Деление
19 августа 2025 г., 17:42
Понедельник
Засыпать становится сложно из-за навязчивых мыслей. Особенно когда эти мысли о том, что твоя мама скоро умрёт. Мозг прокручивает и прокручивает момент последнего разговора, отказываясь принимать это за правду. Август сидел напротив матери с пустым выражением лица. Если всегда он держал с ней зрительный контакт, то сейчас он боится поднять голову, чтобы хоть раз на неё взглянуть. Катрин опиралась на стол руками, её дыхание было неглубоким, прерывистым. Он долго не решался спросить, но сегодня… Сегодня должен был узнать. — Мам… — голос дрогнул. — Как это… произошло? — Он всё-таки взглянул на неё, пусть через силу. Катрин медленно повернула к нему лицо. Глаза, когда-то яркие, теперь казались потускневшими, будто затянутыми дымкой. — Ты помнишь, я работала уборщицей в том бизнес-центре? — начала она. — Двадцать лет. Каждый день — полы, окна, туалеты… — Август кивнул. Помнил. Она уходила затемно, возвращалась уставшая, с красными от химии руками. — Там… — она кашлянула, прикрыла рот салфеткой, — там вечно висела какая-то пыль. Вентиляция плохая, окна не открываются. А ещё эти чистящие средства… Я же ими дышала. — Август стиснул зубы. Вспомнил, как она смеялась: «Зато пахнет, будто у нас в доме всегда чисто!» — Врачи говорили, что если бы я работала в перчатках, в маске… Но кто тогда об этом думал? — её пальцы сжали салфетку. — Нас предупреждали, что нельзя смешивать хлорку с другими средствами, но начальству было плевать. Главное — чтобы блестело. — Она замолчала, глядя в окно, где медленно плыли облака. Такие же, как те клубы ядовитого тумана, что годами оседали в её лёгких. — Я не курила, — вдруг резко добавила она. — Ни одной сигареты. А теперь вот… — Август вскочил, сжал её руку. Гнев, боль, беспомощность — всё смешалось внутри. — Почему ты не ушла оттуда?! — Катрин слабо улыбнулась: — А кто бы платил за твою школу? На что же мне сейчас жить? — Тишина. Только тиканье часов на стене. Август опустил голову. Теперь он знал. И этот груз — знание, что её жизнь унесло не «просто болезнью», а равнодушием тех, кто мог бы защитить, — останется с ним навсегда. И каждый раз, когда Август пытается отвлечься, всё сводится обратно к болезни. О чём бы он ни подумал, всегда выстраивается цепочка, ведущая к матери и раку. Когда уже чувствуешь, что вот-вот уснёшь, поневоле открываешь глаза, и всё заново… Теперь всех будят в шесть утра. Конечно, Август не смог выспаться. Он сидит на своей кровати, одним глазом поглядывая, как Йост заправляет свою. В открытую дверь палаты заходит мужчина и подходит к Августу. Кажется, он знаком ему. Это не вызывает доверия… — Пойдём, тебя переводят в другое отделение, — говорит он совершенно обычно. — Нет! — В ту же секунду подскакивает с места Август. Сонливость как рукой сняло. Он сам не ожидал от себя такой резкости. — Что значит «нет»? — спрашивает мужчина, вскинув бровь. Август чуть расслабляется, смотрит на Йоста, что стоит спиной к нему, замерев с подушкой в руках. — Почему… Почему меня переводят? — спрашивает Август. Лицо пришедшего мужчины после такого вопроса теперь отражает недоумение. — Почему так, я точно не знаю. Но если думать логически, то всё из-за твоего состояния, — он усмехается. — Вёл ты себя хорошо, значит. Август кривится, садится на кровать, смотрит на Йоста. Тот продолжил заправлять постель. Теперь Август поднимает голову на мужчину и ставит руки по бокам от себя. — Я прирос к этой палате! — вскрикивает он, из-за чего вызывает у работника истерический смешок. — Впервые вижу, чтобы из «острого» не хотели уходить, — говорит сначала спокойно, а затем чуть наклоняется к Августу и уже выглядит весьма угрожающе. — Мужик, меня не волнует, к чему ты тут прирос. Хочешь ты или нет, но ты сейчас же пойдёшь за мной в другую палату. — Заканчивает он и в конце снова добавляет эту странную ухмылку. — То есть у меня даже нет времени до вечера? — Уверенность Августа уже сдаёт позиции, и он смотрит на Йоста, теперь сидящего на заправленной кровати и смотрящего в пол. — Сей-час же, — по слогам диктует мужчина. — Или же как вариант: тебе делают укол, и ты просыпаешься уже в новой кровати. Август не сводит взгляда с Йоста. Встаёт с кровати, всё так же смотрит, не понимает, почему тот молчит. Неужели даже взглядом его не удосужит проводить? Постояв так секунд десять и не увидев ответной реакции, Август переводит взгляд на работника, и тот снова улыбается, чуть отходит и жестом приглашает выйти первым. И Август выходит. Мужчина за ним. И только тогда Йост вскакивает с кровати, но Августа уже не видно. Только тот мужчина замечает действия сзади и оборачивается. Однако он лишь улыбается и закрывает дверь… Что теперь? Йост не знает. Он бьёт кулаком по дверце от шкафа, до того сильно, что она открывается, и оттуда выпадает кофта, а по всей руке расходится боль… И всё дальше какое-то не такое. Кусок в горло не лезет. Сил нет ни на что, как при первых двух неделях в больнице. Август не такой. Странный. Закрытый. Отстранённый. Необщительный. Незнакомый… Чужой… На кружке… Говорит только по необходимости. Смотрит только в сценарий. Вечером состояние улучшается только на встрече с Элли. Разговор с ней под чашку чая… Ничего (почти) не может быть лучше… — Ты переживаешь сильную эмоциональную боль из-за разлуки с