Аспидно-синий дирижабль

— Оля? Оля! По пустой улице разнесся охрипший женский голос. Казалось, от него задрожали все те немногие еще невыбитые стекла облезших и обшарпанных домишек. По мостовой, выложенной когда-то красивыми ровными плитками, а теперь покрытой темными воронками, бежала маленькая девочка-восьмилетка. Короткие хвостики развивались на ветру, давая ощущение какой-то недосягаемой свободы. Голос матери становился все тише, а потом и вовсе растворился в общем монотонном гуле серых стен и хмурого неба. Оля завернула за угол, прошла через старую калитку, заросшую диким плющом и зашагала прямо по тропинке, считая шаги. — Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок… Девочка вышла к детской площадке, со всех сторон которую ограждали высокие четырехэтажные дома. На самом деле, она уже отлично знала этот маршрут, поэтому отсчитывать шаги было совершенно необязательно, но в этом ведь и заключается вся таинственность. Оля села на старые деревянные качели — единственный целый аттракцион на площадке. Время тянулось мучительно долго. — Как жаль, что у меня нет часов. А ведь Оле дарили часы. Как раз когда она пошла в школу в первый раз. Папа тогда достал их откуда-то из-за границы специально для своей дочурки. Миниатюрные, с желтоватым циферблатом и изящными циферками. Таких ни у кого в классе не было. А потом их пришлось обменять на ведро картошки, когда стало нечего есть. Оля, конечно, очень расстраивалась из-за своих часов, но она никогда не показывала этого при маме, или сестренке. Все-таки, как старший ребенок, она должна подавать хороший пример. Внезапно послышались шаги, которые вернули девочку к реальности. — Оля! Ты пришла! Оля обрадовалась, но тут же нахмурилась, как это часто делала мама. — Ты опоздал. Мальчик, на вид такого же возраста, в растерянности остановился. — Извини… я ждал, чтобы сестрица уснула. А ей все то огонь развести, то воды принести, то посуду протереть. А что тереть-то? Все равно никто давно не ест. Лучше бы сервиз на хлеб обменяли. А Сестрица-то, мол, нет! Это подарок на свадьбу родительскую! Только зачем им там в окопах сервиз? Я картинку в книжке видел. Там снаряды нужны. И оружие. А не сервиз. Сервиз там запачкается и побьется. — Вот вернутся они с войны, и разольете в сервиз этот чай. А родители рады будут, что он цел-то остался. Я бы была рада, если бы часы мои оставили. Оля закусила потрескавшуюся губу. Обещала же себе отпустить уже эти несчастные часы. — Ладно, Димк… Девочка слезла с качелей. Она бросила на мальчика загадочный взгляд и, предварительно оглядевшись, заговорила заговорщическим тоном. — Ты выполнил свое условия? Он тут же перехватил ее интонацию и, тоже оглянувшись, продолжил этот странный ритуал. — Я выполнил. А ты выполнила свое условие? — Выполнила. Дима вывернул карман и достал маленький красный листочек бумаги. Он горделиво выпрямился и понизил голос, чтобы он звучал более солидно. — «Футбол» «Всемирная Спартакиада» 1935 год. Марка, лежавшая в его руке, была и правда хороша. Только уголки слегка помялись, но от этого она, казалось, стала только лучше. Оля последовала примеру Димки и тоже выпрямила осанку. В ее руке оказалась синяя марка. Девочка отчеканила заученный дома текст. — «Аспидно-синий дирижабль» «дирижаблестроение в СССР» 1931-й год. Глаза Димки загорелись. — Тот самый? Зубцовый? Дай-дай посмотреть! Но Оля смерила друга суровым взглядом. — Не порви. И вообще, так не делается. Надо как правильно. — Хорошо-хорошо. Димка положил свою марку прямо на перекладину качелей, как если бы это был стол, и придержал ее одним пальцем. Оля сделала то же самое. — Три, два, один! Они поменяли бумажки местами, и каждый взял марку другого. — Ура! Наконец-то этот дирижабль мой! Мальчик восторженно сжимал «Аспидку» двумя руками. Оля неспешно убрала свою в маленькую коробочку, а потом в сумку. — Димк, а почему ты так хотел этот дирижабль, а? — Для папы. Мы вместе коллекционируем. Вот он придет, а я ему дирижабль выменял из своих марок. Представляешь, как он рад будет? Настроение