Острое отделение

Понедельник

Август проснулся с ощущением, будто его грудную клетку заполнили свинцом. Он не сразу понял, откуда это чувство — может, кошмар? Но потом вспомнил. Вчера. Мама. Её голос, тонкий как лезвие: «Рак лёгких». Он перевернулся на другой бок, увидел Йоста, который уже проснулся, и стало легче. Пусть не сильно, почти неощутимо, но легче... Август едва заметно улыбнулся и получил улыбку взамен. Добрую, нежную. Йост медленно встал со своей койки и подошёл к Августу. Сел рядом, коснулся плеча. А в глазах — какая-то печаль... — Ты как? — негромко спросил он. — Не знаю... — Август начал подниматься с подушки и принял сидячее положение. — Но кажется, теперь я понимаю, что ты ощущал тогда. Рука Йоста медленно поползла по шее вверх, коснулась щеки. Августу не нужна была сейчас какая-либо поддержка. Ему нужно было, чтобы Йост просто был рядом. Чтобы они понимали друг друга без слов. Лишь по взгляду, касанию. И так оно и было. Они понимали. За это Август сейчас и благодарил Йоста. Поцеловал костяшки пальцев той руки, что была у него на щеке. А по окну барабанил дождь. За дверью — санитары. За стенкой — крикливый сосед... — Отказано. — Что!? — Август подскочил с места и одновременно ударил по столу обеими руками. — Главврач посчитал вашу идею несоответствующей лечебной программе, а также пропагандой бунта, — спокойно объяснил главный по кружку. — Да у вашего главврача маразм уже через край льётся! — достаточно громко продолжал возражать Август. — С этим я поделать ничего не могу... Мне самому нравится этот сценарий, но... — Главный не продолжил мысль. Лишь развёл руками. — Давайте тогда выберем другую постановку? — предложила девушка с до того высоким голоском, будто она специально давила его, чтобы привлечь чьё-то внимание. — Например «Ромео и Джульетту»! — Или «Гамлета» Шекспира, — предложил парень в «ботанических» очках. И все вдруг оживились. А Август смотрел на них сверху вниз с открытым ртом. — Вы угараете...? — тихо спросил Август, но никто не обратил на него внимания. — Вы че? — уже громче. И некоторые подняли взгляд. — Собираетесь сдаться после первого «нет»? — Ну а что нам ещё сделать? Митинг устроить? — саркастично спросила какая-то женщина. — Да хоть бунт! — размахивал руками Август. — По крайней мере хотя бы так вы оправдаете свою слабость. — А нам не сильно она мешает, — посмеиваясь, продолжила та же женщина. И Август замолк. Он начал медленно отходить от стола, разводя руками, как бы говоря «окей, как скажете», и вышел из зала. А Йост, который молча наблюдал за всей этой картиной, поспешил вслед за ним... — Они слабаки, которые боятся слово сказать против начальства! — Август наворачивал круги по палате, пока Йост стоял у входа, скрестив руки на груди. — Слабаки. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул Йост. — Ну что поделать? — Уходить, — моментально ответил Август, будто заранее знал, что скажет Йост, и уже подготовил ответ... А вот сам Йост не знал, что на это ответить, потому лишь смотрел, как Август подходит к столу и запрыгивает на него. — Если они нечего... — Но вдруг резкий грохот и боль в районе копчика заставили его заткнуться, а Йоста, наоборот, ситуация только смешила. — Поздравляю... — еле сдерживаясь, сказал Йост, глядя на Августа, сидящего на полу в куче досок, которому, кстати, было не менее смешно. — Уже придумал, что расскажешь санитарам по этому поводу? — Йост подошёл ближе и вытянул руку, дабы помочь Августу встать. — Пока только то, что виноват в этом ты, — ответил он и ухватился за вытянутую руку. — О-о-о... Вот оно как? — прозвучало специально наигранно. — То есть это я сломал? — Йост сделал акцент на слове «я», как бы намекая на то, что стол бы под ним не сломался. — Я не говорю, что ты сломал, — отряхивался Август, поддерживая плохо сыгранный диалог. — Но точно повлиял на это. — Интересно...

Вторник

— Вижу новые лица, — начала женщина без каких-либо приветствий. Это была не просто санитарка, а именно врач, специализирующийся в сфере психиатрии. — Кто не знает, меня зовут Ханна Ким, и для вас расскажу, чем мы тут занимаемся. — Она поправила волосы. — В начале терапии каждый из нас представляется и рассказывает о событиях, произошедших за последнее время, по желанию уже можно рассказать о том, как проходит ваше лечение, помогает или нет. — Несколько новых пар глаз смотрели на врача с интересом, но у некоторых всё шло мимо ушей... — Дальше мы разговариваем на совершенно разные темы, поддерживаем друг друга и самое главное — учим новеньких. — Женщина взглянула на девушку, что сидела ближе всего к ней. Выглядела она такой крошечной, на вид лет двадцати. — Представься, пожалуйста, и расскажи о себе, о последних событиях, что произошли за твоё пребывание тут. — Та девушка заметно растерялась, не зная, как начать... — Меня зовут Рейчел... — Она говорила тихо, а в её голосе слышалась слабость. Смотрела Рейчел куда угодно, но не на людей, сидящих в кругу. — Мне сорок один, и у меня РПП. — Тут же послышался шёпот, от чего Рейчел стало заметно некомфортно. — А РПП — это что? — послышался негромкий мужской голос, и только тогда Рейчел подняла глаза, но тут же опустила, когда поняла, что на неё смотрит все двадцать человек. — Это... — РПП, Август, расшифровывается как расстройство пищевого поведения, — начала Ханна, видя, как Рейчел тяжело говорить об этом. — Простыми словами — это группа патологических состояний, при которых человек переедает или сильно ограничивает себя