Темно-синий океан

Как вы думаете, вы можете назвать себя одаренным, воистину талантливым человеком? Потому что Джон Дейви Харрис, абсолютно без зазрений совести и с полной уверенностью, может. Давайте посмотрим правде в глаза и дружно признаем, что когда ты умен и талантлив, тебе открыты если не все, то по крайней мере многие двери. На протяжении всей жизни, если, разве что, снять со счетов раннюю юность, Джон Дейви Харрис сталкивался, в основном, только с восхищением. Иногда оно было столь сильно, что практически превращалось в раболепие. Джон потом, кровью и посаженным зрением выгрызал себе путь туда, на самую вершину социальной лестницы, и ни разу не пожалел. Все это, определенно, стоило того, чтобы одно его имя открывало доступ ко всем сферам, вводило в ужас и одновременно в фанатичное обожание. Конечно, какой-то иной страсти, кроме науки, он для себя так и не обнаружил: ему нравились слава, престиж, статус и деньги, все это обеспечивало ему его положение, но ни одна из этих переменных так и не смогла надолго завладеть его интересом. Баснословные суммы, которые Джон получал со своих изобретений, инвестиций и иных способов дохода, он продолжал спускать на исследования, а одна его лаборатория по себестоимости была сопоставима, возможно, минимум с двумя престижными районами Хэнфорта вместе взятыми. Джон приходил, видел и побеждал. Джон получал все по щелку пальцев. Одной его полуулыбки хватало, чтобы вводить людей в полубессознательное состояние. Это смешило его до колик, до откровенной истерики, и, наверное, слава Богу, что никто его в таком состоянии не видел, но, на деле, Джон был бы и не против: пусть видят! Пусть знают, что он думает о кучке пустоголовых идиотов, которые бросаются ему в ноги! Джона Дейви Харриса уважали все. Сам же Джон Дейви Харрис, в свою очередь, не уважал никого. Чего стоила одна та девчушка… Черт, и как же ее там звали? Секунду, секунду… Мм… Матильда? Моника? Молли? Да бог с ней, какая разница, как ее звать. Не в этом суть! Она Джона тоже смешила. Маленькая, такая вся из себя забитая и блеклая, она походила на заблудившуюся мышку. Ей бы хвостиком махнуть, да юркнуть в норку, спрятаться и никогда оттуда не вылезать — Джон, на самом-то деле, человек понимающий и даже щедрый — тихую укромную нору бы точно организовал. Может, даже помог бы выкапывать. Но эта ее упрямая страсть лезть туда, наверх, бежать за лучом света в конце беспросветного тоннеля науки, слишком для нее большого, сложного и страшного, действительно что-то в нем трогала. Джон к ремеслу своему относится внимательно, даже ревностно, считая всех своих «коллег» людьми и близко недостойными касаться великого. Они так, рабочая сила. Лишние руки. Послушная серая масса, которой можно раздавать приказы без возможности столкнуться с пререканиями. А эта девчонка стремилась к высотам. Она стремилась к нему. И для Джона это стало прекрасным развлечением. Вы были когда-нибудь в театральных институтах? Вот Джон однажды, интереса ради, заглянул. Страшное место, стоит сказать! Увлечение уж точно не для слабонервных. Побыв среди заядлых театралов, Харрис узнал множество новых и интересных вещей. Например, преподаватели в театральных училищах специально психологически давят на ещё «зеленых» студентов, чтобы привить им стрессоустойчивость и воспитать невосприимчивость к критике. Подобный подход показался Джону очень занятным, и, когда судьба-злодейка свела его с той девчонкой, Джон решил на практике опробовать данный метод, внеся в него определенные коррективы. Он захотел изжить ее. Из офиса, из компании, из профессии, из науки как факт. Девчушка та, конечно, не актриса, но на клоуна вполне себе смахивала. А, по субъективному мнению Джона, разница была не особо ощутимой. С ней он принципиально обходился даже жестче, чем с остальными. Высмеивал, издевался, даже за человека толком не считал. Будь бы он мальчишкой-школьником, взрослые дяди и тети успокоили бы его жертву со словами: «за косички дёргает — значит любит». Сейчас же ничем иным, кроме как откровенными издевательствами, это было не обозвать, да и не нужно. Девчонке все эти насмешники как будто только нравились. Джон никогда не забудет эти пылающие восхищением глаза на очередное заявление