Драко Малфой и зеркало Икидирвэ

До конца осеннего семестра попытки завязать дружбу от гриффиндорцев, как и от всех остальных факультетов, мягко говоря, уменьшились. Драко счел благословением тот факт, что все правильно предположили, будто проклятие исходило от того самого Малфоя, о котором Финниган так неаккуратно высказался. Однако никто ничего не смог доказать, так что никаких официальных последствий не было. В школе говорили о Драко, но не о его ориентации и не о кричалке от его отца. Вместо этого последствия ощущались в том, что его стали избегать еще больше, в том числе и его слизеринские однокурсники, хотя Драко не мог сказать, было ли это из-за страха или же из-за практичного нежелания общаться с потенциально опозоренным чистокровным. Очень немногие имели наглость открыто обвинять его. Его репутация нелюдимого со сверхъестественным для первокурсника уровнем знаний приобрела еще более мрачный оттенок. Дошло до того, что многие с младших курсов и даже некоторые старшие встречая его вели себя так, словно увидели какое-то темное существо, крадущееся по коридорам в поисках добычи. Единственные, кто открыто говорил с ним, были те, кто обладал привилегированными знаниями о проклятии — его автор, Северус, и стайка гриффиндорцев, которые были на дуэли с Поттером, где Драко его применил. И как ни странно, из них четверых никто не мог вспомнить заклинание, которое использовал Драко. И они не могли рассказать об этом профессорам, поскольку это было все равно что признаться в участии в незаконной тайной дуэли. Но все пятеро подошли к нему за тот период времени, пока Финниган не мог говорить. Северус был первым, вызвав его с травологии с помощью недовольного второкурсника-когтевранца. — Итак… — вот и все, что он сказал сначала, давая Драко возможность излить душу. Когда за этим ничего не последовало, Северус сообщил ему: — Сегодня утром меня вызвали в больничное крыло, чтобы я осмотрел некоего Симуса Финнигана. У которого обнаружилась загадочная неспособность говорить. Или нормально питаться. Его язык прилип к нёбу. Интересное проклятие, изобретенное бывшим слизеринцем и известное исключительно в слизеринских кругах. Макгонагалл утверждает, что у мальчика была школьная ссора… в некотором роде… с тобой. Может быть, здесь есть связь? Сарказм Северуса был на редкость едким, и Драко невольно улыбнулся, что вряд ли его обрадовало. — Гордишься этим, да? Такую славу ты хочешь здесь заработать? Уже пропитанный темной магией и впавший в немилость у своего отца? — Северус понизил голос и наклонился вперед, устремив на Драко такой пристальный темный взгляд, что тот невольно поднял все свои щиты. — Ты в курсе, что это проклятие по задумке чрезвычайно трудно нейтрализовать кому бы то ни было, кроме самого заклинателя? — Драко кивнул, хотя это было не так. — И что твой декан запретил говорить о твоей причастности к этому без доказательств и заявил, что он не в состоянии идентифицировать проклятие? — Драко покачал головой. — Спасибо, сэр. Как вы думаете, профессора сами найдут способ снять его? — Вполне вероятно. Но если они этого не сделают или будут решать слишком долго… — Взгляд Северуса скользнул по Драко, но, опять же, он не почувствовал никаких попыток взломать его щиты легилименцией и подумал, что в этом замке у него еще остался один союзник. — Можно ли ожидать, что гипотетический заклинатель этого проклятия, обладающий способностью его немедленного снятия, проявит милосердие в течение какого-то разумного периода времени и все же обратит вспять свое деяние? Драко широко улыбнулся. — О, не знаю, — небрежно протянул он. — Чтобы заработать такое проклятие, он, должно быть, ужасно трепался. Но я могу себе представить, что этот таинственный темный волшебник мог бы найти в себе силы помочь болтуну. Возможно, как раз к Рождеству. А может, и нет. Это зависит от него. Каждый из гриффиндорцев пришел просить за Финнигана, единодушно пообещав убедить Симуса не говорить ничего об их сговоре. Их просьбы были почти одинаковыми, хотя обращение Уизли в среду, как ни странно, было более сочувственным и содержало трогательный рассказ о каминг-ауте его брата, укротителя драконов Чарли. Это никак не повлияло на желание Драко помочь, но теперь род Уизли значительно вырос в его глазах. В четверг пришел Лонгботтом и пролепетал свою просьбу так, словно выучил ее перед этим наизусть, не переставая дрожать во время всего их разговора. Когда Драко улыбнулся и предложил взглянуть на его эссе по зельеварению, лицо Лонгботтома приобрело цвет одного из его неудачных зелий, он пробормотал что-то про гной бубонтюбера и убежал со всех ног, за что получил наказание от мадам Пинс. И все же их попытки были более