумя, действующими в одно и тоже время, что позволяет ему находиться в двух местах одновременно. Но для этого требуются два отдельных тела. Давайте попробуем сделать это без раздвоения. — Она провела розовую фигурку от полудня к полуночи, а затем подняла ее и переместила обратно в полдень. — Если путешествует только разум и есть только одно тело, петля не может сформироваться. Таким образом, прогресс не будет иметь цикла. Только это, — она провела фигурку от полуночи до полудня и далее до конца стола. — Что бы ни произошло с полудня до полуночи, когда путешественник впервые проживал эти события, это произошло только в его памяти. Петля была перенесена в сознание путешественника, и это невозможно отменить. По крайней мере, в той единственной версии реальности, которая доступна путешественнику. Нам пришлось бы говорить об альтернативных реальностях и измерениях, чтобы преодолеть это. И, насколько мне известно, волшебники еще не разгадали ни одной из этих тайных областей. Драко поднял фигурку, над головой которой все еще сиротливо парила отброшенная синяя линия. — Таким образом, если это не какое-то альтернативное измерение, то существует только одно тело, так что цикл не может сформироваться, и нет первоначального будущего, в которое можно вернуться. — Макгонагалл кивнула. — Следовательно, вопрос не в том, можно ли испортить прошлое. В этом мире все происходит впервые для всех. За исключением путешественника. — Драко провел фигуркой по красной линии, словно во сне, затем снова начал делать заметки. Или так, или он начнет кричать. — Значит… путешественник не может испортить прошлое, потому что прошлого вовсе нет? — Таково мое предположение, мистер Малфой, — вздохнула Макгонагалл. — Было бы логично, если бы путешествие разума во времени начиналось и заканчивалось в пределах этого разума. Да, у красной линии неизбежно были бы все те же особенности, что и у синей. Все те же миллиарды людей, сил и событий теоретически действовали бы с теми же мотивациями и лежащими в их основе процессами, что и в синей линии. Их сущностный характер, предположительно, не изменился. Изменился только путешественник, и только в своем сознании. Таким образом, единственные отличия от воспоминаний о его первом опыте, будут вызваны исключительно различиями в действиях и влиянии, совершаемыми изменившимся путешественником, попавшим в этот мир. Что-то вроде того, что магглы называют эффектом бабочки. Драко механически скопировал ее объяснение эффекта; и разум, и тело постепенно приходили в норму. — Так что же было бы лучше всего сделать путешественнику? — наконец спросил он. — Скажем, он вернулся не нарочно. Допустим, это произошло по ошибке. И он хочет, чтобы жизнь была похожа на эти воспоминания. Чтобы красное было как можно более синим. Бабочка просто должна так же махать крыльями, как и раньше? — Это один из способов, — размышляла Макгонагалл. — Так сказать, пассивный метод мышления. Менять как можно меньше, хотя это зависит от способности путешественника точно запоминать и воссоздавать свои воспоминания. Самые незначительные изменения могут вызвать самые большие колебания. Другой метод мышления — активный. Исходить из предположения, что цели могут быть достигнуты наилучшим образом не путем повторения шагов, ведущих к их достижению, по памяти, а путем активного достижения этих целей теми способами, которые кажутся ему наиболее эффективными в настоящем. Как будто воспоминаний не существует, что постепенно обесценит их полезность. Я ответила на ваш вопрос, мистер Малфой? — Какой метод правильный? — Драко не мог дышать, пока она не сказала: — Не могу сказать наверняка, но могу предположить, что это зависит от конкретного человека. Обычно Драко после занятий по трансфигурации направлялся в библиотеку, но сейчас не мог собраться с