близким человеком, и это абсолютно нормальная реакция. Важно понимать, что твои чувства имеют право на существование, но есть способы справиться с этим состоянием… — говорила Элли, пока Йост кивал и попивал чай. — Признай свою боль. Не подавляй эмоции, разреши себе чувствовать грусть, тоску или даже злость. — Она активно жестикулировала. Разводила руками то в одну, то в другую сторону. — Плачь, если нужно — это способ психики снять напряжение… В случае если мысли становятся невыносимыми, попробуй технику «пять-четыре-три-два-один». Либо что-то наподобие. Ты знаешь. — Йост кивнул. — А что насчёт еды? — спрашивает он. — Пьёшь, я вижу, ты без проблем. Насчёт еды — попробуй есть понемногу. Маленькими порциями. — Она показала жест, сведя большой и указательный пальцы, оставив между ними узкую щель. Йост в ответ лишь снова кивнул. — Знаешь… — Элли нагнулась, что-то доставая из ящика под столом. — Я предлагаю тебе воспользоваться одним методом. — Она положила ручку и чистый лист формата А4 перед Йостом. — Напиши ему письмо. Не для того, чтобы передать (хотя, если захочешь, потом решим), а чтобы выплеснуть то, что накипело. — Я не знаю, что писать… — сказал Йост, но ручку взял. — Начни с простого. Представь, что он сидит напротив, и ты можешь сказать ему всё, что чувствуешь, без фильтров. Злость, грусть, страх — что угодно. И Йост начинает писать. Пишет долго, с непривычки. Почерк немного изменился за несколько месяцев. Он давно не писал. Только рисовал. Когда он закончил, текст заполнил почти весь лист. Многие строки покосились, портя вид письма. Но текст, написанный с первого раза, — всегда самый искренний. — Готово? — Да… но я не хочу, чтобы вы это читали. — Хорошо, это твоё право. Можешь оставить письмо у себя, порвать или, если передумаешь, обсудить со мной только те моменты, которые сам захочешь. Главное — стало чуть легче? — Немного. Как будто камень с груди… — негромко отвечает Йост. — Вот и хорошо. Такие письма — как клапан: они не меняют ситуацию, но помогают тебе не взорваться… Йост прячет письмо в карман штатов и кивает. Консультация закончена. Спокойствие, что было в кабинете психотерапевта, оставалось с Йостом вплоть до отбоя, после него же и закончилось. Даже под таблеткой снотворного (которое всегда давало такой эффект, что ты будто пришёл после тридцатичасовой смены и сразу уснул, едва твоё тело коснулось кровати), Йост всё ещё ворочался с бока на бок… Сначала он думал, что снотворное ещё не подействовало, однако после его приёма прошло достаточно много времени… Потом тишина начала слишком сдавливать… Обычно такое его не тревожило, ведь Август всегда что-то говорил. Будь то история из жизни или жалобы на то, что его не могут тут покрасить, мол, смотри, как оброс. Но Августа нет… Йост опять переворачивается на другой бок, смотрит на пустую кровать, на которой всё лежит так же, как и утром… И без лишних сомнений он встаёт, быстро переходит на кровать Августа и ложится лицом в подушку. Сразу почувствовался знакомый запах, и тело покрылось мурашками… Йост перевернулся на спину и услышал шелест. Он вспомнил про письмо, которое писал в кабинете Элли. Достав его из кармана, Йост развернул бумагу и начал зачем-то перечитывать… «Я не знаю, как начать. Мне тяжело без тебя здесь, что даже дышать больно. Казалось бы, не прошло и дня. Когда тебя перевели, я почувствовал, будто мне отрезали кусок тела. Эта палата теперь пустая. Я злюсь. Злюсь на врачей, на эти стены, на себя — почему я не мог тебя удержать? Я боюсь, что ты забудешь меня там. Боюсь, что тебе без меня легче. А ещё мне стыдно, потому что я должен быть сильным, но вместо этого валяюсь на кровати и не могу даже встать. Сегодня не стал есть — кусок застревает в горле. Не знаю, с тобой ли это связано. Иногда мне кажется, что ты вот-вот войдёшь в дверь и скажешь: “Эй, это просто проверка!” Но дверь открывается, а там не ты. Тогда я закрываю глаза и представляю, как ты сидишь на своей кровати и кидаешь тапок вверх. Или сидишь рядом и трогаешь мои волосы.» На этом моменте Йост невольно коснулся своей головы, продолжая читать дальше. «Ты знал, что ты единственный и первый, кому я это позволяю? Сегодня на кружке… Я ждал, что ты хотя бы кивнёшь, но ты будто не замечал меня. Сначала я подумал — ты злишься на меня. Потом понял: тебе тоже страшно. Страшно, что если мы заговорим, этой боли станет слишком много. Я видел, как ты занервничал, когда нам предложили разделиться на пары. Ты выбрал не меня. И я не обиделся. Потому что знаю — ты не предатель. Ты просто пытаешься выжить, как и я. Мы ведь оба здесь, потому что мир снаружи нас сломал. Но вот что странно: даже когда ты делаешь вид, что мы чужие, я ловлю себя на том, что слежу за твоими руками. За тем, как ты крутишь карандаш в пальцах, как нервничаешь. Как раньше. Значит, ты всё ещё ты. И я всё ещё я. Даже если сейчас мы не можем быть “нами”. В общем, я не прошу тебя вернуться. Я знаю, что это не ты решил. Просто… напиши мне хоть слово, если сможешь. Или не пиши. Я всё равно буду ждать. А ещё — спасибо. За то, что был рядом, когда мне казалось, что я схожу с ума. За то, что делился едой из передачки. За то, что вообще существовал в этой дыре. Если бы не ты, я бы, наверное, уже… Не знаю, что будет дальше. Но сегодня мне нужно, чтобы ты просто знал: ты — человек, из-за которого мне было меньше больно. И теперь, когда тебя нет, боль вернулась. Но я попробую выжить. Наверное.Вторник