успешными, чем у Грейнджер. Ее бессвязная просьба пощадить Финнигана ранее во вторник была настолько перегружена оговорками и признаниями неправоты распространившего слухи Финнигана, что это лишь придало Драко еще больше уверенности в собственной правоте. И хотя она почти не разговаривала с ним в период молчаливого томления Финнигана, все равно продолжала сидеть за их учебным столом, как бы это ни расстраивало ее приятелей-гриффиндорцев. Он мог представить себе ход ее мыслей с поразительной ясностью: «О, да, это очень печально по поводу Симуса, но нельзя допустить, чтобы это повлияло на мои оценки по зельеварению». И когда Драко ткнул пальцем в амулет на ее браслете, предлагая объяснить янтру и двойственность богини Кали, она едва продержалась полдня, после чего сдалась, требуя ответа. Самым уверенным был Поттер, который накануне вечером сказал Драко, что виновником был Финниган. Он, должно быть, уже пожалел об этом. Драко был удивлен, что Поттер ждал так долго, но у него, по крайней мере, хватило ума сделать это в укромном месте, будто бы он собирался выбить ответы из Драко силой. Он подождал, пока Драко закончит свой нелегальный воскресный полет вокруг квиддичного поля, затем загнал его в угол в сарае для метел. — Завтра будет неделя с тех пор, как Симус перестал разговаривать. Разве этого недостаточно? Драко смотрел на Поттера с твердым намерением поступить так же, как и с остальными, не подтверждать и не опровергать — спокойный и умиротворенный, словно некое божество осознанности. Конечно, когда он представлял себе это, он не был заперт с Поттером в таком тесном пространстве, и Поттер не мог прикоснуться к нему, оттолкнув его руку, вырвать школьную метлу и закинуть ее на стойку. Драко с преувеличенной обидой потер тыльную сторону ладони, надменно вскинул голову перед лицом этого неотесанного варвара и с ухмылкой произнес: — Это что, философский вопрос? Поттер глубоко вздохнул, зрачки его красивых глаз расширились, когда он смотрел на Драко с такого близкого расстояния. — Драко? Я спросил, Драко, ты считаешь меня дураком? Почему эти дети так настойчиво подставляли самих себя и ожидали, что он этим не воспользуется? — Что ж, это будет уже не так похоже на философский спор, — рассмеялся Драко, прислоняясь к одной из стоек для метел и подпирая щеку рукой. — Я подозреваю, что на твой второй вопрос есть только один четкий ответ. — Еще один глубокий вдох и выдох, как будто подавление желания разорвать Драко на части стоило Поттеру таких же усилий, как противостояние Темному лорду. — Что, Поттер, ты загнал меня в угол, чтобы выбить из меня ответы силой? Раз уж ты никогда не смог бы… — Ты этого хочешь? — спросил Поттер и прижал Драко к жесткой деревянной стене. Мерлин, он стал крупнее и выше со времен Олливандера, не так ли? — Конечно, я не собираюсь бить тебя, Драко, я уже говорил тебе, как мне жаль, что так получилось… и знаю, я виноват, что рассказал тебе о Симусе и что все это случилось. Я думал, ты не шутил о том, что пытаешься поступать правильно, — но я понимаю. Он не должен был рассказывать об этом другим. Нам с Роном не следовало об этом распространяться. Но разве ты уже не высказал свою точку зрения? Прошло достаточно времени. Симус не заслуживает… Но ты сам это сказал, Поттер. Однажды Пожиратель смерти — всегда Пожиратель смерти. — Только не говори мне, — прошипел Драко, не подумав, — чего заслуживает Финниган, — и вызывающе вскинул подбородок. Лицо Поттера исказилось, под детской пухлостью и привлекательностью проступило лицо мальчика, который нашлет на него Сектумсемпру. — Так далеко ты заходишь, Драко, когда твой отец-пожиратель смерти злится на тебя? — Тебе тоже некуда пойти на Рождество, — огрызнулся Драко, но тут же пожалел о своих словах — было только 17 ноября, желающие остаться в Хогвартсе на Рождество будут записываться через несколько недель, но это показалось Поттеру достаточно разумным предположением, чтобы просто возмутиться ответом Драко, а не задавать вопросы. Салазар, он вспомнил, как дразнил Поттера на первом курсе, что ему некуда пойти на Рождество, что он был лишним в собственном доме. Как все изменилось. — Разве не так? Драко подумал, что Поттер ударит его, и почувствовал, как кровь у него в жилах забурлила не от страха, а от тревожного предвкушения, но рука Поттера приземлилась на стену сарая, на его лице отразились противоречивые чувства. — Ты ничего не знаешь обо мне, Драко. — И что заставляет тебя думать, — прошептал Драко, желая, чтобы Поттер продолжил и ударил его, если он и дальше собирается стоять так близко, — что заставляет тебя думать, будто ты тоже что-то знаешь обо мне? — Я видел тебя у Олливандера. Видел, как ты