мыслями и выбрать между библиотекой и подземельями. По какой-то причине ноги привели его в класс заклинаний. Только по прибытии, наблюдая за текущим из класса потоком красно-золотых шарфов, он понял, что у Гриффиндора в то же время проходили занятия по заклинаниям. Он не знал, кого именно ждал — Поттера, Грейнджер или кого-то еще, но вскоре оба направились в его сторону. Он пошел навстречу, не имея ни малейшего понятия, что сказать обоим, и тут уловил не слишком тихий голос Уизли. — Неудивительно, что все ее терпеть не могут, — услышал Драко его слова. — Честно говоря, она просто кошмар. — Драко и в голову не пришло, что Уизли мог говорить о Грейнджер, пока та не столкнулась с Поттером, пробегая мимо них. Драко мельком увидел, что по ее лицу текут слезы, хотя до этого оно точно было сухим, затем она скрылась в коридоре, не заметив его. Но она явно слышала Уизли. Как и то, что Поттер не сказал ни слова в ее защиту. — Думаю, она услышала тебя, — виновато сказал Поттер. — И что? — спросил Уизли, который выглядел так, будто его тошнит. — Она, должно быть, заметила, что у нее нет друзей. — Что, — прорычал Драко, преграждая им дорогу, — с твоей башкой не так, ты, слабоумное, тупоголовое, жалкое подобие гриффиндорца? Поттер и Уизли, обменявшись виноватыми взглядами, с вызовом повернулись к Драко. — Ты… ты слышал, что я сказал? И что Гермиона подслушала? Малфой, я не хотел, чтобы она это услышала… — О, я разговаривал с Поттером, — вскипел Драко, — а с тобой я еще даже не начинал. Секунду он терпел их ошеломленные, пустые взгляды, затем схватил их обоих за руки и потащил в пустой зал трофеев, расположенный дальше по коридору, где Поттер победил его в той пародии на дуэль. Он не собирался устраивать демонстрацию своей магической силы, когда взмахнул палочкой в сторону ближайших свечей, беззвучно зажигая их и заставляя парить в воздухе, но это зрелище заставило Поттера и Уизли тревожно прижаться друг к другу. Слишком легко произвести впечатление на первокурсников тем, что любой семикурсник мог сделать, не моргнув глазом. Он решил закрыть дверь с помощью Вентуса, чтобы она захлопнулась с громким звуком — что ж, вот это, возможно, было сделано для устрашения. — Малфой, у нас урок, — нервно сказал Поттер, а Уизли одновременно начал жаловаться: — Почему ты так сильно злишься, Малфой? Лучше бы она нас не слышала, и, конечно же, я не хотел доводить ее до слез, но это была просто случайность… — Одно дело ударить меня на дуэли. Ладно, я проклял тебя первым, плевать. Но что она тебе такого сделала? Командовала? Была просто невыносимой всезнайкой? Снова обошла тебя на уроке, как и всегда? — Их виноватые лица сказали ему достаточно. — И это все? И что, это оправдание для жестокости? — Ты что, собираешься преподать нам урок, как не быть жестокими? — спросил Уизли, скрестив руки на груди, словно защищаясь. — Ты? Малфой? Темный волшебник? — Да. Именно так. Я Малфой. А вы нет. Вы не… вы не должны так себя вести. Как вы могли быть такими жестокими? — выпалил Драко, уже не понимая, что говорит. — Вы должны быть лучше! — Почему? — упрямо спросил Поттер, взгляд его прекрасных зеленых глаз стал мрачным и настороженным. — Потому что мы гриффиндорцы? Значит, к нам предъявляются более высокие требования? — Потому что ты Гарри Поттер! — закричал Драко, и, сам того не желая, заставил свечи взлететь еще выше. — А ты лучший друг Гарри Поттера! Он выбрал тебя, не так ли, Уизли? — Он повернулся к Поттеру, настоящему объекту своего разочарования. — Ты — Гарри Поттер! — Или он был им, если только Драко каким-то образом не испортил все с Грейнджер, и теперь наступил конец света, потому что эти две ходячие перчаточные куклы остались без своего чревовещателя. — Ты все повторяешь и повторяешь это, Малфой, — сказал Поттер, сжимая челюсти, словно хотел