Пациенты медленно рассаживались по местам. Август зашёл одним из последних, ссутулившись, с потухшим взглядом. Йост шёл следом, едва переставляя ноги — он не спал почти всю ночь, а когда наконец провалился в забытьё, его тут же разбудили санитары. — В прошлый раз мы говорили о ролях, — начала Ханна. — Киль тогда сказала: “Вы все тут играете роли. Но кто вы на самом деле?” — Смотря в блокнот, говорила она. — Кто хочет прокомментировать это? — Сначала все молчали. — Ладно, начну я, — пробормотал Финн. — Я притворяюсь «нормальным». Потому что если покажу, что на самом деле чувствую, меня или закормят таблетками, или запрут в остром. — А что ты чувствуешь? — спросила Ханна. — Ярость. Без причины. Разговор потихоньку оживился. Молодая Коралина рассказала, что подстраивается под компанию из её палаты и пытается быть «как они», чтобы быть среди них. Объяснила она это тем, что эта компания презирает почти все качества, которые есть в самой Коралине. — Почему ты хочешь с ними общаться? — спросила Ханна. — Мне больше не с кем… Йост слушал, но голоса сливались в монотонный гул. Веки налились свинцом… — Йост? — Ханна повернулась к нему. — Ты хочешь что-то сказать? — Он вздрогнул, открыв глаза, но ответить не успел. — Он не выспался, — резко бросил Август. Йост удивлённо посмотрел на него — это были первые слова Августа о нём за последние дни. — Тогда, может, ты расскажешь, Август? — не отступала Ханна. — Как ты себя чувствуешь? — Меня многое раздражает, — тут же вырвалось у Августа. — Эти идиоты в новой палате, которые ночью орут или ходят под дверью. Врачи, которые переводят людей, как мешки с картошкой. — Разводя руками, говорит Август. Но он не звучал как-то раздражённо. Скорее отчаянно. — И ещё вот что… — О, — кто-то тихо ахнул, не давая закончить Августу, который в моменте застыл. Он повернул голову вправо и увидел Йоста, мирно спящего на его плече. Дыхание его было ровным и глубоким. — Это… мило, — прошептала Рейчел. — Очень, — согласилась Ханна, улыбнувшись. — Интересный момент. Что вы все об этом думаете? — Это доверие, — сказала Киль. — Он не боится его. — А ты, Август? — Ханна посмотрела на него. — Как ты к этому относишься? Август снова повернул голову, чтобы взглянуть на Йоста. Тот на самом деле всё ещё слышал окружающих его людей, но совсем нечётко. И он очень хотел услышать, что скажет Август… Однако всё же уснул… — Я… не против, — тихо ответил Август. — Это тебе приятно? — Он колебался, но затем кивнул: — Да. Потому что… это значит, что он мне доверяет. — А это для тебя важно? — Август закрыл глаза. — Да. — Почему? — Потому что… я тоже ему доверяю. — В помещении воцарилась лёгкая, почти тёплая тишина. — Значит, вы близки, — сказала Ханна. Август не ответил.Среда
После сегодняшней терапии Август чувствовал себя более легко, чем за последние сутки. Столько всего навалилось, и за это время он успел забыть, что такое тепло чужого тела на собственном плече. Вроде пустяки, а подействовало отрезвляюще. Как будто до того момента Августу казалось, будто ничего не существует, кроме сложившихся проблем. Он увлекся размышлениями о них, и это его топит. И топило всегда. Думает, но не решает. Сейчас, когда его и Йоста отделяет широкий коридор и разные отделения, прикосновения и слова друг друга кажутся более весомыми, более чувственными. И не то чтобы он чувствует себя одиноко без любимого соседа, непривычно — да, но это не трагедия века. Ведь достаточно натворить чего-нибудь, чтобы его переселили обратно. Хотя и не факт, что он попадет обратно в ту же палату. Да и Хольту не хочется создавать проблем. Тогда лучше не рыпаться и ждать смирения погоды. Препятствие — это путь, значит, все идет как надо, хоть он сейчас еще чуть-чуть и взорвется от безнадежности. Так или иначе, все раздумья прекращаются в тот момент, когда тело спустя сотни неудачных попыток обмякает на кровати и лежит мертвым грузом. Душно. Чувство дежавю, да? Август перекатывается с одной стороны на другую, переворачивает подушку другой стороной, чтобы было прохладнее, ведь прошлая сторона уже мокрая от пота и слюней. Вроде не август месяц, а все равно душно. Из-за чего это происходит — остается только списывать на очередные байки и мифы о том, что в спальных палатах ночью просыпается какой-то злой дух прошлого пациента и начинает мстить всему миру, заставляя задыхаться и свариваться заживо всех новеньких спальников от духоты и нехватки воздуха. Ничего не помогает. Он наконец открывает глаза и взглядом упирается в нависшую машину. А с каких пор у спальников есть кондиционеры? Повозмущавшись пару мгновений, Август принялся искать злополучный пульт. Наверное, соседи по палате не будут против немного охладиться. На тумбе возле кровати нет, это очевидно. Без стеснения встав возле чужого стола, стал и в нем рыться: тоже ничего нет. Медсестер не хочется звать — орать еще начнут, а вот перекрикиваться с ними сил нет — воздуха с каждым разом становится все меньше, да и спать хочется. А вот соседей не жалко потревожить — они и не вспомнят, что их кто-то будил. Вот так рука Августа касается, сначала еле ощутимо, укутанного до головы одеялом парня, с которым он пересекся парой слов в начале заезда, а