Книга

Гранд Этернум, нижние уровни Канцелярии, настоящее время.       Старая краска сползает со стен, обнажая рыхлую штукатурку, на которой так хорошо пишется когтем.       Что ж. Вот я и здесь. (Кто бы мог подумать?) Сколько уже? Полгода? Год? Два? Трудно ориентироваться, когда живёшь с искусственным освещением, совсем не видя солнечного света.       Хр-р. Х-р-р. Х-х-х. Х… И получается твоё имя, которое постоянно на уме. Я очень тяжело переживаю разлуку. От тоски у меня болит кожа, и переворачивается всё внутри. Я колочу стены и пол, царапаю их, кусаю углы, кричу и вою, прыгаю по стенам, рыча, бегаю по коридорам, топаю ногами и почти всегда страшно злюсь. Злюсь на обстоятельства, злюсь на себя, злюсь на упрямого старика, не желавшего подчиниться новой власти, на саму новую власть, на людей, чьими руками всё это устроено, на тех, кто меня здесь держит, и на судьбу, которая вполне может существовать. Злюсь даже на мир, потому что ему плевать, и всегда было плевать на мои страдания. Там, за пределами этого лабиринта, всё просто идёт своим чередом, несмотря на то, как я корчусь. И продолжится, если вовсе умру. Мне гадко от этого.       Перешагиваю высокий порог и ищу глазами тебя. Вдруг пришла? Через некоторое время с сожалением понимаю, что тебя по-прежнему нет…       Все входы сюда, как и выходы, заперты. Помещения на одном этаже могут находиться на разной высоте: чтобы зайти в одно, нужно нагибаться, проползать снизу и спрыгивать ещё ниже, а, чтобы попасть в другое, находящееся рядом, нужно забраться на метр-полтора вверх, а иногда даже заползти в узкую щель у самого потолка. Все они разбросаны хаотично, расстояние между ними разнится. Идиотская задумка архитектора, призванная помочь чудовищам запутаться.       Дурак! Так даже легче ориентироваться! Гораздо сложнее, если всё одинаковое!       Тусклый свет включается и выключается при помощи карболитовых автоматов, скрывающихся за щитками, спрятанных за массивными решётками, находящимися под напряжением. Когда ты снова придёшь?       В душевой, где я сейчас нахожусь, есть зеркало. И в кои-то веки полно воды, можно стоять хоть целый час, что раньше считалось среди заключённых недостижимой роскошью, так как на каждого была норма: тридцать секунд, которые отмеряли песочные часы. А теперь я здесь одна. Пожалуй, в таком месте в одиночестве тоже есть свои плюсы, хотя лучше бы нас было двое или трое. В одиночку мне куда тоскливее. Но я как-то справляюсь. Разговариваю сама с собой или со своим отражением. Крайне глупо, я совсем как несмышлёный волнистый попугайчик, но так мне чуточку легче. Отражение смотрит на меня большими жуткими глазами из своего мутного зазеркалья. Его длинные руки свисают до колен, а когти до лодыжек. Это было КРАЙНЕ неудобно, когда я только здесь появилась, но оказалось, что они отлично подходят для того, чтобы ползать по деревьям и вертикальным поверхностям вроде стен, так что я быстро к ним приноровилась. И к длинному хвосту, похожему на кошачий, с которым держать равновесие и прыгать на большие расстояния было куда проще. Массивная челюсть, чтобы удерживать свою добычу, и мощные быстрые ноги, слегка похожие на страусиные, делали меня неплохим охранником.       Когда я оказалась здесь, для меня многое было ново, да и как иначе, если семнадцать лет прожила в другом мире и другом теле? Ведь там я была человеком и просыпалась только с одной целью, не замечая ничего вокруг: найти тебя… А здесь, наконец, нашла, и мне открылся целый мир. Я начала поиски очень давно. Меня преследовало стойкое ощущение, что я непременно обязана это сделать. Всеми правдами и неправдами. Потому что без тебя я задыхалась. Россия, городок N, затерянный среди лесов, 120 лет до текущего момента.       