в еде. — Понял, — сказал Август, а затем ближе пододвинул свой стул к рядом сидящему Йосту и наклонился к его уху. — Теперь ясно, почему она такая худая. Я-то думал, она наша ровесница. — Йост не ответил, лишь бросил взгляд в сторону Августа и потом вернул его на Рейчел. — Рейчел, не хочешь нам рассказать о том, как проходит твоё лечение? — спросила Ханна, но та лишь покачала головой. — Хорошо, тогда пойдём дальше по часовой стрелке. — Теперь Ханна смотрела на мужчину, что сидел рядом с Рейчел, и кивнула, как бы говоря, чтобы тот начал. — Я Финн, рассказать мне особо нечего, так как с последней встречи мало что произошло. — Может, поделишься тем, что тебя беспокоит? — произнесла Ханна. — Насчёт состояния — это личное, поэтому считайте, что ничего меня не беспокоит, — холодно ответил Финн и на секунду задумался. — Единственное, что меня беспокоит и даже раздражает — это мои соседи по палате. Кроме меня там ещё пять человек, и все они не старше двадцати, точно. Бегают, орут и разносят всё, что видят, будто им по двенадцать... Я пытался попросить перевести меня в другую палату, но как со стеной разговаривал. — Понимаешь, Финн, перевод в другую палату — дело очень затруднительное. У нас большой список, в котором есть имя каждого пациента и номер его палаты, и чтобы внести какие-то правки, это нужно обговаривать с главным... — пояснила Ханна, но кто-то из присутствующих решил возразить: — Но с переводом в острое никого эти сложности не смущают, почему-то. Только голос повысь — и тут же засыпаешь, а просыпаешься уже в другой палате, может даже привязанный к кровати... — Август с Йостом переглянулись и даже посмеялись, ведь с какой-то стороны так и есть, и они сами подверглись такому сценарию... Правда, они не только голос повысили... — Всё не так... — ответила Ханна. — Ты преувеличиваешь. В острое отделение переводят в основном в случае, если пациент ведёт себя буйно. Вас не смогут перевести туда из-за того, что вы повысили голос на кого-то. — Вы, видимо, не знаете, как к нам санитары относятся, — продолжил всё тот же парень. — Я уверен на девяносто девять процентов, что до человека, который решает все эти темы с переводами, все те же санитары доносят до невозможного раздутую и преувеличенную информацию. Кто вообще берёт на работу таких нелюдей? — Кто-то из толпы поддержал слова этого парня, и началось бурное обсуждение всего рабочего персонала и несправедливостей по отношению к пациентам... — А почему до сих пор никто ничего не сказал по поводу того, что мы моем толчки!? — вдруг возразил Август. — Вам не кажется, что этим должны заниматься специализирующиеся на этом люди? — Кстати, да! — вырвалось из круга. — Это делается для того, чтобы вы за нахождение тут не утратили навык к бытовым вещам, — сказала Ханна. — Так для этого вы и придумали кружки. Разве нет? — Кружки — это замещение прогулкам... — Её перебили, прежде чем она успела договорить... — Так лучше бы толчки заменили этим! — сказал какой-то парень. — И снова из круга летели поддакивания, упрёки рабочего персонала и несправедливости... — Хорошо, я постараюсь решить эту проблему... — со вздохом сказала Ханна и записала что-то в блокнот. Вероятно, пометку, чтобы не забыть. Затем она подняла голову, снова посмотрев на Финна. — Тебе есть ещё что добавить? — В ответ он лишь качнул головой в отрицании. — Хорошо, тогда дальше. — Но Август вдруг сказал: — Финн, а ты напади на кого-нибудь — и тебя тут же в острое закинут! Вот мы, — Август закинул руку на плечо Йоста, прижимая к себе, из-за чего тот стыдливо улыбнулся. — В палате только вдвоём. — заявил он и той же рукой потрепал Йоста по волосам. — Прекрасный сосед! — Нет, спасибо... — твёрдо сказал Финн и фыркнул, отворачиваясь. — Давайте всё-таки дадим слово следующему, — сказала Ханна, слабо улыбнувшись, уже глядя на девушку, сидящую после Финна. Киль Гелен. Она была ещё с первой терапии, поэтому Йост с Августом видели её уже не впервые. Люди на этих терапиях меняются каждый раз. То кто-то новый появляется, а кого-то уже нет и может появиться в другой раз. От этого очень неясно, как работает это распределение, но как говорит Август: «Главное, что мы всё время вместе». Вот и Киль стала одним из тех, кто числится в так называемой основе совместных терапий. У неё острый бред при шизофрении. Она сама рассказала об этом на первой терапии, изначально отрицая наличие каких-либо расстройств, потом спокойно рассказывая о них и после этого снова отрицая. Её предложения обычно были не связанными друг с другом. От этого Киль и было интересно слушать... — Ой, как мне нравится вас всех слушать! О вас и ваших проблемах, — улыбаясь, начала Киль. — А как ты считаешь, у тебя нет проблем? Всё хорошо? — поинтересовалась Ханна, и это звучало максимально спокойно и даже добро. — У меня? — спросила Киль, а когда в ответ получила «да», быстро продолжила. — Это у вас там проблемы. — Звучало это как-то саркастично. — У меня? — точно так же спросила Ханна. — С чем? — С тем, — ответила Киль и засмеялась. Смеялась очень даже обычно. Будто диалог шёл между двумя подругами. — Ну с чем? — не понимала Ханна, и Киль снова засмеялась, запрокидывая голову назад. — Не знаю. Вы же там видели всё... Чёрно-белое. Вот и раскручивайте. Я же вам показывала. — Она махнула головой, словно указывая куда-то. — Ну ты какими-то загадками сегодня говоришь... — А-а... Ага. — Киль кивнула, улыбаясь. — Ну давай-давай, крути педалями. Ещё чего рассказать? — Снова смех. — Вон там