через пару секунд он уже более грубо толкал спящего. — Але, как тебя там! — полушепотом пытался разбудить Август, не зная имени соседа. Ну а зачем? — Чем вас тут пичкают, что вы как убитые спите? Я тоже так хочу... вставай давай! Рука уже начинает забиваться, поэтому он просто стягивает одеяло с головы соседа. — Встава... — резкая вонь чего-то гнилого и жженого. Август закрывает нос и при свете луны пытается вглядеться в лицо, и через пару секунд отпрыгивает, а по телу простираются мурашки. На кровати лежит чей-то труп. Именно чей-то, потому что по лицу не понять, кто это — будто человек долго горел, да и до такой степени, что череп практически обнаженный, а из него выглядывают тощие личинки, желая найти хоть что-то для себя съедобное. Кожа расплавилась — осталась только местами почерневшая плоть и кости. Оттого и пахнет жженым. От закрытого носа воздуха становится еще меньше, а тревога все выше. Август подскочил к остальным соседям, но, повернув всех к себе лицом, обнаружил все те же трупы. Единственное, что их отличало — это положение тела. Кто-то лежал смиренно, кто-то закрывал руками голову, пытаясь спастись, а кто-то, наоборот, как будто целенаправленно ждал, когда огонь коснется его тела, чтобы наконец покончить с этими муками. Теперь Август понимал, почему здесь было так душно, хотя до этого и не чувствовал этот смердячий воздух, который сейчас даже глаза жжет. Какого черта здесь произошло, он не хотел задаваться, единственное, что его волновало — как бы выбраться отсюда. Быстрое биение сердца вырывает его из оцепенения, глядя на всю эту картину, и медленным шагом, идя спиной к двери, Август продолжает смотреть на эти трупы, потому что такое ощущение, что он повернется, и эта мертвятина побежит на него, вовлекая в танец с огнем, чтобы Август стал таким же, как и они. Но он не хочет быть таким, как они. И никогда не хотел. Спиной упирается в закрытую дверь и резкими движениями нащупывает ручку двери, пытаясь открыть ее. — Заклинило! — вырывается у Августа, и тут он понимает, что сделал это зря. Они все услышали. Полускелеты уже медленно поднимались — кто поднимался, кто медленно сползал, но цель у всех была одна — Август. Ручка двери стала дергаться резче и рванее, но эти действия со стороны выглядели как надежды щуки на суше на то, что она не умрет. А ведь ее судьба давно предопределена. Еще чуть-чуть и... ...и крики санитарок будят Августа посреди сна. Выскочив с подушки, он еще некоторое время рвано дышал, смотря куда-то вдаль. Во рту пересохло, а из него пахло мертвячиной. Вот что так пахло во сне. Слава богу, никто не сгорел. Впервые за все время Август так благодарен санитаркам за то, что они будят. Взгляд переметнулся на стены — кондиционеров там не было. Вот что обидно на самом деле. Из окна уже щадяще светит солнце, что кажется чем-то непривычным за долгие недели дождя, но настроение это не особо красило. Лучи солнца целятся прямо в правый глаз, и Август его зажмуривает. С каждой секундой после пробуждения на его голову сваливается все больше мыслей о различных переживаниях, и сейчас он думает, что лучше бы и правда снова оказался в том сне, чем переживал все эти чувства. Новый день, а значит, все по новой. Сейчас кружок, а это значит вечные перекрикивания друг друга, желание быть услышанным, споры, а то и чуть ли не драки, постоянный шум, и вот на фоне этого всего Йост чувствует себя чужим. Не таким. Он как грецкий орех на фоне фисташек. А грецкий орех он не любит. Йост часто хватается взглядом за Августа, пытаясь перехватить его, но попытки проваливаются. Слишком уж он увлечен всем этим. И это хорошо, но Йост чувствует себя тревожно. Чувство, будто Август специально погружается в этот спектакль, чтобы забыть обо всех внешних факторах хотя бы на время. И Йост его понимает. В этом нет его вины. В этом нет ничьей вины. Это тот самый момент, когда ты не можешь ничем помочь, и это правда. Вряд ли что-то поможет сейчас маме Августа, и единственное, что остается — это ждать собственной выписки, чтобы сделать хоть что-то. Йост понимает все риски такого заболевания и мысленно уже готовится к поддержке Августа в случае... Боже, о чем он думает, это отвратительно. Еще же никто не умер. — «Придурок» — хочется расшибить голову об стену, но его кто-то вытягивает из собственных мыслей. — Йост? Все хорошо? — Йост переводит взгляд и видит перед собой руководителя кружка. Ну да, Август сейчас обсуждает какие-то детали сцены с Николасом, ему не до убитого внешнего состояния Йоста. — «Да не виноват он!» — Снова начинает Йост сам с собой, потому что, действительно, за что злиться на Августа? И ведь все равно кипит обида. Но ведь и хочется прикосновений... Хочется его тепла, прямо сейчас. Йост вновь смотрит на руководителя, совсем позабыв о том, что тот ждет ответа. Сам он выглядит тоже замученным — его глаза, облитые кровью, явно от недосыпа, и лицо застыло в одном положении, словно он постоянно в каких-то сомнениях — правильно он поступает или нет, стоит так жертвовать или все напрасно, а что скажет директор? Йост и сам понимает, как этот человек рискует, и в любой момент может быть уволен, но как у него иногда светятся глаза во время обсуждения постановки — это надо видеть. Это безумие от загоревшейся идеи, которую хочешь воплотить, и в этот момент любые преграды