плакал. Я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь. — И что же это значит? — Драко усмехнулся, но усмешка тут же исчезла, как и все средства защиты, которые его разум и тело выстроили за восемнадцать лет, когда Поттер сказал: — Ты не твой отец. Поттер, должно быть, заметил, как он был потрясен этими словами. Однако не отступил ни на шаг — просто не сводил с него глаз, так близко, как во время дуэли. Так близко, что зрачки Поттера стали почти полностью черными. — Драко? — позвал Поттер, но с таким же успехом он мог наколдовать Лэнглок. Драко оттолкнул Поттера и убежал. Поттер кричал ему вслед, но он просто проигнорировал его. На следующее утро Дамблдор объявил за завтраком, что профессор Снейп нашел зелье, которое улучшит состояние Симуса Финнигана, и он, как ожидается, полностью поправится. Слыша одобрительные крики гриффиндорцев, наряду с раздражением он почувствовал облегчение. Но никому этого не показал. Финниган вернулся как раз к Рождеству, и его нежелание смотреть Драко в глаза было несомненным плюсом. Как и то, что Финниган, опередив Лонгботтома и Поттера, разом превратился в самого нелюбимого ученика Северуса Снейпа. Драко был готов пригрозить Поттеру и Уизли Лэнглоком, если они будут говорить о нем, или с ним. Но они держались от него на таком расстоянии, будто он радиоактивный. Он хотел спросить Грейнджер, говорил ли Поттер о нем, но напомнил себе, что на самом деле ему не одиннадцать. Когда Северус пришел со списком учеников, которые собирались остаться в замке на каникулы, Драко даже не понял, зачем ему понадобилось спрашивать его об этом. Отец позаботился о том, чтобы вся школа знала, что Драко дома не ждут, а от матери не поступало никаких сообщений, в которых бы говорилось обратное. Он воспринял ее молчание как намек и не ответил на кричалку. Один из самых долгих разговоров за последние недели, не считая Северуса и Грейнджер, был с Тео, когда тот пришел в спальню, чтобы сообщить, что Северус в общей гостиной записывает имена. — Эм, Драко, ты ведь не собираешься домой на Рождество? Профессор Снейп составляет список, так что… — Он знает, что меня надо записать, — лениво отозвался Драко, подбрасывая палочку вверх-вниз и фантазируя, как заколдует омелу, чтобы заманить Финнигана в ловушку к Плаксе Миртл. Вряд ли уж Миртл, эта помешанная на мальчиках дурочка, будет возражать. — Тео, ты не знаешь, действует ли омела на призраков? — Что? — переспросил Тео. Раньше с ним определенно было веселее. — Драко, я не знаю, но профессор Снейп сказал, что каждый, кто хочет попасть в список, должен подойти и сказать ему об этом прямо сейчас, так что… Драко глубоко вздохнул и, раздвинув шторы, вышел в пижаме в общую гостиную, полную понимающих глаз. Северус стоял перед камином в виде змеи с пергаментом и пером в руках и наблюдал за приближающимся Драко с легким весельем во взгляде. — Серьезно? — прошипел Драко, затем взял перо и крупными буквами написал «Драко Малфой», чтобы занять половину страницы, не то чтобы там было много других имен. Раздалось тихое покашливание, которое Драко принял за смех, и он повернулся в направлении оскорбительного звука. — Что? — рявкнул он, увидев Маркуса Флинта. И с удивлением наблюдал, как Флинт вскочил на ноги со своего обычного трона, подняв руки вверх и бормоча извинения. За кашель. Когда Драко посмотрел на Северуса, веселье на его лице было уже более заметным. — До меня дошли слухи, — вкрадчиво произнес Северус, — о тролле семьи Малфоев, Драко. Обязательно, когда на Рождество останешься один бродить по подземельям со своим троллем, корми тварь строго гриффиндорцами. Декабрь оказался более спокойным месяцем, чем предыдущие, Драко вошел в осторожный, но устойчивый ритм уроков, приема пищи, сна, занятий с Грейнджер, зельеварения с Северусом и учебой в одиночестве, с единственным перерывом в этих регулярных занятиях — ночными полетами по воскресеньям, на которых его все еще не поймали. Растущая потребность держаться подальше от Поттера заставляла его поспешно прятаться за углы и статуи, чтобы не попасться ему на глаза. Пару раз Грейнджер замечала, как он крадется прочь, и бросала на него суровые взгляды, особенно как-то раз во дворе астрономии, когда он прятался за облезлым кустарником. «Почему ты так боишься Гарри? Он тебя не боится», — однажды спросила она его, но ледяная сдержанность Драко и отсутствие реакции заставили ее воздержаться от дальнейших разговоров на эту тему. Поттера стало труднее избегать, когда большая часть школы разъехалась по домам, что на этот раз стало совершенно новым опытом, поскольку, в конце концов, Драко никогда раньше не заставляли оставаться в замке на зимние каникулы. Просто еще один пример