Тревога, сдавливающая грудь, принимается рябить перед глазами гадкими продолговатыми, резво скачущими туда-сюда, мушками. Бесцеремонный киномеханик, живущий в моей голове, не смотря на мои уговоры, снова прокручивает ленты о мучительных и одиноких днях и ночах, похожих друг на друга, как лесные тропы, которые заставляют людей плутать часами, а эфемерные крысы пожирают моё сердце. Моё нутро заходится отчаянными, печальными криками. Перед глазами встают омерзительные мне картины прошлого:       Вот я, а на улице метель, но это мне почти ничего не портит. Я боюсь, что пропущу встречу, если останусь дома. К тому же, в такую метель тебе может понадобиться моя помощь. Возможно, ты замёрзла или потерялась? Я покажу тебе дорогу или неловко приглашу в гости и напою чаем. А потом провожу домой. Вот так мы с тобой найдёмся. И всё встанет на свои места. Рассветы наконец прекратят оставаться шрамами на моей спине.       Делаю круг по городу, который зову про себя променадом, но в такую погоду на улице совсем нет прохожих. Тогда я сворачиваю на окраины и почти теряюсь сама. Озираюсь в поисках прохожих, однако на снегу нет даже их следов. И я бреду дальше. Снова выхожу на главную улицу, в самое её начало, мрачное и неказистое. Насквозь пропитанное моим оглушительным одиночеством за долгие месяцы однообразной ежевечерней вахты.       Метель такая плотная, что фонари больше похожи на тусклые одуванчики. Это напоминает мне о лете. Хорошо было бы встретиться летом. Но я тебя не нашла. А если бы нашла, то мы бы гуляли, пока солнце медленно падает в каменные джунгли, вызолотив окна, и держались за руки.       Пройдя вдоль нескольких одноэтажных домов, я останавливаюсь у шлагбаума и жду. Вдруг кто-то подойдет сам? Провожаю взглядом редкие машины и от чего-то верю, что в одной из них — ты. И сейчас ты меня заметишь. Кажется, тут я уже схожу с ума. Но мне это пока непонятно.       Я очень странный и одинокий человек в клетчатой рубашке «как у Чикатило» и очках с толстыми линзами. Неприкаянный, непринятый почти всеми, кого встречаю. Это нормально. Люди на интуитивном уровне отталкивают тех, с кем что-то не так. Но мне так больно и одиноко, что я не могу дышать, а ночью на подушке не найти сухого места. Разве я виновата, что схожу с ума?       Мне ещё совершенно невдомёк, почему они отталкивают меня, ведь выгляжу обычно, регулярно моюсь и стираю одежду, у меня здоровые зубы, одеваюсь в педантично выглаженные рубашки, штаны и кеды.       В глубине души я очень стесняюсь себя, поэтому не хожу на дни рождения близких, поздравляя их по телефону и отправляя деньги на карты. Трачу половину пенсии по потере кормильца на редкие книги, вторую половину оставляю на еду и коммунальные услуги. Безумно дорожу своей библиотекой, которая является моей единственной гордостью и отрадой. Не умею «себя подать», как говорила моя мама, пока была жива, не умею общаться, не имею харизмы, не способна быть душой компании. Быть может, что-то из этого в совокупности и является причиной того, что у меня нет друзей или хотя бы одного друга? Близкого, надёжного, больше тянущего на члена семьи, чем на человека, к которому просто привязан.       К несчастью, что-то отпугивает от меня людей, словно чумные миазмы, и является моей личной гарантией одиночества, которое сильнее и сильнее изводит меня день ото дня. НО! Если я хочу друга по себе, я должна быть собой. Если я буду притворяться кем-то другим, в смысле, вести себя не так, как чувствую, говорить не то, что думаю, носить одежду, в которой мне некомфортно, то и человек найдётся не по мне. И уйдет, когда узнает меня настоящую. Однако помимо своей личности, необходимой для поиска, я готова отдать всё на свете, искать всю жизнь, чтобы однажды у меня появился настоящий друг, который примет меня без осуждения, мою личность с моими изъянами, и полюбит, как сестру.       