она ходит, — Киль начала пальцем указывать на выход. — Внизу. — Кто? — не понимала Ханна. — Ну Киль... Гелен, которая. Её отлавливайте, она вам всё щас расскажет. — Улыбка всё ещё не спадала с её лица. — Так Киль Гелен — это ты, — будто спрашивала Ханна. — Киль Гелен — я... Рассказать, где я родилась? — Киль не дожидалась ответа и сразу продолжала. — Во Франкфурте-на-Майне — город районного значения округа Дармштадт федеральной земли Гессен в Германии. Тейлор Свифт спела вам? Это я. И Скотт Кингсли Свифт мой сын... Отец. Простите. — извинилась за свою ошибку Киль, и на лице Ханны было видно недоумение. — В каком смысле отец? — Родной. Мой папаша. — Смеялась Киль, затем прикрыла рот обеими руками. — Скотт Кингсли Свифт? — Конечно! Вы что, не узнали? — Она говорила так, будто действительно была дочерью Скотта. И как можно её не узнать? — Нет, — на это Киль опять рассмеялась. — А, значит, я экзамен сдаю последний, и вы меня выпускаете? Так спрашивайте. Я буду отвечать. — Теперь обращалась уже ко всем присутствующим, которые всё это время молчали и слушали. До этого она словно их не замечала и вела диалог только с Ханной. Никто, кроме врача, не осмелился что-либо сказать. — Так Скотт — твой отец? — Отец. — Отец... А Тейлор — значит, ты? — Я, — гордо заявила Киль. — А-а... Это ты. — Ну, естественно, — снова улыбка. — Ну, может, ты нам споёшь тогда что-нибудь? — спросила Ханна и развела руками, окидывая взглядом всех присутствующих. — А я вам уже спела. Хватит. Видите, у меня голоса уже нет. — Киль взяла себя за кожу на шее и потянула. — Хриплю. Голос мне вернёте? — Ну, а ты потихоньку... — А, потихоньку можно. Да? — Ну, Свифт же прекрасно исполняет. — Не знаю. Вам понравилось? Че вы меня поставите? Петь? — А ты спой нам тихо, а мы уже решим, ставить тебя или нет. — Так голоса нет, как я спою? — словно отговаривалась Киль, однако хрипоты в её голосе не было, как она утверждала. — Я не могу. — Не хочешь? — Не-а. — Киль облизнулась, а затем скалилась и, кивая, сказала: — Съели? — И после этого засмеялись уже несколько других человек, в том числе и Ханна. — Нам просто тогда не сказали, что ты Тейлор Свифт, — чуть посмеиваясь, сказала Ханна. — Скажи, а как ты нам докажешь, что ты дочь Скотта? — А вы мне скажите... Вы кто? Свифт? — Не знаю... — Не знаете... Вот и не узнаете. — Киль сложила руки на груди и гордо улыбалась. — Так... — протянула Ханна, не зная, как продолжить диалог... — А ты из рода Свифт? — Киль покачала головой, сказав что-то невнятное. — Или Геленов? — А и тех, и тех... — сказала Киль, и Ханна хотела ещё что-то добавить, но та её перебила. — Ладно, хватит комедию ломать. Вы и так уже всё сняли... Хватит. — Она покашляла в руку, а затем продолжила. — Ребят, я вам нравлюсь? — Киль смотрела на врача, но вопрос был адресован всем пациентам, но никто не ответил. — Киль, а... — хотела начать Ханна, но та снова её прервала. — Так, всё. — Она рассмеялась и запрокинула голову назад. — Я не буду с вами больше разговаривать. Буду туда смотреть и молчать. — Она указала пальцем в потолок. — Можете дальше переходить к другим и слушать их бред. — И она замолчала. — Ты уверена? — спросила Ханна, но Киль так и смотрела вверх, не отвечая. — Хорошо, спасибо... Тогда следующий. — она посмотрела на Августа и улыбнулась, кивком сказав, чтобы тот начинал. — Ну, вы меня и так все знаете! — Август раскинул руками. — По состоянию? Могло быть и лучше. По последним событиям? Ваш поганый главврач не хочет принимать нашу постановку. — Он улыбался специально наигранно. — Класс. — Значит, на это есть причины... — достаточно строго сказала Ханна. — Да... Просто он обиделся на то, что психи будут ставить постановку про психов. — Руки были скрещены на груди, а лицо отображало раздражение. — Вот и вся причина! — Почему вы не выберете другую идею в таком случае? — Если мы выбрали одно, то будем держаться до конца. Тот, кто опустил руки после первого отказа, — слабак. — Август разводил руками, говоря это. — Август, а... — начала Ханна. — Мне больше нечего сказать, — перебил он, и врач, спокойно вздохнув, кивнула. Теперь она смотрела на следующего пациента. — Я Йост, — он поднял ладонь в приветственном жесте. — Из последних событий могу отметить что... — Йост задумался на пару секунд, а затем посмотрел на Августа, и после этого на его лице появилась едва заметная улыбка, которая самому Августу казалась подозрительной. — Он сломал стол в нашей палате. — выдал он, показывая большим пальцем на друга. А у Августа появилось такое выражение лица, будто Йост рассказал что-то личное, даже интимное... — А как это произошло? — усмехнувшись, спросила Ханна. — Ну-у... — Йост не успел начать, как Август ущипнул его за локоть, и он умолк, сказав напоследок: «Больше я ничего не скажу». Терапия продолжалась. Ещё несколько новеньких рассказывали о себе, но видно было без какого-либо желания. Что не скажешь о Лисэль, которая каждый раз рассказывала обо всём в мельчайших подробностях. О том, что она ела на завтрак, обед, ужин. Понравилось ей или нет. Сегодня даже призналась в том, что ей нравится один из пациентов, и он на данный момент сидит в их кругу. Рассказала о том, что она делает, думая о нём... И видно, многим было это очень неприятно слушать. Лисэль всегда занимала очень много времени своими рассказами, и, честно говоря, слушать её было неинтересно от слова «совсем». По итогу двум последним пациентам не хватило времени на свой рассказ, и всех отправили в палаты...