о «тупых простейших, неспособных даже мыслить без посторонней помощи». От такой фанатичной реакции даже он дернулся! С каждым новым оскорблением, с каждым пренебрежительным словом и обидным замечанием, она будто только сильнее подсаживалась на чувство унижения. Джон, признаться честно, долго недоумевал, но после решил, что во всем нужно искать свои плюсы. Этой ненормальной любовью — одержимостью — он мог вполне успешно пользоваться. Девчонка была готова ради него на все, стоит ему только приказать. За розовыми очками обожания и романтизации она, кажется, совсем не обращала внимания, а, может, даже не понимала, что в действительности представляют из себя эксперименты Джона. Нет, в планы свои он ее не посвящал, и не подумайте, но и скрываться особо не спешил. Та студентка, в свою очередь, пыталась лишний раз не задумываться, от чего именно на белой рубашке Джона осталось пятно: от машинного масла или чужой крови. Только она знала, где его лаборатория, и сдавать не собиралась, Джон в этом был уверен. Интересные они все-таки, эти люди. Они напоминали ему муравьев на искусственной ферме, за которыми время от времени было занимательно наблюдать. Но созерцание их ограниченности и однотипности весьма быстро надоедало. Даже автоматоны с их паттернами были персонажами более интересными. От окружающих Джон мог получить что угодно, не отдавая ничего взамен. С тем уже успехом он мог получить и кого угодно. Не то, чтобы кто-то особенно сильно его интересовал, но он же тоже человек, в конце концов, пусть в это и сложно поверить. И у него тоже есть свои потребности, удовлетворять которые было так же легко, как и складывать в уме натуральные числа. У Джона было много женщин. Нет, что вы, он не хвастается! Тут было бы чем. Просто констатация факта: ему отдавались без торгов и прелюдий. Мужчины, из интереса ради, были тоже. Разницы Джон особо не заметил — и те, и те использовались разве что для удовлетворения мимолетных желаний. К сексу Харрис относился на «никак». Ему нужен был способ заткнуть или хотя бы заглушить непрекращающийся поток мыслей, и он нашел способ банальный, но рабочий. Отвлекаясь на физические ощущения, получалось не так сильно концентрироваться на собственной голове. Ради такого приходилось, конечно, потерпеть сомнительную компанию, но, по большей части, оно того стоило. У Джона Дейви Харриса было всё и все. Он никогда не слышал «нет». Его личность возводилась в культ, и он этим наслаждался, по праву используя все предоставленные привилегии. Джон Дейви Харрис не знал пренебрежения и никогда не знал безразличия. Возможно, он бы предпочел так его и не знать. У парня напротив до боли знакомые, наизусть выученные черты лица. Острая линия челюсти, длинные ресницы, а нижняя губа пухлее верхней. Эти черты Джон каждое утро видел в зеркале. Они похожи, как капли воды, но есть во все-таки чужом лице маленькая, но очень важная деталь, заставляющая отшатываться и испытывать чувство, сравнимое с эффектом зловещей долины — а ведь он такого даже со своими автоматонами не испытывал. Эти глаза. Скрытые за стеклами очков, они почти ничем не отличались. Конечно, они были другого цвета, не как его, медно-карие, а серо-голубые, Джон бы даже сказал глубинные. Они пытливо смотрели вдаль, за горизонт, и искусственно поблескивали в свете закатного солнца. Они, без преувеличений, были красивыми, но Джон ощущал до странного похожее на боль чувство, когда эти глаза смотрели прямо на него. Эти глаза горели синим пламенем, когда их обладатель был погружен в жар опасной битвы, вспыхивали радостью, видя благодарность на лицах спасенных людей. Но когда эти глаза смотрели на него самого — огня в них не было. Только безразличная холодная пустота, ничем не похожая на тот пожар, которым горели глаза самого Джона при взгляде на другого. Его двойник, Лололошка, был его полной противоположностью. Оно и понятно, они же из параллельных вселенных и все такое. У него был очень странный вкус в одежде, идентичные очки, но в синей оправе, и исходящая от него волнами сила настоящего воина. Боже мой, Джон был в восторге. Почти в экстазе. Подобной эйфории не приносили ни секс, ни власть, ни деньги. Возможно, что-то похожее он испытывал, когда создал своего