Я долго думала — в чём секрет моей особенности, откуда проистекает моё одиночество? Почему другие, будучи конченными выродками, имеют и друзей, и любимых, а я нет? И пришла к следующему выводу: у всего в мире есть противоположности. Думаю, если у одних есть врождённый дар очарования, то у других обязательно будет дар отталкивать людей, того не желая и к тому не стремясь. Это происходит совершенно естественно, как и в случае с природным очарованием. Я не говорю, что выродки — очаровательны, но по шкале от одного до ста у них, возможно, есть какие-то условные баллы очарования.       Даже знакомства в интернете заканчивались без особой причины. Люди просто теряли ко мне интерес. Как бы я не старалась быть весёлой, заботливой, интересной, оставаясь при этом тактичной, они в какой-то момент переставали мне писать. Словно я надоела им, приелась, как заводная игрушка, с которой было интересно играть первое время, но теперь её звуки набили оскомину. Разумеется, я пробовала и притворяться. Улыбаясь, стремясь быть поддерживающей, заботливой и понимающей, я, конечно, на время сближалась с людьми (как реальными, так и в интернете), но, если у меня появлялись проблемы, и я была расстроенная или задумчивая, приятели быстро теряли ко мне интерес, иногда даже начинали относиться враждебно. Словно я нанесла им какую-то обиду своим поведением. Некоторые даже сплетничали за моей спиной. Плачевно. Несправедливо. Ничего не получилось. Никому я по-настоящему не была нужна, что с притворством, что без него. Даже собственной матери. Но в её случае, потому что была слишком похожа на отца. Она и на смертном одре собрала последние силы, чтобы сказать: «Будьте вы… Прокляты… Два отродья…». Не буду скрывать, я надеялась совсем на другие слова. Думала, хоть перед смертью одумается, но нет. Ну, что прикажете думать человеку, которого прокляла собственная мать, и отвергло общество? Что чувствовать? Гранд Этернум, нижние уровни Канцелярии, настоящее время.       Отталкиваюсь от пола, прыгаю, цепляюсь когтями за горячую решётку лампы, кричу. Эти воспоминания меня печалят и злят, я вою в лабиринты пустых коридоров. Спрыгиваю, бросаюсь на стены с куском железной арматуры, и колочу их, выбивая кусочки бетона. Однако мрачные картины прошлого всё равно сменяют друг друга в моей голове, что бы я не делала. Безымянному механику плевать на мои желания (вернее — нежелание) и чувства. Россия, городок N, затерянный среди лесов, 118 лет до текущего момента.       Времена года сменяют друг друга. Годы сменяют друг друга. Отчаяние растёт, превращаясь из душевной в изводящую физическую боль. От одиночества я становлюсь нервной, хочу вырывать себе волосы, хочу царапать кожу. Мне физически нужно, чтобы меня обняли. Я не пропускаю ни одного вечера поисков — мокну под осенним ливнем; кутаюсь в плотный вязаный шарф зимой, перед тем, как выйти на свою сумеречную вахту; поскальзываюсь на весенних гололедицах; рыщу в ночной духоте лета; вновь ворошу и приминаю ногами насквозь мокрую листву поздней осенью — нахожу приключения или впутываюсь в самые разные неприятности, потому что уверена, что ты ждешь меня. Что ты нуждаешься в этой встрече так же сильно, как я. Что ты так же страдаешь от своего гнетущего таланта — отталкивать людей. Они тоже тебя не понимают, и ты тоже ждёшь кого-то вроде меня, мой невстреченный друг.       От отчаяния я даже начала заигрывать с черной магией. Но ничего не поменялось. Чёрт возьми, ну не лишнее ли это?       