Среда

Гул голосов в просторном зале напоминал отдалённый шум телевизора, который потерял сигнал. Август, развалившись в кресле посреди круга, жестикулировал так энергично, что его больничные тапки слетели с пяток. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь решётчатые окна, выхватывали из полумрака его выразительную мимику. У Йоста даже появилось вдохновение зарисовать Августа именно таким. Агрессивным. В воздухе витал характерный запах еды из столовой, что находилась напротив зала. И от этого запаха живот скручивался в трубочку... — Вы понимаете абсурдность ситуации? — его голос, обычно бархатистый и убедительный, сейчас был полон ярости. — Мы предлагаем постановку, достойную настоящего театра, а этот... этот ваш главврач даже не стал вникать в суть! — Пальцы нервно перебирали страницы экземпляра «Пролетая над гнездом кукушки», оставляя на обложке следы от влажных пальцев. Книга была потрёпанной, с многочисленными закладками — видно, что её перечитывали много раз. Август тыкал в особенно замусоленные страницы, цитируя по памяти целые абзацы, его голос дрожал от возмущения. А Йост, сидевший у стены, машинально следил за тем, как пылинки танцуют в солнечных лучах. Он не вникал и не собирался в суть спора. Йосту было в принципе всё равно, что ставить. Поэтому он смотрел по сторонам и думал о своём. Но взгляд постоянно возвращался к фигуре недалеко от него. Николас. Ещё неделю назад он выглядел совершенно иначе — бледный, с трясущимися руками, с взглядом, полным безысходности. Тогда он признался Йосту в туалете, просил помощи, словно забыл об их многочисленных треках. Его глаза были дикими, полными страха и одновременно надежды... Сегодня он сидел сгорбившись, но не так, как раньше. А как всегда — и не так отчаянно. Глаза были яснее, хотя и без прежнего блеска, движения — медленнее, но без прежней нервной дрожи. Он хрустел пальцами, но женщина — одна из записавшихся в кружок, вздрогнула и скривилась, тут же попросив перестать его так делать, мол, это мерзко. Когда главный по кружку сообщил о перерыве, все быстро встали и вслед за главным направились в столовую за чаем. Один из плюсов этого кружка. Но Йост в этот раз не пошёл, дождался, пока возмущённая группа выйдет в коридор. Август тем временем на ходу продолжал спорить, размахивая книгой, а его пряди прыгали в такт резким движениям. Йост встал и, подойдя к Николасу, заметил, как тот слегка напрягся, пальцы сжались сильнее. — Как ты? — спросил Йост, стараясь звучать нейтрально, но в его голосе всё равно прозвучало что-то странное. Возможно, непонимание, зачем он это делает. Йост сел рядом, стараясь смотреть прямо в глаза. Николас поднял взгляд. В нём не было прежней агрессии, но и радости тоже. Только усталая покорность. — Нормально, — ответил он после паузы. Голос был ровным, без прежних скачков интонации. — Сегодня утром проверяли давление. В норме. — Ты выглядишь лучше, чем в тот раз, — сказал Йост, и Николас усмехнулся — губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза остались пустыми. — Меня спалили, грозили в острое перевести, если ещё раз будет подобное. — Снова усмешка. — Теперь снова на таблетках. Как хороший мальчик. — И давно? — Два дня от нашей последней встречи. — Почему тогда тебя не было в прошлые разы? — спросил Йост, и Николас вздохнул. — Меня не было в списке. Только сегодня разрешили. Врач сказал, что мне нужно «постепенно возвращаться к активности». — Он передразнил интонации врача, потом вдруг вздрогнул и огляделся, как будто боялся, что его подслушали. — Мы везде с тобой вместе. Даже в кружке одном. Судьба или совпадение? — Йост не сдержал короткого смешка — нервного, почти истеричного. Николас не ответил, его взгляд зацепил Августа, что стоял у входа в зал. Его поза была неестественно напряжённой — одна рука сжимала косяк так, что пальцы побелели, другая всё ещё сжимала злополучную книгу. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах вспыхнуло что-то тревожное. Вечерний приём у Хольта начался необычно — Август ворвался без стука и рухнул в кресло, как подкошенный. Его дыхание было учащённым, на лбу выступили капли пота, несмотря на прохладу кабинета. — Я не понимаю, почему они... — начал он, но Хольт поднял руку, не отрываясь от медицинской карты, которую изучал перед сеансом. — Привет, Август. Как твоё состояние сегодня? — голос врача был ровным, профессионально-нейтральным. Он отложил карту и взял в руки вечный блокнот, приготовившись делать записи. Август закатил глаза, резким движением скинул тапки и поджал под себя ноги. — О, прекрасно. Особенно после того, как весь день слушал этот бред про «несоответствие лечебной программе». Как будто главврач вообще не понимает, что такое настоящее искусство! — Хольт слегка нахмурился, но не стал комментировать нарушение протокола. Его ручка быстро бегала по бумаге, оставляя непонятные строки врачебного почерка. — Ты говоришь о запрете на постановку? — уточнил он, не поднимая глаз. — Да! — Август вскочил и начал мерить кабинет шагами, его босые ноги шлёпали по холодному линолеуму. — Мы уже сколько пытаемся до него достучаться, а он даже не стал слушать аргументы! Просто сказал: «Не соответствует терапевтическим целям». Каким, блядь, целям?! — он резко развернулся к Хольту. — Ты читал эту книгу? Ты понимаешь, о чём она? — Хольт продолжал писать, сохраняя невозмутимое выражение лица... Кабинеты врачей всегда были обставлены строго — никаких лишних предметов, только необходимый минимум: стол, два кресла, шкаф с медицинскими картами, на стене — часы с тихим кварцевым механизмом. Ничего, что могло бы спровоцировать пациентов. Но всё это не про восьмой кабинет... Тут всегда какой-то хаос. Миллион бумаг на столе, около трёх пустых кружек, канцелярия, ноутбук и почти полная пепельница в центре. Однако Августа это никогда не смущало, он особо внимания и не обращал... — А потом этот... Николас, — продолжил Август, язвительно растягивая имя. Он подошёл к окну и начал барабанить пальцами по подоконнику. — Теперь он такой примерный пациент. Сидит, кивает, принимает свои таблетки. И Йост с ним общается, как будто ничего не было! — Хольт отложил ручку и сложил руки на столе. Его лицо, как всегда, было невозможно прочитать. — Август, ты снова фокусируешься только на негативе. Неужели за всё время не было ничего хорошего? — он произнёс это мягко, но в голосе чувствовалась стальная нотка — это был не вопрос, а требование. Комната замерла. Даже часы на стене казались остановившимися. Август стоял у окна, спиной к врачу, его плечи напряглись под тонкой тканью больничной футболки. — Был... один момент, — наконец произнёс он, и его голос неожиданно потерял всю свою привычную язвительность, став почти хрупким. — Блядь... Не знаю. — Хольт ждал, сохраняя