становятся для тебя легким испытанием. По крайней мере, на взгляд уж точно. И что самое ценное — эта возбудимость поджигает и других, посмотреть только на этот кружок! Такое ощущение, что все здесь здоровые люди, может даже актеры, собравшиеся для того, чтобы обсудить детали постановки — да, черт возьми, смотря на остальные кружки, Йост понимает, что они здесь единственные «люди». Не растения, не еще кто-либо другой, а именно люди. Живые, энергичные, имеющие цели на будущее — и сейчас у них одна цель — создать собственную постановку в психиатрической больнице. Йост мотает головой и слабо улыбается. — Да, все хорошо, просто задумался, — слегка виновато улыбнулся Йост и ближе придвинулся к остальным, чтобы включиться в диалог. Все-таки ему это нравится. Резкое осознание дает ему небольшой прилив удовлетворенности, и Йост садится ближе к Августу и кладет руку на плечо — хочется его касаться, хотя и такое ощущение, будто Август и не заметил этого, так как никакой реакции не последовало — он внимательно слушал какого-то чуть старого мужика с каким-то сомнительным синдромом, по крайней мере, о чем-то таком он рассказывал о себе на совместной терапии, а может, Йосту это приснилось. — «Холодно» — думает Йост и убирает руку, пряча ее в карманы кофты. Кошки скребут грудь. Все равно обидно. Август устало плюхается на кресло. Уже понятно, где он находится и кто перед ним сидит. — Что нового? Рассказывай, — Хольт курит сигарету, пока дым той извивается, переворачиваясь на триста шестьдесят градусов. Его глаза смотрят прямо на Августа, но в них что-то не так, как раньше. Август не может этого понять, и его это бесит. Почему все вокруг так резко поменялось? — Рассказывай, — раздраженно повторяет за ним Август. Что тут рассказывать? — Ты и так все знаешь — нас с Йостом отселили. Теперь сплю в палате с отбитыми наголову — лучше бы и дальше в остром сидел. Такое ощущение, что в спальном люди больнее, чем в остром. Хольт задумчиво слушает, а затем тушит сигарету. — И как ты себя чувствуешь, разъединившись с Йостом? Август молчит — чувствует, как копится раздражение. — Нормально, — сквозь зубы проговаривает тот, желая наконец прекратить этот диалог. — У меня и без того куча проблем появилось, так что мне сейчас некогда скучать. Хольт видит его раздражение, и его это напрягает. От чего оно — вот что интересно. Что сейчас у него в голове — это было всегда интересно Александру. Что в голове у собеседника. — Август, ты же знаешь, что я не записываю нашу терапию — расскажи, что случилось? Почему ты такой раздраженный? — Обычно Хольту и не приходилось его на это подталкивать — Август сам приходил и прямо на пороге взрывался от возмущений, так что иногда и усмешка проскользнет. Но сейчас видно, что не до шуток, и это не нравится Хольту. Лучше бы он и дальше творил какую-то дичь, чем вот это все. — Это ты мне скажи — что с тобой не так? Я же вижу, что ты как-то поменялся, и я не могу на это просто глаза закрыть. — выпаливает Август, искря взглядом, и Хольт вздыхает. «Вот что бывает, когда сдруживаешься с пациентами» — проносится в голове, — «Дружить — дружишь, а работе все равно мешает. Приходится и чем-то о себе делиться». — Я понимаю, что у меня и своих проблем куча, но я хочу, чтобы хоть что-то одно оставалось неизменным. Мне кажется, что еще чуть-чуть, и я правда сойду с ума. — Голос тускнеет, и яркой злобной интонации уже нет. Сердце пропускает удар, но Хольт не зацикливается на этом. — Ты же понимаешь, что не бывает ничего, что остается неизменным?.. — начинает Хольт и понимает, что Августу это не нужно. Ему нужны откровения. Он их жаждет. Он снова вздыхает. Что ж, пора чем-то делиться, — Помнишь, я рассказывал тебе о том, что работаю здесь только из-за того, что когда-то умер близкий мне человек? — Август еле кивает, — Этот человек — моя няня. Август непонимающе уставляется на него. — Да, — Хольт поджимает губы, — Мои родители видели во мне только наследника, поэтому все детство и подростковый возраст моим воспитанием занималась няня. Но я всегда втайне от родителей называл ее мамой. Для меня она одна была во всем мире и всегда ощущалась как стены и крыша, оберегающие меня от всех стихийных бедствий. А потом она умерла, а я не выдержал и сбежал. Потому что знал, что не смогу больше оставаться в этом доме, и знал, что все мои действия будут контролироваться, как и было всегда. Теперь я тут, и родители не знают, где я, но я уверен, что они меня ищут, и даже знаю, для каких целей, и знаю это не только я. — Не только ты? — Да. Друзья моего отца знают, где я, и в любой момент могут все рассказать моей семье. Вот я и отсылаю всевозможные сбережения, чтобы они не раскрыли мое местоположение. Август фыркнул. — Что за детский сад? Разве ты не можешь уйти отсюда и стереть все данные — по типу телефона? — Могу, — кивнул Хольт, — но у меня нет пока столько денег. Они просят не так и много, так что у меня остается в копилке — эти деньги на «побег», — Хольт ухмыльнулся. «Побег». Всегда он бежит от чего-то. Август задумался. Такого он точно не ожидал, и все же какая-то искра интереса взросла. Главное не упустить такой редкий шанс искренности от Хольта. И все же Август рад тому, чем он с ним делится. — А почему именно «это»? — Август обводит взглядом комнату, имея в виду все здание, и Хольт