того, как он намеревался сделать все лучше или оставить по-прежнему, и, как обычно, только ухудшил ситуацию. Еще остался Уизли, о котором он забыл, так что Поттер был все время занят, и близнецы, следившие за тем, чтобы никогда не было тихо. Драко не переставал гадать, кто из них двоих умрет через шесть лет. А еще Драко обнаружил, что его пустой столик неожиданно тревожит его, хотя он отбросил эту нелепую мысль, как только она пришла ему в голову — представьте, он, Драко Малфой, скучает по Грейнджер! По крайней мере, Северус был здесь, хотя, казалось, у него никогда и не было другого дома, кроме Хогвартса. Будь воля Драко, он бы проводил оставшуюся часть времени, когда не был в библиотеке и на квиддичном поле, с Северусом в учебных классах зельеварения и в его апартаментах. Он был бы счастлив следовать за Северусом и наблюдать за ним, или позаниматься, если бы Северус согласился. Но Северус большую часть времени отказывался, жалуясь на неудобства от маленьких детей, вечно путающихся под ногами, как домашние эльфы, которые слишком часто совали голову в духовку, поэтому Драко провел большую часть каникул в одиночестве. Единственными исключениями были приемы пищи, Рождество и редкие попытки Поттера заговорить с ним. В тот день, когда Хагрид закончил украшать Большой зал к Рождеству, Драко почувствовал непреодолимое желание посидеть и полюбоваться всеми этими гирляндами из остролиста, омелой и огоньками. Даже если это и не шло ни в какое сравнение с роскошью Малфой-мэнора в канун Рождества, особенно в те годы, когда отец устраивал в поместье свой эксклюзивный зимний торжественный прием. Но после четвертого курса не было ни одного приема, а на прошлое Рождество вообще не было никаких украшений, если не считать обычные гирлянды из огоньков, которые развесили несколько отважных домашних эльфов, а с деревьев вместо сосулек свисали праздничные атрибуты и украшения в виде тел. Единственной, кто признал, что в тот день было Рождество, была ликующая тетя Белла, которая также приезжала в Малфой-мэнор на другое мрачное Рождество на шестом курсе вместе со своей безмолвной сестрой, заменив его отца. Драко подумал, что это угроза, напоминание о том, что за ним наблюдают и если он не выполнит свою миссию против Дамблдора, будут последствия. Но следующий год доказал, что тетя Белла просто очень любила Рождество. И ей, возможно, нравилось это зрелище, когда она сама училась в Хогвартсе. Было что-то притягательное в этом незамысловатом убранстве — целых двенадцать елей в Большом зале, и никаких тел на них. Хотя, даже будучи студенткой, тетя Белла, возможно, мечтала о том, чтобы добавить пару тел между мишурой и сосновыми шишками… Неловко, когда тебя застукали за тем, что ты сидишь и любуешься украшениями, как какой-нибудь глупый первокурсник, да еще и Поттер. Он шёл по Большому залу вечером в канун Рождества, вздрогнув при виде сидящего за столом мальчика, моментально узнав его по ярким волосам. Эти зеленые глаза одни из немногих, по словам Грейнджер, не боялись открыто смотреть на Малфоя. — Привет, Драко, — поприветствовал его Поттер, поднимая руку, прежде чем подойти к столу. — Счастливого сочельника. Э-э, о чем думаешь? Драко повернулся, смотря на отблески свечей на лице Поттера, на его силуэт в праздничных огнях, пока за окнами сгущалась ночь. — Не знаю, — сказал он, и ему пришлось с усилием подыскивать ответ, вспоминая слова, сказанные ему Поттером недавно: «Я знаю, что ты не твой отец». — Эффективность базовых поджигающих чар на разных видах рождественских елок? Либо Поттер не знал, что значит «поджигающий», либо все еще не воспринимал Драко всерьез. — Ели красивые, правда? — сказал он с улыбкой и еще раз пожелал Драко счастливого сочельника, после чего слегка кивнул и поспешил к дверям. Он сделал это так беспечно, не выказывая каких-либо опасений, что Драко может заколдовать его в спину. Рождественское утро в подземельях выдалось особенно холодным, двух других оставшихся слизеринцев с третьего и шестого курсов не было видно. Единственный раз, когда он пересекся с ними — на коротком безрадостном слизеринском праздновании в ничем не украшенных покоях Снейпа. Оно заключалось в том, что все расселись перед камином и слушали сказку в атональном исполнении Северуса, которая демонстрировала знаменитое отвращение Салазара Слизерина к рождественским праздникам. На кульминационном моменте истории — Большой зал был до самых стропил завален настоящим снегом, который невозможно убрать ни физическим, ни магическим способом — Драко рассмеялся, прикрывая рот руками от смеха. Он слышал, как Северус рассказывал эту притчу в те редкие разы, когда он заезжал в Мэнор на Рождество. Его никогда не