терпеливую тишину. Минута тянулась невыносимо долго. В коридоре зазвонил телефон, чей-то голос вежливо отвечал на звонок, потом снова наступила тишина. — Пообещай, что нас не расселят, если я сейчас расскажу тебе. — Август доверял Хольту, даже другом считал, но что-то его всё равно тревожило. — Август, я не могу такое обещать... Если вы... — Не успел договорить Хольт, и Август вывалил: — Мы поцеловались... — Август обернулся, и в его глазах было что-то необычное — смесь страха, надежды и чего-то ещё, что он явно не мог выразить словами. — Наверное, мне раньше нужно было сказать, но... — Он сделал паузу, словно ожидая реакции, но Хольт продолжал молчать, лишь слегка наклонив голову. — И что ты чувствуешь? — Я люблю его. — Признался Август, и тогда случилось нечто необъяснимое. Лицо Хольта — всегда идеально контролируемое, непроницаемая маска профессионала — вдруг исказилось. Всего на мгновение. Что-то между болью и яростью промелькнуло в его глазах, губы дрогнули, пальцы сжали ручку так, что раздался тихий треск — пластмассовый корпус не выдержал напряжения. — Ты чего? — Август нахмурился, сделав шаг вперёд. Его собственное напряжение мгновенно сменилось настороженностью. Мгновение — и маска вернулась на место. Хольт медленно положил сломанную ручку на стол, аккуратно вытёр ладони салфеткой. — Всё нормально. Удивлён, что не заметил этого раньше. — Его голос звучал ровно, но в нём появилась какая-то новая, непривычная жёсткость. Но с этого момента что-то изменилось. Его вопросы стали короче, голос — холоднее, движения — более механическими. Когда сеанс подошёл к концу, Хольт посмотрел на часы и объявил время истекшим ровно по расписанию. Август собрался уходить, но задержался у двери, не решаясь выйти: — Ты уверен, что всё в порядке? Ты выглядишь... — он запнулся, подбирая слова, — необычно. — Хольт уже собирал бумаги на столе, аккуратно раскладывая их по папкам. Он даже не поднял головы, когда ответил: — Всё хорошо, Август. До встречи. — Эти слова прозвучали как стальная дверь, захлопывающаяся перед носом. Август вышел в коридор, но странное ощущение не покидало его. Что-то было не так. Что-то очень важное. Но что именно — он понять не мог. Коридор был пустым. Только дежурная медсестра, которая что-то записывала в журнал, сидя в общем зале за столом, и один сопровождающий за спиной Августа шаркал ногами по полу, будто не знал, что такое поднимать ноги...

Четверг

Август ещё с утра сам не свой. Нервный и винит себя во всём. В болезни матери, в фактическом отсутствии отца в семье, в наличии шрамов у Йоста, которого, кстати, он разбудил задолго до подъёма. Пристроился сзади, обнял и давай просить прощения со слезами на глазах. Йост же счёл это за нежную натуру Августа, что скрывается под твёрдой, агрессивной оболочкой... Или же особенностями биполярного расстройства... Но вот что было ещё заметно, так это изменение его поведения на совместной терапии. В этот раз там был отец. Сидел буквально через одного человека от Августа, совершенно равнодушный к происходящему. А сам Август будто смерть увидел... Групповая комната была наполнена мягким светом, пробивающимся сквозь полупрозрачные шторы. В воздухе витал запах мыла. В кругу, составленном из неудобных стульев, сидело тринадцать человек. Тринадцать историй, тринадцать переплетённых судеб, тринадцать наборов травм, которые привели их сюда. Сеанс шёл уже около сорока минут. Сначала говорила Рэйчел — о том, как тревога не даёт ей спать по ночам, как она просыпается в холодном поту, потому что ей снится, будто она забыла закрыть дверь. Разговор тек своим чередом. Алекс рассказал о предательстве друга, Катерина — о токсичных звонках матери. — Вчера звонила мать, — сказала она, глядя в пол. — Говорила, что мне пора бы выходить замуж, а я тут сижу. — Тишина в помещении на секунду стала гуще. Потом кто-то вздохнул, кто-то поёрзал на стуле. — Кстати, насчёт родителей... — протянул парень, который так и не представился, и в его голосе была целая гамма чувств. И понеслось. Кто-то вспомнил отца, который никогда не был доволен. Кто-то — мать, которая сравнивала с другими детьми. Кто-то — бесконечные ссоры, крики, хлопанье дверьми. А у кого-то всё хорошо. Разговор набирал обороты, голоса становились громче, эмоции — острее. И тогда самый резкий из группы внезапно бросил: — Ну да, родители — это пиздец. Вот, например, Генри. Отец Августа нашего. Давно хотел сказать — ты, мужик, вообще еблан. Как можно так относиться к собственному сыну. — Тишина. Все замерли. Взгляды медленно поползли в сторону Генри. Он сидел, стиснув руки, и не поднимал головы. — Да, серьёзно, — подхватила Камилла. — Многие видели, как ты... Не ладил с ним. Ты вообще понимаешь, что ты за отец? — Генри не отвечал. Казалось, он даже не дышит. — Не ладил!? Да чувак чуть не убил собственного сына! — продолжил тот, и после раздался голос Августа. — Хватит. — Все обернулись. Голос Августа дрожал, но звучал чётко. — Хватит, — повторил он. — Это мой отец. И вы не имеете права так о нём говорить. — Тот парень фыркнул. — Ты что, защищаешь его? После всего, что он... — Они вели диалог о Генри, будто его даже тут нет, одиноко он собственной персоной наблюдал за происходящим с большим интересом. — Да, защищаю, — перебил Август. — Потому что он мой отец. И я не позволю вам его травить. — Генри поднял голову. Его глаза были широко раскрыты, в них читалось что-то между шоком и невероятным, почти детским удивлением. — Август... — прошептал он. — Но ты сам... — У меня есть на это причины. — ругался Август, а затем чуть тише добавил: — У вас ни одной... — он медленно перевёл взгляд на Йоста, который выглядел удивлённым, что, конечно, очевидно. Через секунду Йост улыбнулся и едва заметно кивнул. — Он не идеальный, — продолжал Август, уже обращаясь ко всем. — Да, он многое сделал не так. Да, мне было больно. Но это не значит, что я позволю вам его унижать. — Терапевт, до этого молча наблюдавшая за разговором, мягко вмешалась: — Это очень важный момент. Август, ты можешь сказать, почему решил заступиться за отца? Август замолчал на секунду, потом медленно выдохнул, мотая головой в отрицании... Парень, который всё начал, хотел что-то сказать, но терапевт подняла руку. — Давайте остановимся здесь. Это очень эмоциональный момент для всех. Генри, ты хочешь что-то добавить? — Но он замахал головой, подобно сыну. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не тяжёлой, а какой-то... хрупкой. Как тонкий лёд, на котором только что стояли, но он не выдержал. Ханна улыбнулась. — Спасибо всем за сегодня. Думаю, это был важный шаг. Сеанс закончился. Люди потихоньку вставали. Йост и Август вышли последними. — Ты молодец, — говорил Йост, поглаживая Августа по спине, в момент, когда они шли в палату. — Не знаю...