Очередным вечером я по дурацкой прихоти забрела в один из дворов на окраине города во время прогулки. Сделала круг по растрескавшемуся, выгоревшему на солнце асфальту, попрыгала по вкопанным в тени дома колесам со стёртыми протекторами, забралась на один из высохших клёнов, похожий на руку с отрезанными пальцами — ветвями, которые спилили коммунальные службы. Места спилов почернели и выгорели. Затем спрыгнула и решила от скуки бросить в полузатопленный подвал кирпич, не ожидая, что там может кто-то находиться. К моему ужасу оттуда тут же показался высокий, сухой старик с измождённым лицом. Несмотря на то, что он вышел из такого места, его кроссовки были совершенно сухие. Он поприветствовал меня, так стремительно взбежав по лестнице, что я поняла: бежать нет смысла. Он догонит. Поэтому подняла ещё один кирпич.       — А у тебя есть уважение к старшим, — усмехнулся он, — поднимется рука бросить это в дедушку? — Он обаятельно улыбался, но от этой улыбки меня пробила дрожь. Его большие зубы и мимика производили какое-то отталкивающее, пугающее впечатление. По моей спине побежал холодок. А новый знакомый рассмеялся.       — Только если дедушка не сделает несколько шагов назад, — сощурилась я, собравшись духом. Но дожидаться не стала, и запустила в него кирпичом, всё-таки решившись на побег.       Он ловко увернулся, сделал шаг вперёд и протянул мне книгу. От ужаса и внезапности у меня перехватило дыхание, а в голове билась и верещала лишь одна мысль: «Бежать, бежать, бежать! НО ТОГДА Я ЕГО СПРОВОЦИРУЮ, и этот урод точно меня догонит!» Тело мгновенно покрылось холодным, липким потом, голова стала тяжёлой, а в глазах потемнело. Я собрала последние жалкие остатки самообладания, чтобы не упасть в обморок, и попыталась пнуть его в пах, но он сделал сальто назад и приземлился на крышу подвала.       — Тише, тише. Ничего я тебе не сделаю, — собеседник простодушно замахал рукой, улыбнулся и показал книгу, которую держал в руках. Когда-то обложка, видимо, была угольно-чёрной, но от времени стала коричневой. — Возьми, и я уйду.       — Выглядит, как какой-то… Молитвенник? Вы благодаря молитвам так прыгаете?       — Угадала, — он серьёзно кивнул, — это не совсем молитвы, но смысл тот же. Ведь молитва — это просьба или обращение. А просить, как и обращаться, можно по-разному.       — Нет уж, спасибо. Я как-то другие книги читаю, — нервно сказала я.       — Врёшь, девочка…       У меня внутри оборвалось всё похолодевшее ранее и полетело в пятки. А он вынул из кармана огромный том по чёрной магии с золочёным тиснением.       — Редкая вещица!       Покупка этой книги была жестом отчаяния. Я просила у тёмных сил ту, что станет моим другом и семьей, но, ожидаемо, ничего не произошло. И я бросила эту идею.       — Нечего призывать на помощь тёмные силы, если относишься к ним так легкомысленно. Да и вообще, никого звать с таким настроем не надо. Это некрасиво.       Я нахмурилась. Что мне было сказать?       — Судьба у тебя одинокая. Можешь сколько угодно ходить по городу или призывать Богов, которые давно мертвы, это ничего не изменит. — Он убрал мою книгу в карман и взял с плеча свою. — Однако на свете, всё же, есть вещи, способные тебе помочь.       — Ладно, допустим. Давайте предметно. — Я кивнула на книгу у него в руке. — Чем она отличается от моей?       — О, очень многим. Например, она способна тебе помочь.       — Цена? — Спросила я в попытке выиграть время. Может, кто-то зайдёт во двор?       — У всего есть своя цена, но деньги Книге не нужны. Так что, если ты об этом, то бесплатно.       