что-нибудь ударить. — Как будто это что-то значит. — Потому что так оно и есть! — Драко прокричал это прямо в лицо Поттера, будто только так он сможет заставить хоть раз увидеть его. — Да, Поттер, твое существование что-то значит, ты — Мальчик, который выжил, ты борешься за что-то, даже если тебе этого не хочется, даже если это слишком тяжелое бремя для чертова первогодка, потому что, к несчастью, у тебя нет выбора! Ты, Поттер, должен быть хорошим и добрым, поступать правильно и не смотреть на людей свысока, в этом вся твоя суть, не так ли, именно это делает тебя таким важным! Вот что отличает тебя от таких людей, как мой отец! Мой отец был Пожирателем смерти, ты, никчемный болван, и он смотрит на эту девочку свысока. Ты не должен быть таким, как он. Когда Драко закончил, Уизли смотрел на него так, словно у него выросла вторая или третья голова. Лицо Поттера за этими круглыми очками переменилось — впрочем, не то чтобы до него дошел смысл слов Драко, но, по крайней мере, он точно заметил, насколько Драко в них верит. — Я и не знал, что ты так сильно любишь свою девушку, — съязвил Уизли. — Ты бы не стал за нее так заступаться, если бы она тебе не нравилась. — И Драко был так зол, что от чувства самосохранения не осталось и следа. — Я гей, тупица! Гей, гомосексуал, называй как хочешь, мне даже девушки не нравятся, так что у тебя нет оправдания тому, что слизеринец оказался более порядочным человеком, чем ты! Она мне не нравится, мы даже не друзья, я просто учусь с ней, но я видел достаточно, чтобы понять, что она стоит сотни таких, как вы, Избранный! Она великолепна, и если хочешь, можешь завидовать ей, потому что, Салазар знает, у тебя не хватит мозгов, чтобы сложить два и два, но это не значит, что ты можешь относиться к ней как… как… забудь! Драко вышел из зала трофеев, чувствуя, как его мантия развевается за спиной, как у Северуса, хотя он даже не пытался. Оказалось, это проще, когда за каждым шагом стоит столько злобы. Но он все-таки ушел, и гордился этим. Лишь некоторое время спустя, допоздна засидевшись за заклинаниями, он задумался, не выплеснул ли он на них часть своего разочарования из-за ответа Макгонагалл. Он был рад, что воспоминание о тролле на Хэллоуин, подтвержденное отметкой в его блокноте, послужило поводом полностью пропустить ужин. После последнего урока он отправился на кухню и сумел выпросить у эльфов немного угощений на Хэллоуин пораньше. Что еще больше угнетало его, так это очередное отсутствие каких-либо новостей о Добби. Но, похоже, вид его искренней обеспокоенности и огорчения побудил эльфов собрать в его сумку больше угощений, чем он мог унести. Облегчающее заклинание позаботилось об этом. Он спрятался за занавесками в своей кровати, положив еду, тетради, волшебную палочку и Имуги рядом с подушкой, одной частью своего сознания пытаясь разобраться во всем, что рассказала ему Макгонагалл, а другой стараясь не думать вообще, никогда больше. Он стер победу Гарри Поттера. Не было мира, в который можно было бы вернуться, где Темный лорд исчез навсегда. Драко уничтожил тот мир. И поэтому хронология событий не была написана заранее, и не было никакой гарантии, что события будут развиваться как раньше. Существовали некоторые механизмы путешествий во времени, при которых путешественник не мог изменить прошлое существенным образом, что бы он ни делал. Но здесь Драко нечего было изменять, кроме воспоминаний. И он уже изменил их. Он должен был догадаться, когда Грейнджер начала садиться за его стол, когда котел Лонгботтома не расплавился, когда он приказал Добби ослушаться своего отца и обнаружил в своей руке волшебную палочку тети Беллы. Палочка была доказательством податливости его памяти и дарованной ему силы. Он считал, что не способен принимать даже самые простые решения, и