Пятница

Йост методично размешивал ложкой серую массу в тарелке. Она давно остыла, но есть всё равно не хотелось. Рядом Август ёрзал на койке, его пальцы барабанили по пластиковому подносу — быстрый, нервный ритм. — Опять эта блевотина, — бормотал он, отставляя поднос. — Я сегодня во сне ел стейк. С кровью. Проснулся и чуть не заплакал... — печально говорил Август, и Йост усмехнулся. — Крысы в подвале жирные. Может, попробуешь? — предложил Йост. — Уже пробовал. На вкус как твои шутки, — ответил Август, но без злобы и намерения обидеть. Его голос звучал жалко, как у девочки, которая ноет, прося новую игрушку. Рядом послышался смех. Наблюдательница, худая, с длинными тёмными волосами. Та самая. — Вы... вы реально ели крыс? — выдохнула она, широко раскрыв глаза. А Йост уже успел позабыть о ней, начиная с их с Августом «примирения». Но сейчас она напомнила о себе, и тут же захотелось что-то в неё метнуть, чтобы замолчала уж навсегда. — Нет. Но если главврач ещё раз откажет нам с постановкой, начну. — пожимая плечами, ответил Август. А Йост негодовал — зачем он ей отвечает... В общем зале — привычный шум. Август швырнул на стол листок с резолюцией и упёр руки в бока. — Опять. Третий раз. «Не соответствует терапевтической программе». — Может, действительно поставим что-то другое? — осторожно сказала рыжеволосая девушка. — Зачем мы всё гонимся и гонимся за этой Кукушкой? Есть миллион вариантов, что можно поставить! — Что? «Теремок»? Все другие варианты банальные, неинтересные. — разводил руками Август. — Ну если нельзя!? — уже повысила голос рыжая. Август не отвечал. Комната затихла. — А если... мы просто сделаем это? — вдруг подал голос, на удивление, Николас, и все повернулись к нему. — Без разрешения, — продолжил он. Август заметно оживился после этих слов. — То есть как без разрешения? — спросил один из парней. — Решено! Мы ставим «Кукушкино гнездо» без обсуждения с главврачом! — перебив того парня, заявил Август. — Для начала посмотрим, что скажет наш главный... — сказал Николас, и все, в том числе и он, перевели взгляд на руководителя, который молча сидел, задумавшись. Он гладил подбородок и не спешил давать ответ... — Мне нравится ваш настрой... — Он сделал долгую паузу. — Действуйте. — Наконец выдал он с лёгкой усмешкой. Август перевёл взгляд на Николаса, потом чуть опустил голову и рассмеялся... — Тогда что получается? — сказал кто-то из компании. — Говорим главврачу, что ставим одно, а на деле другое? — Думаю, да. Это наиболее лёгкий и логичный способ, — ответил Август, а Николас рядом кивнул, соглашаясь с его словами. — Я так не могу, — вдруг сказала Рыжая. — Я ухожу. — И я, — встал другой. — Не хочу идти против правил. — после этих слов Август рассмеялся. — Согласен! — следующий уже. — Это последний день, когда я хожу в этот кружок. — Руководитель не отговаривал, лишь спокойно наблюдал за разворачивающейся картиной. Один за другим они сообщали об уходе, пока не осталось девять промолчавших. Йост. Август. Николас. Шесть других теней, у которых в глазах ещё теплился огонь. Август взял со стола папку с текстом пьесы, оглядел пациентов, которые отказались от участия и засели в другом конце зала, и усмехнулся. — Ну что, актёры? Начинаем репетицию. — потирая ладони друг о друга, сказал Август. Но дальше была не репетиция, а распределение ролей, и то продлилось это недолго, и главный объявил перерыв. — Вижу, ты подружился с Николасом? — то ли спросил, то ли утверждал Йост, сидя рядом с Августом за столом. — Я? Нет. — фыркнул Август... И, видимо, он сам даже не заметил, что они вместе с Николасом обсуждали, кому какая роль подойдёт, а кому нет. Как вообще будет выглядеть постановка, какие моменты они возьмут и так далее. И выглядело это так, будто парни — лучшие друзья. Йосту показалось это забавным. Да и сам Николас был довольно открыт к Августу. Кажется, кружок их сближает... — Билли Биббит... Что же с тобой делать, Билли. — почесывая затылок и смотря в сценарий, сказал Николас. Сейчас, после перерыва, компания решала, кому же дать роль Билли Биббита. — Йост, может, ты? — Может... — ответил тот. — А что делать нужно? — Ну, смотри, — начал Николас, беря сценарий и перелистывая листок за листком. А когда нашёл нужный, начал читать: — Билли — тридцать один год. Он заикается, крайне неуверен в себе и находится под сильным влиянием своей властной матери, которая дружит с главной антагонисткой — медсестрой Рэтчед. — К слову, он в свои тридцать один — девственник. — с усмешкой добавил Август. А Николас смотрел на него осуждающе. Он явно был недоволен тем, что его перебили. — Характер и роль в сюжете... — продолжил он и говорил достаточно грубо и громко. — Зависимость от матери: Билли инфантилен, боится взрослой жизни и постоянно ищет одобрения у медсестры Рэтчед, которая манипулирует им, как и другими пациентами. Дружба с Макмерфи: главный герой, Рэндл Патрик Макмерфи, пытается помочь Билли поверить в себя, подталкивает его к общению с женщинами. Благодаря договорённости Макмерфи, Биббит теряет девственность с проституткой Кэнди Старр. Кульминация и трагедия: после тайной вечеринки, устроенной Макмерфи, Билли проводит ночь с Кэнди. Наутро Рэтчед запугивает его, угрожая рассказать матери. В приступе паники Билли кончает жизнь самоубийством, что становится последней каплей для Макмерфи... — закончил Николас как-то печально. — Если мне придётся изображать потерю девственности прямо на сцене, то я не возьмусь за эту роль. — заявил Йост, скрестив руки на груди. — Чувак, никто тебя не заставляет трахаться на сцене. — в голосе Николаса наконец-то было слышно его самого. — Пару поцелуев — и всё. Зато это почти главная роль! — говорил с такой гордостью, будто это он будет играть главную роль... А Йост стоял и думал, что «почти главная», как выражается Николас, роль ему не очень подходит. Он перевёл взгляд на Августа. — Что думаешь? — Соглашайся... — сказал Август. — Персонаж классный. — И тогда Йост кивнул...