приглашали на торжественный прием, но он привозил подарки Драко и матери и угощался крепким напитком у камина. Для Драко требовать эту сказку было чем-то вроде традиции, но он никогда не думал, что услышит ее снова. Затем всем троим вручили изящные бирюзовые флаконы с Зельем спокойствия, перевязанные серебряной ленточкой, и бесцеремонно подтолкнули к двери. Двое слизеринцев ушли, и Драко так и не узнал их имен, не то чтобы они выказывали какое-то желание их сообщить. Драко, как Северус и предполагал, не спешил уходить, и тот поманил его обратно к камину. — Ты получил еще какие-нибудь подарки? Они должны были лежать в изножье твоей кровати. — Драко покачал головой, пытаясь скрыть обиду. Он потратил немало времени, вырезая второй амулет для браслета Грейнджер. Этот амулет был имитацией кельтского креста Святой Бригитты с браслета его матери. Но он вообще ничего не получил от нее в ответ. Возможно, его недавние проклятия помешали такой щедрости с ее стороны. Но если тетя Белла и научила его чему-то, кроме необходимости использовать мощные окклюменционные щиты и общей бесполезности человеческого бытия, так это тому, что даже темным волшебникам нужны рождественские подарки. — Возьми это, — сказал Северус и протянул несколько бумаг. Драко схватил их и издал возглас, как настоящий первокурсник, прочитав первый из них: «Пропуск в запретную секцию». На втором листе были более подробные инструкции. — Пять книг, — предупредил Северус. — Не больше. Все пять должны относиться к путешествиям во времени. Ты пришлешь список их названий после того, как возьмешь, и если какая-либо из них не будет иметь отношения к предмету или ты злоупотребишь этой привилегией иным образом, ты не только никогда больше не попадешь в Запретную секцию, но и потеряешь всякую надежду на уроки зельеварения, помимо тех, которые предусмотрены официальным расписанием. Мы пришли к согласию? — Да! — взволнованно воскликнул Драко, подбежал к сидевшему в кресле Северусу и чуть не обнял его, но из чувства самосохранения остановился и просто радостно запрыгал перед ним. — Спасибо, сэр! Счастливого Рождества, сэр! Смел ли он подумать, что на лице Северуса промелькнула тень улыбки? — Свободен. И если ты заставишь меня пожалеть об этом, ты пожалеешь еще больше. — Да, сэр! — воскликнул Драко и подавил желание выбежать прямо из покоев Северуса в направлении библиотеки. Как только он вышел, позволил себе перейти на бег, однако, преодолев несколько этажей, вспомнил, что библиотека закрыта на Рождество. Не менее трех профессоров напоминали Драко об этом. И, кроме того, после всего, что он узнал от Макгонагалл, в дальнейших исследованиях не было особого смысла. Но он мог бы найти что-нибудь полезное в книгах, достаточно близких к теме, чтобы удовлетворить Северуса, и, кроме того, более глубокие исследования, возможно, доказали бы, что Макгонагалл ошибалась. Но в любом случае ему придется подождать. Он опоздал на рождественский ужин, и, когда добрался до Большого зала, с удивлением обнаружил, что это было до нелепости грандиозное мероприятие, а чрезмерное количество индеек на единственном длинном столе уступало только разбросанным повсюду волшебным хлопушкам, которыми Уизли вовсю отвратительно пользовались. Драко с завистью посмотрел на преподавательский стол, щедро уставленный вином, хотя вид смертельно пьяного Хагрида был лишь слегка менее устрашающим, чем Дамблдора в шляпе с цветочками. «Бессмертные», — подумал Драко, наблюдая, как учителя и ученики ковыряются в индейке, не обращая внимания на рождественский пудинг. С таким же успехом он мог наблюдать сцену из Омута памяти. «Они все думают, что бессмертны». Из-за преподавательского стола донесся смех Дамблдора, и к нему с другой стороны присоединился смех близнецов Уизли. Они с Поттером, похоже, так здорово проводили время, взрывая маленькие дешевые волшебные хлопушки, судя по виду предназначенные для плебеев. По мере того как продолжался ужин, Большой зал становился все менее и менее величественным. Хагрид пытался поцеловать Макгонагалл, и в то же время перед глазами Драко возник образ Хагрида, который идет по двору Хогвартса с мертвым на вид телом Гарри Поттера на руках. Поэтому он посмотрел в другую сторону — и подумал, что все еще не понял, которого из близнецов, поздравлявших Поттера с его новыми волшебными шахматами, убьют знакомые Драко Пожиратели смерти. Он настолько привык к присутствию мертвецов вокруг себя, что даже мог смотреть Винсу в глаза, не ощущая запаха гари большую часть времени. Но такое количество витавшего в воздухе ядовитого счастья создавало слишком сильный контраст между тем, что он видел перед собой, и тем, что, как он знал, должно было