понимает. — Мне всегда было интересно, что у людей происходит в голове — а тут бесплатное проживание и питание, так еще и на окраине города. А вот родители никогда серьезно не относились к этому. — И как они одобрили твое поступление в такой вуз? Хольт замер, а после чуть помедлил. Он же вроде бы всем делится? — У меня нет высшего образования. Август кивнул, а затем округлил глаза, поняв смысл слов. — В смысле? А как ты...? — Я купил все нужные документы, а все это время был самоучкой... Книги, лекции, курсы и так далее. Потом просто нашел связи, которые помогли мне тут пройти стажировку, и после этого я здесь устроился. — Откуда у тебя деньги на все это... — Родители давали карманные. У нас семья обеспеченная, так что этого хватало, чтобы оплачивать себе что надо. Впитывая всю информацию, заболела голова. — И что теперь? — Теперь их друзья требуют от меня больше денег, а я понимаю, что это не может продолжаться вечно, — Хольт снимает очки и откладывает, двумя пальцами касается переносицы, — я устал... от такой жизни. Август отводит взгляд на окно сзади. Похоже, никто здесь себя не чувствует свободным. Даже работников здесь что-то держит, раз они тут работают. Они не могут просто уволиться и найти новую работу — это девять кругов ада, и по ощущениям этот круг далеко не последний. Будет еще что-то хуже, еще что-то страшнее. — Спасибо, — просто говорит Август, и от этого у Хольта разливается тепло по всему телу. «Спасибо». Этот разговор был непростой, и каждое слово вырывалось из самого сердца. Первый человек, которому он это рассказал, и Хольт осознает, что не зря. Он снова надевает очки и предлагает Августу сигарету, доставая и поджигая себе. Август принимает это молчание как одобрение и впервые чувствует, что помог кому-то, хотя ничего, кроме как выслушать, и не сделал. Но он чувствует, что это было Хольту необходимо, хотя он все-таки что-то и недоговаривает. Когда комната заполнилась едким запахом химикатов и дымом, Август снова поинтересовался. — И сколько ты так уже живешь? — Года два. — И каждый раз шлешь им деньги? — Раз в месяц, да. Август замолкает, и Хольт использует эту возможность, чтобы закончить этот разговор. — Кстати, насчет семейной терапии. Мы с Казом подумали о том, что лучше ее не вводить, пока состояние твоего отца не стабилизируется. Это было ошибкой — сразу назначать семейную терапию. Нужно сначала с ним разобраться. — Слава Богу, — выдыхает Август. — Как твоя мама? — спрашивает Хольт, и у Августа все переворачивается. Ярость вспыхивает, хоть он и понимает, что Хольт это не специально. — Не надо. — Прости, — резко и виновато отвечает психиатр, тут же переводя тему, — Я слышал, что вы там что-то с постановкой намудрили, что по итогу то?...Четверг
Общий зал. Август что-то чертит на листе, снова позабыв обо всём. Пытается постоянно отвлечься, хотя сейчас он и занимается благим делом — делает арку персонажа. Этому его научил кто-то из бывших друзей — Август совсем и позабыл о них. Вспоминает ли о нём кто-то, интересуется ли? Хотя, если бы интересовался, то мама бы рассказала. На то они и бывшие друзья. Теперь у Августа нет друзей. Йост не в счёт, там далеко не дружба. Сейчас его, кстати говоря, нет в общем зале, хотя обычно он всегда приходил. Что-то на душе у Августа неспокойно, но он выжидающе терпит. На атмосферу стало давить странное чувство. Будто кто-то следит за ним. Август поднимает голову и тут же пересекается с отцом. Он как будто дырку пытался просверлить в нём. Мурашки пошли по телу, но он сделал вид, будто это его не волнует. Продолжает дальше составлять схемы. В последнее время Август заметил, что Генри стал спокойнее, и создаётся такое впечатление, будто с ним можно даже поговорить. Он больше не похож на того овоща, которым был пару недель назад. Видимо, организм привык к медикаментам и теперь тот может хотя бы что-то осознавать. Может, и поэтому так пялится? Кажется, прошло уже более трёх минут, а чужой взгляд он всё также чувствует. Август снова смотрит на отца, а тот всё также смотрит, и как будто не моргая. «Вот это уже стремно», — подумал Август и уже стал оборачиваться, чтобы видеть, если что, куда можно бежать и к кому обраться на помощь. Хоть это и его отец, но кто знает, что у больного в голове. — Что? — решает спросить Август у Генри, и тот продолжает молчать, — Что смотришь, спрашиваю? – Минуты шли, а Генри так ничего и не сказал — всё смотрел и смотрел, и тогда Август не выдержал и, подскочив со стула, потому что арка уже не думается, направился к отцу, хоть и было по-прежнему страшно. — Че смотришь, а? — Август сжимает кулаки, готовясь к любому развороту событий. Но Генри всё также смотрит, и Август чувствует, что атмосфера меняется. Более тяжёлая. — Это всё из-за тебя. — Август вздыхает, он устал это слышать, и больше эта фраза его не цепляет. — «Из-за меня» что? — Я здесь. — А я тут не из-за тебя, хочешь сказать? — Из-за меня, но ты тут заслуженно. — С чего это я тут заслуженно? Скажи мне хоть одну ситуацию, кроме той, когда я разбил всю посуду в доме. – Отец замолчал, задумавшись. Август устало вздохнул. — Ты пока думай, а я пойду. Долго будешь вспоминать, если такое вообще было. — Август собирался развернуться, но тут его хватают за руку. Он поворачивается и видит видоизменённое лицо отца — то ли огорчение, то ли ещё что-то. Видеть это непривычно и… странно. Как будто сейчас на секунду вернулся его прежний папа — добрый, заботливый. Август чувствует, что отец в подсознании чувствует вину, но знает, что не признаёт этого. И это ранит. Ранит то, что для него гордость важнее сына, важнее их отношений. — Ты хочешь что-то мне сказать? – Генри снова молчит. Раздражает. — Тогда я пойду, — и Август освобождает руку от «наручников», снова садясь за стол. Только думать он больше не может — только устремляет взгляд в телевизор и пытается не смотреть снова туда, куда смотрел пару минут назад.Пятница