Суббота

Больница давно погрузилась в сон. В палате царила тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием других пациентов и редким скрипом пружин кроватей. Только здесь, в этом уголке, где свет луны пробивался сквозь решётки, время будто замедлилось. Август лежал на кровати Йоста, закинув руки за голову, его пальцы слегка запутались в собственных волосах. Он смотрел в потолок, но мысли его были далеко — где-то за стенами этой больницы, в мире, который казался одновременно таким близким и бесконечно далёким. Рядом сидел Йост, поджав под себя ноги. Его профиль был освещён холодным лунным светом, делая черты лица резче, но в то же время как никогда красивыми. — Ты думал о том, что будет... после? — вдруг спросил Август, не меняя позы. Йост на секунду замер, потом медленно повернул голову в его сторону. — После чего? — После больницы. — Тишина. Йост вздохнул и откинулся назад, упираясь руками в матрас. — Не люблю я это, — наконец сказал он. — Что именно? — Строить планы. Говорить, например: «Мы сделаем то, пойдём туда, купим это». Всё может измениться в один момент... — Август приподнял бровь. — То есть ты вообще не думаешь о будущем? — Думаю. Но не так. — А как? — Йост замолчал, словно подбирая слова. Потом его губы дрогнули, и он произнёс тихо, но чётко: — Я хочу помочь твоей маме. — Август замер. — Что? — Накопить на её лечение. Вместе. — Слово «вместе» повисло в воздухе, тёплое такое. Август почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он медленно сел, не сводя глаз с Йоста. — Ты серьёзно? — Йост не ответил, лишь слегка пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. Август не смог сдержаться. — Я тебя люблю, Йост. — И Йост застыл. Потом уголки его губ дрогнули, и он улыбнулся — не широко, не ярко, а так, словно это была какая-то шутка. Он не сказал ничего в ответ. Вместо этого отвернулся, но было заметно, как он трёт нос. И это было лучше, чем любые слова. Август рассмеялся, протянул руку и запустил пальцы в волосы Йоста, слегка потянув за пряди. И он не сопротивлялся. Наоборот — он неосознанно наклонил голову ближе к чужой ладони, будто искал прикосновения. Август заметил это и засмеялся снова. — Тебе нравится. — Йост резко дёрнулся, будто пойманный на чём-то постыдном, но не отстранился. Однако через секунду он всё же повернулся к Августу. Его глаза в полумраке казались почти чёрными, а тишина между ними была тёплой и привычной. Август ловил взгляд Йоста — тот уже знал, о чём он хочет спросить, ещё до того, как вопрос сорвался с губ. — Можно? — прошептал Август, пальцы всё ещё сжимали чужие волосы. Ответом стало едва заметное движение — Йост наклонился вперёд, и их губы встретились без спешки, без неуверенности. Это не было ни робким прикосновением, ни яростным столкновением — просто поцелуй. И Август чувствовал, как Йост улыбается — чуть криво, как всегда, когда он пытается скрыть, как ему это нравится. Его руки привычно нашли своё место: одна на шее Августа, другая — в складках его футболки... Они разомкнулись на мгновение, просто чтобы перевести дыхание, и снова слились в поцелуе — глубже, увереннее. Йост слегка прикусил его нижнюю губу, и Август фыркнул, отчего тот ещё шире улыбнулся. — Задолбал, — пробормотал Август, но тут же потянулся за новым поцелуем. Йост ответил без колебаний, пальцы запутываясь в его волосах. Они целовались так, будто вокруг не было этих стен, будто не существовало ничего, кроме этого момента. И когда они наконец разъединились, Йост не отстранился. Он просто прижал лоб к плечу Августа, его дыхание по-прежнему неровное. — Я боюсь, — прошептал он. — Чего? — Что потеряю тебя. — Август хотел возразить, сказать что-то вроде «этого не случится», но Йост продолжил: — И это произойдёт. Рано или поздно... — Тишина снова накрыла их, но на этот раз она была тяжёлой.. Где-то в другом конце больницы дверь кабинета скрипит, пропуская внутрь измождённого Хольта. Он едва переступает порог, его тело ноет от усталости. Сегодняшний день был адом — экстренные вызовы, срочные осмотры, нервные пациенты. Как будто все решили сойти с ума одновременно. Хольт даже не пытается дойти до своего рабочего стола. Он падает в кресло, предназначенное для пациентов, и закидывает голову назад, закрывая глаза. Перед веками плывут красные круги. — Чёрт... — Он стягивает халат и швыряет его на стол. Плечо больно щемит — видимо, потянул мышцу, когда удерживал того буйного парня из третьей палаты. В кабинете темно. Тихо. Тесно. Пусто. Он сидит так несколько минут, почти не дыша, потом с трудом поднимается и идёт к своей «комнате» — крошечному помещению за кабинетом. Кровать холодная. Простыни жёсткие, как будто их никогда не стирали. Хольт падает на неё, не раздеваясь, и смотрит в потолок. — Ради чего я тут горбачусь?.. — Вопрос висит в воздухе. Высокая должность? Престиж? Да кому это нужно, если зарплата — как у электрика, который сидит с бутылкой водки в подвале. Он жмурится. Мысли путаются. Сон накрывает его, как волна... Потом он открывает дверь своего дома. Настоящего дома. Не больничной каморки, не съёмной квартиры — своего. И с порога его обнимают... Тёплые руки обвивают шею, губы касаются щеки. — Ты вовремя, — говорит голос. Мужской? Женский? Хольт не видит лица, но знает — это тот, кого он любит. — Еда уже готова. — Его берут за руку и ведут на кухню. Запах еды. Смех. Тепло. Он счастлив. Хольт дёргается, открывая глаза. Комната. Темно. Холодно. Он не понимает, сколько прошло времени — десять минут? Час? Сон испарился, оставив после себя только горечь. Он переворачивается на бок, сжимая подушку, шипит, будто боль и обиду выпускает... Ему одиноко. Не просто «не с кем выпить кофе» одиноко. А глубоко, до костей. Он хочет приходить домой не в эту конуру. Хочет, чтобы его ждали. Чтобы кто-то спросил: «Как твой день?» И, как бы это ни звучало... Он хочет ласки. Заботы. Любви. Но вместо этого — только холодная кровать и тишина... Хольт закрывает глаза. Завтра снова будет тяжёлый день...