При взгляде на неё было такое неприятное ощущение… Словно по ней стекает вязкая грязь. Да и вообще, если речь не о деньгах, что ей тогда нужно? Душу, удачу, или что там она забирает? В любом случае: нет уж, спасибо. Перспективы в любом случае не радужные. К тому же, он может просто врать насчёт моей судьбы, чтобы склонить меня к нужному решению.       — Н-нет, — мысленно я ударила себя по лицу за то, что мой голос дрогнул, что этот жуткий тип точно услышал, — что-то я не хочу… ей пользоваться. — Мне совершенно не хотелось ни смотреть на неё, ни прикасаться к ней. Ни за что и никогда. Если на то пошло, то я бы лучше сунула руку в кипяток.       — Ну, как знаешь… — Он упрыгал в свой подвал так, словно был на прыгучих ходулях, а не в кроссовках. Когда дед скрылся, я рванула с места, и бежала так быстро, как никогда не бегала, обливаясь холодным потом. И только поздно вечером, уже засыпая, я поняла, что так и не услышала шагов, вздымающих воду, когда он спустился в подвал. Ко мне снова вернулось то отвратительное ощущение липкого ужаса.       А что, если он тут же вышел из своего подвальчика, проследил за мной до самого дома и теперь знает, где я живу?..       Нет, стоп, без паники. Может, что-то его задержало? А может, кровь, стучавшая в ушах, не позволила мне толком расслышать этого плеска? А может он стоял на последней сухой ступеньке? Всё это так… Неправдоподобно, гадко-нелепо, что мне даже никто не поверит, если я попытаюсь рассказать кому-нибудь. Да кому я вообще расскажу такой бред? Меня ведь и так чуть ли не сумасшедшей считают…       От этих мыслей я окончательно проснулась и начала слоняться по квартире. Это помогает немного унять одиночество и тревогу.       Дышать трудно…       Я шмыгнула носом.       В груди так тяжело, словно я камней наелась… Кровь в моих жилах похолодела. А ещё такая гадкая усталость, которую я до этого момента и представить себе не могла, что говорит о явном нервном истощении. Общество меня отвергло, я противна людям, единственный родной человек, моя мать, мертва, мне совершенно не ясно, что я буду делать, когда пенсия по потере кормильца перестанет приходить на карту, кем я буду работать. Смогу ли я вообще найти работу? Учитывая моё умение вызывать к себе отвращение, просто существуя. Плюс к тому, я не знаю, кем я хочу стать, если поступать в университет. Я просто не понимаю, как жить эту жизнь.       Я тяжко вздохнула.       И вот я одна со всем этим дерьмом, мне холодно, мне страшно, мне горько, я просто хочу, чтобы меня обняли, хотя бы просто обняли, но что бы я не предпринимала, люди шарахаются от меня, как от чумной кошки и никого рядом нет.       Из моих глаз полились горячие слёзы. Я заплакала в голос.       Да кто он такой, чтобы лезть в мою жизнь и упрекать меня? Он меня даже не знает, и не знает, почему я решилась на ритуал.       Я вздрогнула от неожиданно пришедшей догадки, встала и побежала к столу в комнату покойного дедушки, где проводила его. Войдя, закричала, попятившись, запнулась о порог, но не почувствовала боли, лишь ужас, сковывающий, пронзительный ужас безысходности, потому что на книге лежал тот самый кирпич, что я бросила в того старика вечером. Это стало последней каплей.       Этой ночью внутри меня что-то горело и рвалось. Умирало в неистовой агонии. Кричало и билось до изнеможения. Ах, если бы кто-то был рядом со мной в такой момент, быть может, всё не обернулось бы так, как обернулось, но, к сожалению, я была отвратительно одинока. К утру я была полностью опустошена и здраво размышлять уже не могла. По правде говоря, у меня давно сил не было ни на что, и с недавних пор я думала о самоубийстве…       ДА ЧТО ЖЕ МНЕ С СОБОЙ ДЕЛАТЬ?!       Что-то в кладовке упало.       