сейчас, когда в его руках было так много всего, все это было бесполезно. Он был рад, что в тот месяц в Малфой-Мэноре, каким бы жалким и бесполезным он ни казался в то время, он смог записать все, что помнил о той временной линии, пока воспоминания были свежими. Он надеялся, что тетради будут лишними, но теперь, похоже, они ему понадобятся — все до единой. Ему предстояло пережить все это заново, пассивно или активно. Он старался придерживаться пассивного пути, или, по крайней мере, так думал. Но просто пережить события в точности так, как раньше, означало бы, что Винс и Северус будут мертвы, а отец в Азкабане, временно, а затем и навсегда. Означало бы получить Темную метку, миссию против Дамблдора, проклятие Поттера в туалете Миртл, впустить Пожирателей смерти в Хогвартс, убийство Северусом Дамблдора. Означало бы Волдеморта в Мэноре, пытки заключенных; Лавгуд, Олливандера и трио Поттера снова в плену, тетю Беллу, пытающую Грейнджер… Тетю Беллу, желающую вернуть свою волшебную палочку, с которой он должен был бы встретиться лицом к лицу. Повезло, что он применил Муффлиато, потому что у него не было такого сильного приступа с тех пор, как он увидел Винса в Хогвартс-экспрессе. Лежа в одиночестве, он изо всех сил старался дышать и сдерживать рыдания. И, казалось, это продолжалось целую вечность, прежде чем он, наконец, заснул. По крайней мере, у него был промежуток времени, когда не нужно было думать. Другие слизеринцы были не слишком рады видеть его, когда он появился на следующее утро. Но зато его волосы уже отросли настолько, что падали на глаза, скрывая опухшие веки. После того, как Винс рассказал Драко историю о нападении тролля, а Драко устало изобразил удивление, атмосфера стала еще холоднее. Блейз первым начал выражать недовольство по поводу отсутствия Драко, рассказывая, как они вернулись в общежитие и поняли, что Драко с ними нет. Тео с обидой и любопытством в голосе рассказал, как они безрезультатно пытались открыть шторы Драко, чтобы убедиться, что он внутри, и в конце концов предположили, что Драко заколдовал шторы, сделав их звуконепроницаемыми и наглухо закрытыми. И все это вместо того, чтобы предупредить Северуса об отсутствии Драко, когда замок находился в опасности. — Ну, так почему же вы этого не сделали? — протянул Драко, снова чувствуя беспричинное раздражение и злость, видя, как другие люди волнуются, как, к примеру, те же гриффиндорцы, которых чуть не хватил удар из-за возможного исключения Поттера. Казалось нелепым впадать в панику, когда он все время знал, как будут развиваться события, но у них не было такого преимущества. Один или двое его старых друзей, возможно, даже беспокоились о нем. Остальные обменялись тревожными взглядами. — Ты всегда так закрываешься в своей постели, Драко? — наконец спросил Блейз. — Что ты там делаешь? Читаю, пишу, обнимаю плюшевого дракона. Иногда занимаюсь экспериментальной трансфигурацией, задыхаюсь, или мастурбирую. — И почему это тебя беспокоит, Забини? — Драко, серьезно, чем ты занимаешься? — подтолкнул его Тео. — Практикую темную магию, конечно же, — бесстрастно ответил Драко, но не вызвал ни единого смешка. Винс и Грег обменялись нервными взглядами. — Драко вообще не было на ужине. Как будто он знал, что произойдет, — сказал Винс Грегу самым страшным в мире тайным шепотом. — Может, это он впустил тролля в подземелья. Сначала Драко подумал, что это шутка, но никто из них даже не улыбнулся. — Да ладно, Винс, правда? — В их глазах не было ни капли веселья. — О, да, конечно, ты меня поймал. Я, знаете ли, Малфой. Всем известный Темный лорд троллей. — Все еще ни смешка! — Серьезно? Вы же не думаете на самом деле… о, прошу вас, это же глупо. Тролль чуть не убил Грейнджер, а мне нужно, чтобы она помогала мне с учебой, чтобы я мог стать невыразимцем. Если бы