первого автоматона, когда сумел найти лазейку, открывающую вход в другую реальность, но все не было сопоставимо с тем горящим, разрывающим грудную клетку чувством от одного единственного взгляда на не-себя. Это было чем-то невозможным. Джон так до конца и не понял, каким образом мог каждый раз выдерживать эту внутреннюю бурю и оставаться в живых. Джон к нему прилип так, будто его душу забрали и засунули в двойника, вот он и тянется к тому, что его по праву, но это все так глупо, нелогично, Джон ведь даже в концепцию души не верит. Харрис льнет к чужому телу, по-хозяйски устраивает руку на талии и про себя молится: «не оттолкни, только не оттолкни». Его не отталкивают, даже наоборот, позволяют вести в этом глупом танце. Джон, как бы невзначай, прижимается еще ближе, еще теснее, щупает границы дозволенного вслепую и с удивлением отмечает, что их, как таковых, и нет толком. Его не отвергают и не притягивают. На него вообще никак не реагируют, но это даже не игнор: люди, если и игнорируют, то делают это в основном намеренно, игнор — показатель причастности хоть какой-то, эмоционального безучастного участия, это сплошная показушность, дешёвая манипуляция, но до такого Лололошка не опускается. Он просто смотрит своим безжизненным взглядом, с чужими глазами сталкивается только на мгновение, а потом тут же отводит взгляд первым, не собираясь играть в гляделки. Это — самое настоящее безразличие. И Джон был бы рад, если бы с этим чувством его познакомил кто-то другой, кто угодно, но не Лололошка. Харрис почти в обиде, еще чуть-чуть и надует губы, как маленький ребенок, да что толку-то? Лололошке так, наверное, даже легче будет: никто не достает и не липнет. А Джон от возможности поприставать отказываться не собирается. Он думает провернуть что-то похожее на то, что проворачивал с той студенткой, быть может достать настолько, зайти так далеко, что глаза Лололошки, наконец, вновь вспыхнут тем самым синим убийственным пламенем уже только для Джона. Пусть в них будет нечеловеческая ярость, пусть раздражение и злость, но только не безразличие, пожалуйста, только не оно. А Лололошка будто из камня высечен, точно античная скульптура. Джону нравится искусство, он обожал ходить по музеям и рассматривать великие творения, возможно, даже великих людей, обожал прикасаться самыми кончиками пальцев, чувствовать материал и на себе ощущать этот вековой холод каменных изваяний. Лололошка Джону тоже нравился, но он и подумать не мог, что у двойника будет столько общего с памятниками искусства. У Лололошки тоже всегда одно выражение лица и вековой — если не тысячелетний — холод во взгляде. Джон не может долго смотреть ему в глаза, потому что начинает задыхаться. Каждый раз он прикрывает глаза и представляет, как тонет в ледяных водах опасного темно-синего океана внутри этих глаз. Он уходит на дно без возможности всплыть — да и не пытается даже. Легкие жжет, конечности немеют, а глаза слезятся, и это почти приятно. «Почти» — со скидкой на нестерпимую боль. Эти глаза так и ни разу не загораются для него. Они сияют для Дилана, — создатель ревнует к своему же созданию, какая ирония! — загораются для Джодаха, который, по нескромному мнению Джона, этого ни разу не заслуживает и светятся даже для Окетры! Но не для него. Никогда для него. Ощущая искрящуюся на пальцах, привычную, как день, силу вспышки, Джон смотрит вдаль и усмехается. Сейчас он даже понимает этого павлина Джодаха, так сильно одержимого идеей возвращения Лололошки и, видимо, самим Лололошкой. Индюк, может, смешон и глуп, но и тот прекрасно понимает, что оставаться безразличным к Лололошке просто не представляется возможным. Ничего к нему не чувствовать — почти больно. Чувствовать хоть что-то — больнее вдвойне. Джон прикрывает глаза и отдается прохладному ветру, даже в эту минуту сравнивая прохладу с чужим присутствием. За закрытыми веками он чувствует, как пространство вокруг сияет все ярче и ярче, ощущает родную силу, обволакивающую тело и первый раз в жизни не собирается ни о чем думать, ничего планировать и решать. И в самый последний момент, как в низкосортном кино, слышит таким родным голосом — будь бы он сейчас в состоянии, то истерически бы рассмеялся — сказанную фразу: — Куда ты?