Потребность в социуме — фундаментальная потребность человека, а не его порок, как считают некоторые. Человек — существо социальное. И за пределом социума он страдает, словно находится в пыточной. Я давно это поняла, но, как не билась, не могла изменить происходящее со мной. Хотя всерьёз считала, что я особенная и уж мне-то удастся. Ха-ха-ха. Ни в коем случае. Я такая же, как все. И ничего мне больше не нужно. Хватит с меня поиска друзей. И вообще всего. Себя, своего предназначения, цели в жизни… Надоело биться за расположение людей, надоело предлагать себя им на блюдечке, лишь бы они не отвернулись. К чёрту мою жизнь! Пусть катится, куда подальше.       На кухне с решётки для посуды упала и разбилась тарелка. Но я лишь усмехнулась. Больше я не появлялась на променаде. Просто сидела дома, выходя только за предметами первой необходимости и едой. Пропустила все вступительные экзамены. От церемонии Первого Сентября мне было тошно. Отовсюду звучала песня про крылатые качели, и гимн Российской Федерации. Недолго прогуляться я решилась лишь в конце сентября, когда почувствовала, что пала на самое дно ненависти ко всему живому. Сама не знаю, как (я определённо шла не сюда) ноги снова принесли меня в тот самый двор после полудня. Только тогда я очнулась от мрачного оцепенения, которое охватило меня перед выходом. Я обнаружила себя цепляющейся за клён. Кора была холодной, хоть на улице стоял тёплый летний вечер, и была похожа на заскорузлую мёртвую кожу. Я в ужасе отшатнулась от дерева и упала рядом со вкопанными колесами, протекторы которых изображали кричащие от боли и отчаяния лица. Мне хотелось лишь одного: смыться отсюда как можно скорее, но я обнаружила, что силы меня покинули, и тело совсем не слушается. Нет, я не опущусь до того, чтобы винить во всём тёмные силы. Я не завтракала и не обедала, неудивительно, что силы меня покинули и мерещится всякое. (Удивительно, но в такой момент во мне всё же оставалась толика благоразумия.)       Огромными усилиями я всё-таки встала и шаг за шагом направилась к выходу, внимательно смотря под ноги и не задевая ни одной сухой веточки, ни одного камешка, чтобы не оповестить того жуткого типа о своём присутствии. Со стороны улицы опять не доносилось ни звука. Опять совершенно ничего. Ни звуков машин, ни голосов людей, ни лая собак. Может, это совпадение? Просто ничего не происходит. Послеобеденные часы. С собаками уже погуляли раньше, люди идут себе молча, а машин слишком мало, чтобы их было слышно. Выйдя на улицу, я поняла, что была права лишь отчасти. Собак действительно не было, редкие прохожие были молчаливы, но машины проезжали стабильно, на перекрёстке по левую руку даже выстроились несколько кряду.       Не могу поверить, что этот двор так хорошо изолирован от внешних звуков. Может, это я перестаю хорошо слышать от волнения? Должна быть какая-то причина. Я не верю в чёрную магию, а этот мужик, очевидно, фокусник, взломщик и садист. И в то, что меня сюда что-то приводит, перекрывая все остальные дороги, я не верю тоже. Надо посмотреть в интернете, как начинаются шизофрения и психоз.       Медленным шагом, иногда держась за шершавые стены зданий, я отправилась домой, когда услышала за своей спиной хлопанье огромных крыльев, словно кто-то выхлопывал простыню, однако обернувшись, не увидела ничего. Нужно было отоспаться и поесть. Я не спала два или три дня, в этом и причина галлюцинации. (И не будем сбрасывать со счетов возможно начинающееся безумие).       Как я и подозревала, в интернете говорилось, что это могут быть очень многие вещи. От депрессии до невроза и того, что предполагалось ранее, что не удивительно, если подумать.       