Воскресенье

Встреча в больничном зале. Просторный зал для посещений напоминал скорее школьную столовую, чем место для душевных встреч. Высокие окна с матовыми стёклами пропускали рассеянный свет, оставляя на линолеумном полу бледные прямоугольники. Пластиковые столы, расставленные в строгом порядке, скрипели при малейшем движении, а стулья с облупившейся краской казались неудобными, но никто не обращал на это внимания. Здесь, в этом казённом помещении, где пахло сладковатым ароматом передачек, собирались пациенты со своими родными. Тихий гул голосов, сдержанные смешки, чьи-то шёпот, прерываемый всхлипами. Кто-то обнимался, кто-то просто держал руки на столе, глядя в одну точку, будто боясь, что если отвлечёшься — всё исчезнет... Дверь открылась, и в зал вошёл Каз. Он выглядел уставшим. Высокий, чуть сутулый, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде всё ещё теплилась жизнь. В больничном халате, чуть большемерном, он казался меньше, чем был на самом деле. Его глаза метнулись по залу, ища знакомые лица. И тут... — Каз! — Голос Лисэль, его жены, прозвучал как глоток свежего воздуха. Она вскочила со стула, её тёмные волосы рассыпались по плечам, а в глазах — та самая искра, которая всегда заставляла его сердце биться чаще. Он ускорил шаг. Лисэль бросилась к нему, обняла так крепко, что у него перехватило дыхание. Её руки дрожали, пальцы впились в его спину, будто она боялась, что Каз растворится, если ослабит хватку. — Я так по тебе скучала... — прошептала она, целуя его в щёку, потом ещё раз, быстрее, словно проверяя, реальный ли он. Каз прижал Лисэль к себе, вдыхая знакомый запах её духов — лёгкий, с нотками ванили. — Я тоже... — его голос сорвался. Но тут же его внимание переключилось на Сэма, их семилетнего сына, который сидел за столом, стараясь выглядеть невозмутимым, но его ноги болтались под стулом, а глаза горели. — Сэм! — Каз наклонился, подхватил мальчика под мышки и поднял в воздух, прижимая к себе. Сэм засмеялся, обвил его шею руками, и Каз почувствовал, как что-то тёплое разливается у него внутри. — Пап, пап, смотри! — Сэм вырвался из объятий, откинул волосы и ткнул пальцем в мочку уха, где поблёскивал крошечный серебряный гвоздик. — Мне прокололи уши. — Каз замер. — Мы с мамой ходили в салон! — Сэм продолжал, сияя от гордости. — И я вообще не плакал! Лисэль улыбнулась, одобрительно кивнула: — Он был настоящим храбрецом. Даже не пикнул. — Каз медленно опустил сына на пол. Его пальцы слегка дрожали, когда он дотронулся до маленькой серьги. — Ты... проколола уши? — В его голосе не было гнева, но что-то изменилось. Глаза стали чуть холоднее, губы напряглись. Лисэль почувствовала это. — Он сам очень хотел, — быстро сказала она. — Все его друзья уже с проколами, это сейчас модно... — Каз не отвечал. Он смотрел на сына, на его радостное лицо, на эту крошечную металлическую точку, которая вдруг стала такой важной. — Пап? — Сэм нахмурился, почувствовав напряжение. — Тебе... не нравится? — Каз глубоко вдохнул. Он хотел сказать: «Нет, это не по-мужски». Хотел сказать: «Ты что, девчонка?» Но... Сэм смотрел на него с надеждой. И Каз вспомнил, как сам в детстве мечтал о серьге, но отец запретил. Вспомнил, как тогда чувствовал себя униженным. — Они... тебе идут, — наконец выдавил он. Сэм засиял ещё ярче. — Правда?! — Правда, — Каз потрепал его по голове, но улыбка была натянутой. И неловкая пауза повисла в воздухе. — Как... работа? — спросила Лисэль, стараясь говорить спокойно. Каз отвёл взгляд. — Тяжело. Но интересно. — А тот пациент, о котором ты рассказывал? Тот, с бредом... — Лучше. Медленно, но лучше. — Мам, а можно мне сок? — Сэм потянул Лисэль за рукав. — Конечно, — она улыбнулась, доставая из сумки коробку с яблочным соком. Каз наблюдал, как сын жадно пьёт, оставляя на крышке липкие следы. — В школе как? — спросил он, чтобы заполнить тишину. — Нормально, — Сэм пожал плечами. — Только Марк опять дразнится... — Опять про что? — Говорит, что врачи — это скучно... — Каз фыркнул. — Ну, он просто завидует. — Сэм засмеялся. Когда время встречи подошло к концу, Каз обнял их обоих, стараясь запомнить каждый момент. — Береги себя, — сказала Лисэль, целуя его в щёку. — Возвращайся пораньше сегодня, пап! — Сэм прижался к нему, и Каз кивнул, не доверяя самому себе. Он стоял и смотрел, как они уходят, пока дверь не закрылась за ними. Серьга в ухе сына болела у него в сердце. Но он не сказал ни слова. Потому что иногда любовь важнее принципов. Он поправил бейджик и направился обратно в больничные коридоры — к своим пациентам, к своей работе... Но мысль о том, что его мальчик теперь с серьгой в ухе, ещё долго не давала ему покоя...