Воздух в комнате для занятий был густым и спёртым, пропитанным запахом старого ковра, пота и того специфического запаха тревоги, что неизменно витал вокруг них всех. Сегодня он был особенно едким. Август, развалившись на стуле, смотрел, как Николас нервно перебирает листы с напечатанным сценарием. На столе перед ними лежал один-единственный список — тот самый, из девяти имен. Девяти фамилий. Девяти судеб, запертых в этих стенах, которые теперь должны были разыграть историю, написанную для как минимум пятнадцати человек. — Ну что, гении? — хриплым голосом нарушил тишину Николас. — Варианты есть? Или будем играть в дубль? Йост, сидевший напротив Августа, мрачно чертил карандашом по краю листа. Он уже который день был угрюм и молчалив, а после их разлучения и вовсе ушёл в себя. Его вид резал Августа острее, чем прямые упрёки. — Можно совместить роли. Пациентов и охранников. — неуверенно предложила девушка с синдромом Туретта, её плечо дёрнулось. — Они всё равно мало говорят.. Никто не ответил. Возникла пауза, тяжёлая и беспомощная. Идеи иссякли. Энтузиазм, горевший так ярко всего пару дней назад, теперь напоминал тлеющий окурок. Проблема была не в творчестве, а в простой, непреложной, унизительной арифметике. Их было мало. Слишком мало для задуманного размаха. — Это тупик, — тихо, но чётко произнёс Август. Все взгляды обратились к нему. — Мы можем хоть всю пьесу переписать, но факт не изменить. Нас девять. Ролей — в два раза больше. Кто-то будет играть трёх персонажей, меняя шляпы. Это будет выглядеть как… — он запнулся, подбирая слово. — Как дурдом, — закончил за него один мужчина. Его голос был плоским, без эмоций. В комнате стало ещё тише. Каждый посмотрел на него непонимающе. — А что? Правда же. Мы и так здесь все нездоровые, а теперь ещё и спектакль будет про то, как один шизофреник играет другого. Зрители сдохнут. Не от смеха. Август почувствовал, как знакомое раздражение закипает у него где-то в груди. Он ненавидел, когда кто-то вот так, смачно, хоронил всё на корню. Особенно в такие моменты. — А есть другие предложения? Кроме как всё похерить? — бросил он ему через стол. — Август, — голос главного прозвучал твёрдо. Напряжение нарастало, грозя сорваться в бесплодный, ядовитый спор. И тут вмешалась та самая девушка, её голос дрожал, перебивая тики: — …а вы не могли бы… ну… найти ещё кого-то? Из других отделений? Из того же «острого»? Там же люди есть. Может, кто-то захочет… Все снова посмотрели на руководителя. Он сидел, ссутулившись, его уставшее, осунувшееся за неделю лицо было красноречивее любых слов. Он смотрел на этот список, на эти девять имён, будто пытаясь силой воли выжать из них ещё несколько теней. — Я… — он провёл рукой по лицу. — Я уже пытался. Каждый куда-то распределён. Начальство не хочет заниматься переводами. Даже если сам пациент хочет перевода. — То есть это невозможно? — спросил Август, и в его голосе уже звучали нотки того самого взрыва, который он с трудом сдерживал. Главный посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Йоста, который наконец оторвался от своего рисунка и уставился в окно, на редкие пятна солнца на асфальте. Взгляд руководителя задержался на нём на секунду дольше, в нём мелькнуло что-то сложное — вина, усталость, решимость. — Я сказал «начальство не хочет», — тихо произнёс он. — Я не сказал, что это невозможно. Думаю, я могу этим заниматься. Эта фраза, такая простая и такая ничего не значащая в обычном мире, здесь, в этой душной комнате, прозвучала как сомнительное, но всё же обещание. Как крошечная щель в наглухо заколоченной двери. — Как? — не унимался Август. — У меня есть… кое-какие идеи, — уклончиво ответил руководитель, принимаясь снова перебирать бумаги. — Не обещаю, что получится. Но я постараюсь. Собрание было объявлено оконченным. Все стали нехотя подниматься, разбредаясь поодиночке. Йост поднялся одним из первых, не глядя ни на кого, и вышел в коридор. Август задержался, наблюдая, как главный складывает листы в потрёпанную папку. Его пальцы слегка дрожали. — Вы правда постараетесь? — спросил Август, когда в помещении никого не осталось. — Этому месту, Август, как и всем нам, нужна хоть одна победа. Хоть одна нормальная, не уродливая история. Пусть даже ненастоящая. Так что да. Я сделаю всё, что смогу. – Он захлопнул папку. Звук эхом отозвался в пустом зале, похожий на щелчок захлопнувшейся мышеловки.Суббота