я хотел устроить беспорядок в Хогвартсе, вы думаете, я бы поступил настолько неаккуратно? Вместо того, чтобы, наконец, получить заслуженные понимание и извинения, атмосфера в спальне, которая казалась слишком тесной для всех пятерых, стала еще более напряженной. Неужели с Грейнджер случилось что-то еще хуже, чем он помнил? Будь проклят Салазар. Ему не нужно было доставать тетрадь, чтобы вспомнить, как прошел Хэллоуин: Поттер, Уизли и Грейнджер расправились с троллем в женском туалете, заработав очки для Гриффиндора, несмотря на самоубийственную глупость. Вот только, если бы Грейнджер плакала в туалете, а не в Гриффиндорской башне, как наивно предполагал Драко, и Поттер с Уизли, отвернувшиеся от нее благодаря Драко, не прибежали бы ей на помощь — он уже вряд ли успеет — Грейнджер могла быть… — Драко, — медленно произнес Тео, — если ты был в своей заколдованной кровати всю ночь, как ты узнал, что гриффиндорцы отправились за троллем? Холодок, пробежавший по его телу, когда он осознал свою ошибку, сменился облегчением при упоминании гриффиндорцев во множественном числе. — Я так понимаю, с ними все в порядке? — спросил Драко как можно равнодушнее, и ему удалось подавить улыбку, когда Винс испуганно кивнул. Но четыре пары глаз по-прежнему смотрели на него со все растущим осуждением. — Ну, очевидно, это потому, что я мог видеть все глазами моего тролля, — пошутил Драко, но и теперь никто не засмеялся. Раньше он доводил этих детей до истерики даже не напрягаясь. Его шутки просто перестали быть смешными? Или они его боялись. Он подумал, что это тоже может быть полезным. Когда он добрался до Большого зала в компании перепуганных чистокровок, он впервые увидел Грейнджер не отдельно от других первокурсников, а вместе с Поттером и Уизли — их троица возбужденно болтала в своем собственном мире. Раньше это было привычное зрелище, вечно раздражающее, но едва ли удивительное, и все же оно вызвало необъяснимый прилив злости у Драко, пока он сам сидел на расстоянии от своих одноклассников. Он хотел быть сторонним наблюдателем, и он должен быть благодарен, что Грейнджер теперь заняла свое законное место рядом с Поттером, чтобы оберегать его. Благодарен, что у нее есть это место — которого у него никогда не будет. Однако, глядя на далекую фигуру Поттера, он снова почувствовал себя одиннадцатилетним, готовым подавиться завтраком из-за неосознанной, разъедающей зависти. Раньше он завидовал Поттеру за то внимание, в котором тот купался сейчас, получая поздравления от гриффиндорцев, которые услышали распространившиеся по всем факультетам слухи о подвигах великого Гарри Поттера. И о том, что самые последние очки, которые он заработал для Гриффиндора, были присуждены за победу над двенадцатифутовым горным троллем в таком юном возрасте. Драко вспомнил, как слушал этот бред в первый раз и язвительно сказал Винсу и Грегу, что на самом деле схватка с троллем не произвела на него впечатления, что он мог бы справиться в одиночку и, возможно, даже лучше. Но сейчас ему было больно не из-за славы. А из-за вида троицы, объединенной общим пережитым испытанием — то, что было нужно для начала дружбы, которой Драко неуклюже навредил своим влиянием. А Драко думал, что с ним все будет в порядке, если он превратится в ходячее привидение, притворится, что его не существует, намеренно оставаясь не при делах и наблюдая со стороны. Когда он думал, что Северус отправит его обратно в 1998 год спустя несколько дней. Но это было навсегда, и даже слизеринцы не утешали его фальшивыми похвалами. — Ты в порядке, Драко? — тихо спросил его Тео из ниоткуда. И какая-то часть Драко была ему трогательно благодарна, даже когда он расправил плечи, напустил на себя надменный вид и протянул: — О, просто интересно, что эти ужасные профессора сделали с моим троллем.