друга передалось девочке, и она звонко засмеялась. А Димка не унимался. — Вот увидишь, я выросту, и буду строить большие красивые дирижабли. Как на этой картинке… нет! Даже лучше! Я и сейчас могу, да! Я построю такой дирижабль, который поможет маме с папой на фронте. И мы победим, я точно это знаю. — Но как ты построишь дирижабль? Это же так сложно. — А я книжку читал. Там картинка есть. Я буду смотреть и строить. — А кто на дирижабле нужен? — Ну… аэронавт нужен. Он управляет всем. А еще радист, механик там и медсестра. — О! Я буду а-э-р-о-н-а-в-т-о-м. Я могу всем управлять. Внезапно по городу разнесся громкий звук. С самой первой его секунды кровь в жилах застыла. Сирена, а за ней холодный, словно неживой, голос. — Внимание всем! Воздушная тревога! Оля заглянула в глаза остолбеневшего Димки. — Моя мама… Это все, что она смогла сказать, прежде чем рвануть с места. Если бы Оля знала, что последний раз она бывает в этом секретном дворике рядом с Димкиным домом, и если бы только знала, что последний раз смотрит в эти карие глаза, то, скорее всего, оглянулась бы еще хоть напоследок. Но сейчас перед Олей стояла единственная задача: добежать до дома. Добежать до мамы раньше, чем это сделает кто-то другой. Небо загремело. На бледную кожу упала холодная капля. Потом еще одна. И еще. Девочка покрепче сжала лямку своей тряпичной сумочки с такой ценной в ней маркой. Беспрестанные завывания громкоговорителя давили на уши. Оля чувствовала на себе тяжелую тень. Эта тень полностью покрывала ее, не отпуская от себя ни на шаг, как бы быстро девочка не бежала. От нее веяло опасностью и… смертью. Подобно огромной хищной птице, она нависала над своей маленькой жертвой, не оставляя и надежды на спасение. Но вот и дом Оли. Она перепрыгнула разом через все ступеньки и забежала в подъезд. — Мамочка! Девочка забарабанила в дверь своей квартиры. Но никто не ответил. А звуки с улицы, казалось, становились только громче. — Мама, это я! Оля! Открой дверь! Она дёрнула за ручку. На удивление та поддалась, и девочка забежала в квартиру. Но внутри никого не оказалось. Все вещи стояли на своих местах. — Мама! Катюша! Где вы? До сознания Оли никак не могло дойти происходящее, всё словно в каком-то тумане. Гостиная, кухня, их с сестрой комната… дом был абсолютно пустым. И снова эта зловещая тень. Девочка не видела ее, но ощущала всем своим существом. От нее хотелось скрыться. Что-то с грохотом рухнуло за спиной. Особо не отдавая себе отчета, Оля опустилась на пол и заползла под кровать. Наконец она смогла перевести дух. Биение сердца отдавалось в ушах. И, как бы девочка не пыталась, она все равно никак не могла вернуть себе ясность ума. Она сняла свою сумочку и достала из маленькой коробочки марку. — «Всемирная Спартакиада» 1935-й год. Холодные, закостеневшие пальцы крепко сжали кусочек бумаги. Сирены стихли только к вечеру. Закончился и дождь, хотя тучи все еще нависали плотным слоем. Дверь в квартиру номер четыре приоткрылась с тихим скрипом. Под внезапным давлением половицы заскрипели. Потом наступила тишина, словно вошедший что-то обдумывал. Оля с трудом приоткрыла глаза. От неудобной позы ребра ломило, а рука полностью онемела, как будто кто-то извлек всю плоть и засыпал туда песок. В просвете перед собой девочка видела большие темно-серые сапоги. «У папы тоже такие были». Внезапно живот девочки издал тихий всхлип, который, однако, в образовавшейся тишине, разнесся по всей комнате. Секундная пауза, а потом взгляду девочки открылся обзор на лицо человека. Он смотрел прямо на нее, а она на него. Тело невольно дрогнуло. У человека были тёмные глаза с тяжелыми нависшими веками. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем его взгляд, наконец, упал на марку, которую Оля все еще прижимала к себе. Он замер, потом сел на колени и начал что-то искать в своей солдатской сумке. Девочка ждала чего-то, хотя сама и не понимала чего именно. Лицо мужчины снова показалось в просвете кровати, и перед Олей оказался немного помятый зубчатый «Аспидно-синий дирижабль».