произойти. И поэтому многие поблекшие фрагменты из синей петли стали теперь чертовски ясными. Он нащупал в кармане свою волшебную палочку, но вместо простого изгиба Когтя он почувствовал длинную прямую линию со сферами на рукояти — палочку Дамблдора, когда обезоружил его. Он никогда не забудет ощущение, как эти сферы врезались в его руку, пока он наблюдал, как Северус спокойно произносит «Авада Кедавра», и Дамблдор летит вниз… Он вытащил руку, сунул ее обратно в карман и снова нащупал свою собственную изогнутую палочку. Драко собирался пойти полетать. По крайней мере, так он сказал себе, но не успел далеко уйти, как начал задыхаться, и ему пришлось присесть. Он не надел сапоги, только свои кожаные ботинки, которые промокли насквозь. Он наложил на ноги согревающее заклинание, которое почти не принесло никакой пользы, затем отбросил палочку в бесполезном порыве злости и обхватил себя руками, дрожа от холода. Он очнулся от жалости к себе, только когда услышал приближающиеся дерзкие голоса гриффиндорцев, и ему пришлось схватить палочку и спрятаться за сугроб. Однако маловероятно, что Поттер и квартет Уизли заметили Драко, пока играли в снежки, наполняя воздух летящими белыми облаками. Даже староста Перси присоединился к ним, и даже тот воздержался от использования магии, вместо этого предпочитая обморозить руки через свои дешевые, плохо сшитые вязаные перчатки, бросая снежки как маггл. Драко вспомнил случай, который не записал в свои тетради — как однажды в Хогсмиде на него из ниоткуда посыпались снежки. Должно быть, это было до того, как он узнал о мантии-невидимке Поттера, иначе он конечно же догадался бы, что происходит. Подумал, что Уизли могли научить Поттера этому особому таланту. Он наблюдал за ними из-за сугроба, накладывая на себя согревающие чары и Импервиус за Импервиусом, которые, казалось, вообще не давали ни тепла, ни защиты. Он уже справился со своим «праздничным» приступом удушья и по опыту знал, что у него редко случается два приступа в один день, и никогда — так быстро. Но, тем не менее, странное сжимающее чувство охватило его грудь при виде этого карнавала варварства, развернувшегося перед ним. Он попытался представить, как сражает каждого по очереди Сектумсемпрой — Уизли, а затем и Поттера, проливая гриффиндорскую алую кровь на нетронутый белый снег, который они так активно пачкали, а затем даже как насылает Круцио, и их тела неестественно корчатся в агонии, но это никак не помогло избавиться от того сжимающего чувства. Он задался вопросом, проводят ли его родители все еще свой рождественский прием, скучает ли его мать по нему вообще, хоть думала ли она бросить вызов его отцу и тайно послать ему подарок, прежде чем в конечном счете отказалась от этой идеи. Он вытащил два подарка от Северуса — записку и флакон — и с облегчением убедился, что хоть записка не намокла. Он аккуратно убрал ее и подумал о том, чтобы выпить Зелье спокойствия, но понял, что лучше приберечь его на случай худшего. Не то чтобы человек, находящийся так далеко от места, к которому принадлежал, мог достичь покоя, даже с помощью магии. — Нет, Рон! — услышал он крик Поттера, который бежал спасать своего любимого Уизли от близнецов, насыпающих снег ему за шиворот. Драко позволил себе один-единственный свободный взгляд на покрытую снегом фигуру Поттера: щеки раскраснелись от холода, одежда и волосы мокрые, очки съехали набок, улыбка дикая и безудержная. Драко не хотел проклинать его, вообще не хотел думать о том, что ему могут причинить боль. Он хотел быть там, с ним, со всеми, быть частью этой недостойной суматохи, как будто имел на это полное право — а ведь это он в первый раз назвал Поттера лишним. Он насмехался над Грейнджер, которая говорила, что он мог бы подружиться с их троицей, но разве он хотел этого? Быть одним из этих беспечных детей, слишком невежественных, чтобы понимать, как им повезло вот так бросаться снегом на солнце, как будто никто из них никогда не потерпит неудачу или не умрет? Просто быть там, быть везде, где был Поттер, таким же идеальным, за что Драко его всегда ненавидел, и даже больше, окруженным обожанием и счастьем, таким же хорошим, — потому что Драко не лгал, когда кричал на Поттера в зале трофеев — Гарри Поттер был хорошим, добрым и правильным, а Драко был… Драко был единственным препятствием на пути его успеха. Драко и то зеркало. Северус оказался в своей комнате, когда Драко постучал в дверь, и был не слишком доволен ни этим незапланированным визитом, ни тем, что Драко наследил у него на полу. — Что теперь? — вздохнул Северус и вернулся в свое кресло с книгой и стаканом виски, а Драко крепко зажмурился, жалея, что Северус не дал ему какого-нибудь