Я погрузилась в свои мысли, и как-то незаметно задумалась об этом дворе.       А где он вообще находится? Как я, собственно, туда попала?       Я попыталась понять, как прихожу туда, и вдруг осознала, что так получается каждый раз, если немного задуматься и идти бесцельно. Если держать концентрацию и следить за дорогой, то никогда туда не придёшь.       — Привет. — Раздалось у меня за спиной.       Я соскочила с тяжёлого стула, одновременно уцепившись за его спинку, и, приземлившись на ноги, ударила им наотмашь. В комнате никого не было, я успела сделать выдох и рваный вдох, чтобы успокоиться, и в этот момент на кухне издевательски хлопнула форточка. Я схватила стул и попыталась рвануться на кухню, но мои ноги будто прилипли к полу, а когда я посмотрела вниз, то увидела, что утопаю в насекомых, заполонивших комнату. В голове загудело, перед глазами поднялся белый туман, ноги меня больше не слушались, стали ватными, и я завалилась на бок, теряя сознание.       Проснулась я в своей постели, укрытая грязным, влажным, отвратительно пахнущим одеялом, которое меня не согревало. Била крупная дрожь, кожа на ногах покрылась твёрдыми красными волдырями, которые двигались под ней, и жутко чесалась. Я свернулась в комок и не чесала, а скребла их, словно желала содрать их вместе с кожей, а не просто унять зуд. Кто-то вошёл в комнату, и дверь хлопнула. Я мгновенно замерла, но зуд был настолько беспощаден, что даже под страхом неизвестности и в жуткой опасности я не могла надолго остановиться.       Огромная когтистая кисть осторожно забралась под одеяло и прижалась к моему лбу.       — Ай-яй-яй… Кажется, у тебя сильный жар… — Ехидно сказал голос, который я мгновенно узнала.       — Тварь, чтоб ты сдох! — Я сорвала одеяло и вскочила. Голова мгновенно закружилась, и я шлепнулась с кровати.       Комната была пуста.       — Сука, ну почему ты это делаешь, почему я? — Хрипела я в бессильной ярости. Рядом со мной на пол упал том Малых ключей Соломона с дополнениями от Алистера Кроули, а сверху рукописные записи по сибирскому шаманизму.       — Это твоё. Это ты чертила древние символы, это ты звала меня, и поэтому Я, — громыхнул он, — Здесь!       — Ты — идиот, если прикрываешь свои безумные игрища и садизм чёрной магией, меня таким не пронять. Я тебя не боюсь!       — Это верно. Не боишься — но лишь поэтому, я не настроен всерьёз тебя пугать. Однако это ничего не меняет. Ты должна взять то, за что заплатила.       — Я ничего не платила.       — Нет, цена уплачена. Тьма лукавит, но никогда не лжёт, поэтому своё ты получишь. — Сказал он.       Нечто бестелесное поволокло меня в комнату покойного дедушки и бросило на пол. Доски сухо заскрипели.       Да, именно здесь я начертила древние знаки и произнесла запретные слова. Но я не могу поддаться ему сейчас. Материалистические взгляды на жизнь — единственное, что позволяет мне противиться жуткому ужасу.       Последнее, что я помню, перед тем, как отключиться, это его хихикающее лицо, обретающее жуткие звериные формы, и вращающееся перед моим лицом по кругу, убеждающее меня принять то, о чём просила.       Проснулась я в этой же комнате на рассвете, почувствовав себя совершенно здоровой. Я вернулась в свою комнату и посмотрела в телефон. Судя по часам и календарю, я проспала два дня. Одежда на мне была насквозь мокрой от пота. Я посмотрела на одеяло, которым была укрыта. Не сразу его узнала, но это было то самое, в котором дедушку увезли в морг. А родственники потом сожгли его вместе с дедом. На нём была вышивка «Любимому дедушке. Пожалуйста, не болей и скорее выздоравливай. Я тебя люблю», сделанная десятилетней мной. Мы с мамой вместе выбрали это тёплое пуховое одеяло на рынке.