Эмортия

«Если однажды я погибну в бою и не смогу вернуться домой... не мог бы ты посадить для меня один из этих цветов?» Ровер не плачет. Никогда, кажется, не плачет, спросить у кого угодно и все так скажут – потому что он тоже не плакал прилюдно, потому что был сильным, таким сильным, что на него равняться было сложно. Но то, что за этой силой пряталось, так тяготило – ведь он не мог себе позволить даже намекнуть, что все плохо, все отвратно... «Генерал должен быть опорой для своих солдат. Он не может позволить себе расклеиться, ведь это будет означать конец всего» Нет, не плачет. Все слезы пролиты с собой наедине – так же, как и делал он, если сил терпеть уже не было. Может и стыдно немного признать, что наволочку с подушки снимать пришлось ради того чтобы просушить, да и саму подушку осматривать недоуменно – слишком хотелось приглушить ею собственный голос, слишком много слез она впитала, слишком явной слабости свидетелем она стала. Единственным, помимо него. «Я не позволю тебе умереть» Ровер как сейчас помнит – то касание тонких пальцев к скулам, ту прикрытую привычно нежность в глазах, с грустью смешанную. Если смерти суждено настигнуть его, то даже бравый герой этой воли судьбы не изменит, даже ему суждено будет лишь остаться у тела бездыханного, касаясь его опустошенно и недоверчиво, словно спросить желая, правда ли произошло это, правда ли уберечь не смог? Нежность между ними порхала, скрывая от остального мира надежно – они сами, кажется, боялись ее, сами не решались, подобно двум так глупо влюбленным подросткам. Они ведь лишь недавно познакомились, они ведь лишь недавно стали друг другу неприлично близки, слишком быстро, скоропалительно, и правильно ли это? Имели ли их отношения право на существование? Имела ли право эта привязанность совершенно интимная? Имели ли право все те слова, сказанные друг другу в ночной тишине спальни бесстыдно спонтанно, вырвавшиеся так неподходяще, неудобно, но так нужно... Нужно ведь? «Ты глуп в своем стремлении спасти весь мир. Глуп в стремлении спасти меня несмотря ни на что. Моя судьба – сгинуть на поле боя однажды, подобно моим солдатам, каждому из них, без сожалений отдать жизнь на благо Цзиньчжоу. Я не отличаюсь от них ничем совершенно» В ту ночь – тихий-тихий говор, нежные-нежные касания, неуверенная влюбленность в глазах и обжигающее губы дыхание. Нет, совершенно не через все границы, это было бы чем-то поспешным, неправильным, ненужным сейчас. Нет, это были лишь осторожные объятия на устеленном мягким ковром полу, где-то в прямоугольнике лунного света, бьющего в комнату через окно. И даже это казалось странным – таким нужным, но таким странным. Имеют ли они право на любовь? «Я не смогу спасти весь мир. Я не всесильный. Но я смогу защитить тебя. Разве не было солдат, что ушли живыми с поля боя и прожили остаток жизни совершенно счастливо, испустив последний вздох в кругу семьи? Разве не было генералов, что довели свою армию до победы и умерли в родном доме, лишь потому что так распорядилась природа, а не война? Почему ты думаешь, что ты – не один из них?» Ровер был так наивен в ту ночь – Ровер был так наивен все те дни, недели, месяца, все то время, что так искренне и так ярко верил, что сумеет уберечь его от смерти, и в своей светлой искренности был так вдохновляющ, что на мгновения хотелось поверить вместе с ним и остаться жить в этой светлой вере. Лишь на мгновения. На те мгновения, когда суровая реальность отступала, уступала место наивным мечтам о мире во всем мире. «Я знаю этот мир. Я знаю этих чудовищ. Я знаю, что это было бы сущим чудом. И если ты хочешь верить в чудо – я буду верить с тобой. Но меня не будет рядом, когда оно неумолимо разрушится» И правда. Не будет. Кончики пальцев в земле испачканы, подрагивают в фальшивой смелости, пусть и врать сейчас было совсем некому. Разве что небесам и тем, кто смотрит на него оттуда – верить хотелось, что смотрит. Семена так бережно уложены, так же бережно, как и все прочитанные книги о растениях в голове – ведь всего одна ошибка показалась бы почти смертельной, совершенно точно недопустимой. «И все же. Пообещай, что посадишь в случае чего» «Пообещай, что не забудешь меня» Это было концом всего. Признаться себе самому в абсолютной невозможности светлого счастья в таком мире с таким человеком, признаться себе самому, что расстаться возможно придется, расстаться совершенно не добровольно, расстаться навсегда. Это нельзя было признавать. Ведь он старается надеяться на лучшее, верно? Ведь он верит только в лучшее, да? Но все же... «Обещаю» «Обещаю, я никогда не забуду тебя» Мягкий янтарь глаз блестел благодарностью – Ровер помнит как сейчас, так красочно-ярко. Или нежно-спокойно? Черт его знает. Важно лишь одно – он обещал. «Однажды я назову звезду твоим именем, и эта звезда будет самой красивой во всем мире. Или цветок. Цветок всегда будет со мной», — сказал Ровер как-то. И если влюбленность в ту улыбку была бы смертным грехом – он бы был самым грешным существом во всей вселенной, потому что любил ее слишком искренне и нежно. И, быть может, он совсем не думал о той толике грусти, мелькнувшей в глазах, быть может совсем не желал вспоминать о своем обещании давнем, потому что выбраться наружу ему суждено лишь под покровительством горя. Маленькие семена перекатывались в пальцах так бережно, извлеченные из коробочки, в которой Ровер забрал их из академии. Никому не объяснив – но все все поняли, потому что он делал точно так же. — Ты ведь не простишь мне, если я буду удобрять землю твоих цветов слезами, верно? Голос хриплый, смех неискренний, горло дерет, но хочется быть сильным. Сильным ради него. Ровер – герой, Ровер – новый генерал Полуночных Рейнджеров, Ровер – желает расплакаться прямо здесь и сейчас, подобно маленькой девчонке. Но он всегда верил в него. И Ровер не может позволить себе предать это доверие. Он ведь обещал. Семена скрываются в рыхлой земле. Совсем скоро этот клочок прекратит пустовать и на нем распустятся волшебные белые цветы. Ровер знает – пусть они и смешаются с остальными, он не позволит себе забыть, не отличить те, что сажал собственными руками, а уж тем более тот самый особенный. — А тебя будут звать Цзиянь. В честь него. А может в тебя вселится его душа? Он ведь обещал. Пройдет день, два, три, десять. Месяц, два, три, шесть, год. Сколько бы времени не прошло – Ровер будет помнить о своем обещании и выполнять его немножко чересчур. «Я пришел полить тебя» «Прости, вчера не вышло выбраться... Здесь снова беспорядок, представляешь, да?» «Кажется, мне стоит пересадить тебя» Так много времени, но такая крепкая память. «Ты ведь счастлив там, верно?»