другого зелья, кроме успокаивающего. Как будто в мире существовало зелье, которое могло бы наделить его так нужной ему храбростью. «Ты можешь это сделать, — сказал себе Драко, — ты же Малфой». Именно так он всегда говорил себе, но это заставило его еще меньше верить в свою способность признаться. — Драко? — подтолкнул Северус, и Драко представил себе лицо Поттера в снегу. — Северус, я из будущего. — Или, по крайней мере, он попытался это сказать. Он бы это сделал, если бы его язык не прилип к нёбу и не заставил его замолчать. — Драко? — повторил Северус, выглядя еще более раздраженным, а Драко все пытался хоть что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. — Простите, — сказал Драко, и это прозвучало вслух — язык на мгновение развязался, чтобы произнести эти безобидные слова, но тут же прилип обратно и не дал ему заговорить, как только он попытался признаться. Слова, которые мозг приказывал произнести его языку, так и не прозвучали. — Не торопись, Драко, — сухо сказал Северус. — Когда будешь готов, — и снова открыл свою книгу, патологически интересный на вид трактат о древних ядах. Лэнглок. Но когда Драко попытался сказать что-то, что не касалось будущего, оно ему позволило. — Там есть эта… синяя петля, — начал Драко слишком тихо, чтобы Северус смог его расслышать, но как только он попытался объяснить, что это за петля, язык его замер. «В подвалах было зеркало», — попробовал Драко, но последовала лишь тишина. «На самом деле мне восемнадцать», — и молчание. «Ты убил Дамблдора», — в отчаянии попытался он, но и сейчас тоже была лишь тишина. Драко опустился на стул рядом с Северусом, благодарный за совет не торопиться, каким бы саркастичным он ни был. — Могу я вам кое-что показать, сэр? — спросил Драко и, не получив ответа, взял свою сумку, чтобы достать запасной пергамент и перо. Он попытался написать: «На самом деле я не настоящий Драко Малфой», но его перо не хотело формировать слова, как это было, когда он писал только для себя. Буквы были похожи на искаженные руны, запястье скручивалось, когда его рука бешено дергалась над пергаментом, оставляя чернильные кляксы. Он попытался написать «На самом деле ты мертв», и его охватил тот же паралич и судорога. Он попробовал писать левой рукой, но ничего не вышло. Затем он написал правой рукой «Сегодня Рождество», и буквы вышли совершенно четкими. — Ты пришел, чтобы что-то сказать мне, Драко, — сухо спросил Северус, — или принести в мою комнату бессмысленные рисунки и грязь? — Нет, я действительно хочу кое-что показать, — в отчаянии воскликнул Драко и вытащил из сумки первую тетрадь. Он постучал палочкой по обложке, произнеся «Атраменцессио», а затем протянул ее Северусу. — Пожалуйста, просто прочтите это. — Все это? — с сомнением переспросил Северус, затем открыл тетрадь и начал листать, проявляя пугающе легкомысленный подход к содержанию, которое, по крайней мере, должно было заставить Северуса усомниться в здравомыслии своего крестника. Наконец, он остановился на странице и прочитал вслух, саркастично и без особого впечатления. Драко испытал невыразимое облегчение, прежде чем понял, что именно читает Северус. — «Показал Финнигану, что бывает с теми, кто плохо отзывается о Драко Малфое». Что это, Драко, твоя рождественская исповедь? Ты будешь разочарован, если я не попытаюсь изобразить удивление? — Это все, что вы видите? — спросил Драко, и Северус нахмурился. — В этой тетради есть что-то еще, что я должен увидеть? Тот фрагмент, который Драко записал о красной линии, и ничего больше. Может, вся информация о синей линии невидима для всех, кроме него? Он мог видеть слова над заявлением о Финнигане. Чернила вообще когда-нибудь были невидимыми? — Атрамен кустодио, — сказал он, прикоснувшись палочкой к странице, и увидел, как исчезают слова. — Это что-нибудь дало? — Твое признание теперь скрыто, — сухо ответил Северус, для него фраза стала незаметной, как и обещали зелье и заклинание. Значит, они работали должным образом. Просто мир не позволял ему рассказывать или показывать что-либо о будущем… нет, судя по тому, что рассказала ему Макгонагалл, о его старом прошлом. Его прошлом. Синяя петля, по ее словам, переместилась в сознание путешественника и будет существовать только там. Но он не мог даже заговорить об этом воспоминании или каким-либо образом показать его миру? Да что за чары были на том зеркале? — Впечатляющее заклинание, Драко, — сказал Северус необычно мягким голосом. — Это то, что ты хотел мне показать? Драко засунул перо и блокнот обратно в сумку, но тут же почувствовал вдохновение солгать. — В некотором роде, сэр. Я работал над этим для вашего рождественского подарка, но заклинание все еще не работает должным образом. Так что я могу подарить только вот это. — Он достал маленькую, но элегантную зеленую коробочку в магической обертке, поверхность которой была покрыта абстрактными металлическими узорами. Северус взял ее с осторожностью, словно аврор, столкнувшийся с проклятым предметом в убежище Пожирателей смерти. — Что это, Драко? — Подарок, — слабым голосом произнес Драко. — Для вас, сэр. Я знаю, что уже поздно. Пожалуйста, откройте. Вы не обязаны хранить его, если вам не понравится, просто… Извините. По сравнению с работой, затраченной на изготовление браслета Грейнджер, кольцо, подаренное Северусу, было в теории несложным. Когда он закончил изучать схему трансфигурации, потребовалось всего несколько часов, чтобы украсть кольцо с железного трубопровода в ванной Слизерина и окончательно преобразовать его в более гладкое круглое кольцо из африканской бирюзы. Однако на выполнение мелкой работы и многочисленные попытки придать этой фигуре желаемую форму ушло гораздо больше времени. До такой степени, что он начал подумывать, не проще ли обучиться какому-нибудь скульптурному мастерству, чтобы делать это вручную, как маггл. Особенно с палочкой, которая предпочитала разнести все на части. Но в конце концов у Драко получилось, пусть далеко не идеально, но, по крайней мере, выглядело узнаваемо, как он себе представлял: дракон-уроборос, со всеми этими гребнями и чешуей, со свирепым взглядом и пастью, пожирающей собственный хвост. Северус не стал сразу же насмехаться и швырять его в огонь, чего Драко опасался, даря что-то столь легкомысленное, как украшение. — Полноценный уроборос, — заметил он, заставив Драко невольно улыбнуться. — Бирюза. Необычный дизайн. — Он перевернул его на ладони, чтобы посмотреть на голову. — Не змея. Дракон уроборос. Какой предсказуемый нарциссизм. — Приподняв бровь, он надел кольцо на указательный палец, чтобы примерить, и Драко почувствовал укол паники, когда увидел, что оно ему немного велико. — Подождите, — сказал Драко, действуя достаточно быстро, чтобы предотвратить возмущенную реакцию Северуса, когда первокурсник направляет палочку прямо ему в руку. Безмолвный взмах палочки затянул бирюзовое кольцо, камень все еще поддавался его магии. Северус снял его и надел снова, и на этот раз оно подошло идеально. Драко был удивлен собственной точностью в обращении с заклинанием, но, как и в большинстве других видов трансфигурации, оно получалось лучше, когда он не задумывался об этом. И мысль, что он произвел впечатление на Северуса, отвлекла его от открытия, что он не сможет поделиться своим секретом, даже если попытается. Возможно, даже слишком. — Ты его сделал, — констатировал Северус, критически рассматривая его возле камина и вертя на пальце. — Ты его не покупал. — Я использовал трансфигурацию, — сказал Драко, и еще одно хвастовство замерло у него на губах, когда он увидел не настороженный взгляд, который привык видеть в Хогвартсе, а оценивающий. — Ты сам его сделал, — нахмурился Северус. — Ты обращался за помощью к профессору Макгонагалл? Или к кому-нибудь еще? К магглорожденной девочке? Как будто Северус до сих пор не выучил имя Грейнджер. — Нет, сэр. Я ук… я позаимствовал несколько книг по трансфигурации у Теодора Нотта. Я использовал железное кольцо от какой-то трубы. — Только и всего, — вздохнул Северус, а затем устремил на Драко проницательный взгляд темных глаз, в которых, как Драко должен был предвидеть, появилось подозрение после такой откровенной демонстрации знаний по трансфигурации, намного превышающих уровень первокурсника. Впервые Драко почувствовал, как Северус ослабляет его щиты. Его первым побуждением было усилить их, но затем он с готовностью вложил всю свою силу в их снятие, надеясь, что это поможет противостоять воле магии, будь то причинно-следственная связь или зеркало. Но щиты по-прежнему ощущались, не зависящие от воли Драко, и Северус не стал долго давить. Когда Драко открыл рот, чтобы попросить его использовать свою легилименцию по-настоящему, проникнуть внутрь и увидеть все своими глазами, его язык прилип к нёбу. — Вам нравится, сэр? — наконец кротко спросил Драко. — Остается надеяться, — прохладно произнес Северус, — что в будущем мальчик с твоими талантами найдет более конструктивное применение своим навыкам, чем изготовление ненужных подарков для своего крестного. Драко уходил с ухмылкой на лице, несмотря на свою неспособность сказать правду, несмотря на дальнейшую ответственность и изоляцию, которые это сулило. Он мог бы подумать об этом позже и, возможно, найти что-нибудь полезное в Запретной секции… Покидая комнаты Северуса, он чувствовал невероятное облегчение, потому что Северус не бросил кольцо в огонь.