Йост нервно переминался с ноги на ногу, глядя, как Август собирается уходить из кабинета групповой терапии. Его пальцы судорожно сжимали и разжимались, а в горле стоял ком. Он знал, что должен сказать это сейчас, иначе никогда не решится. Когда Август вышел в коридор, Йост резко шагнул вперед, перекрывая ему путь. — Август, давай поговорим. Тот остановился, медленно подняв глаза. В его взгляде не было привычной холодности, только усталое безразличие. — Давай. О чем? Йост почувствовал, как подкашиваются ноги. Он сделал глубокий вдох. — Мне очень тяжело без тебя. — Голос дрогнул. — Каждый день в этой палате... Она такая пустая теперь. Я не могу спать, не могу есть... Все время думаю о тебе. Август молчал, но его выражение лица заметно изменилось. — Я боюсь... — Йост сглотнул, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. — Боюсь, что все, что было между нами... исчезнет. Что ты... что ты разлюбил меня. Последние слова вырвались шепотом. Йост тут же пожалел о сказанном, но было поздно. Август резко поднял голову, его глаза расширились. — Что? — Его голос звучал хрипло. — Ты действительно так думаешь? Йост не смог выдержать его взгляд и опустил глаза. — Ты ведешь себя так, будто я для тебя чужой. Не смотришь в мою сторону, избегаешь разговоров. Как я могу думать иначе? Наступила тягостная пауза. Затем Август резко шагнул вперед, сократив расстояние между ними. — Боже, Йост... — Его голос внезапно сломался. — Ты действительно не понимаешь? Йост растерянно поднял глаза. — Я не знаю. Объясни мне. Август провел дрожащей рукой по лицу. — Каждый раз, когда я вижу тебя... это как нож в грудь. — Его слова были тихими, но четкими. — Потому что я не могу просто подойти и обнять тебя. Не могу сказать, как сильно скучаю. Не могу... не могу быть с тобой так, как раньше. — Но почему? Почему ты отталкиваешь меня тогда? — Йост не выдержал и сорвался. — Почему, Август? Почему ты так со мной? Ты хоть понимаешь, как мне больно? Что я сделал не так? Скажи мне, пожалуйста, я всё исправлю. Только не отталкивай меня, прошу тебя... Он замолчал, пораженный собственным унижением. Он, Йост, всегда стремящийся к независимости, сейчас умолял Августа не бросать его. Он чувствовал, как слезы подступают к глазам, но отворачивался, стараясь сдержать их. — Почему ты так? — спросил Август тихо, его голос дрогнул. — Почему ты говоришь такое? Йост вздрогнул от этих слов... Он действительно унижался. Это было впервые в его жизни. Но ему было все равно. Ему просто нужно было, чтобы Август остался с ним. — Потому что я люблю тебя, — прошептал Йост, и слезы все-таки хлынули из глаз. — Я люблю тебя, Август. И мне очень больно, когда ты так со мной. Я не знаю, что делать. Август молчал, и Йост готов был провалиться сквозь землю от стыда. — Не плачь, Йост, — прошептал Август, его голос дрожал. — Мне очень жаль. Я не хотел причинять тебе боль. — Но ты причиняешь. Из раза в раз. — всхлипнул Йост. — Просто тем, что молчишь. Тем, что отталкиваешь меня. Я боюсь, что ты перестанешь меня любить. — Я не перестану, — сказал Август. — Я просто… я не знаю, как с этим справиться. Мне тоже очень тяжело, Йост. Очень... — Но ты продолжаешь... — Потому что иначе я сломаюсь! — Август почти крикнул, затем резко понизил голос. — Если я хоть на секунду допущу эти чувства... это будет конец. Я не выдержу. Он тяжело дышал, его плечи напряженно поднимались и опускались. — Ты думаешь, мне легко? Видеть тебя каждый день и делать вид, что между нами ничего нет? Это убивает меня, Йост. Каждую секунду. Йост стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его сердце бешено колотится. — Тогда зачем так мучить нас обоих? — прошептал он. Август закрыл глаза. — Потому что я не знаю, как иначе. Если я подойду к тебе... если прикоснусь... я не смогу отпустить. А потом меня снова переведут, или тебя, или... — Он резко оборвал себя. — Я пытаюсь защитить нас. Даже если это глупо. Тишина повисла между ними, тяжелая и густая. Затем Йост сделал шаг вперед. Его рука дрожала, когда он медленно протянул ее к Августу. — Пожалуйста... Что-то дрогнуло в лице Августа. Он замер на мгновение, затем резко шагнул вперед и обхватил Йоста руками, прижав к себе так сильно, будто хотел вдавить в себя. — Черт возьми... Я люблю тебя, идиот. — Его голос дрожал. — Как ты мог подумать иначе? Йост вжался лицом в его плечо. — Твое поведение... — в который раз повторил Йост. — Я знаю. Прости. — Август сжал его еще крепче. — Я просто... не мог справиться. Каждый раз, когда я видел тебя, мне хотелось кричать... — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Йосту в глаза. — Но я никогда не переставал любить тебя. Ни на секунду. Йост кивнул, чувствуя, как слезы катятся по лицу. Август мягко провел пальцем по его щеке, стирая слезу. Они стояли так еще несколько мгновений, затем Август глубоко вздохнул и медленно отпустил Йоста. — Нам нужно идти. Йост кивнул. — До завтра? — прошептал он. Август слабо улыбнулся. — До завтра... Они разошлись в разные стороны коридора, каждый ощущая на своих плечах тепло другого, которого теперь не хватало.Воскресенье
Ночь спустилась на больницу, опуская на стены длинные, причудливые тени от ночных светильников. Коридоры, обычно полные движения и разговоров, затихли, словно замерли в ожидании чего-то. Но для Йоста тишина не принесла покоя. Наоборот, она усилила гул мыслей в его голове, которые, словно стая встревоженных птиц, метались в поисках выхода. В палате Йост ворочался на чужой кровати, не в силах сомкнуть глаз. Мысли об Августе, как навязчивая мелодия, звучали в голове, не давая покоя. Он то вспоминал их утренний разговор, обнадеживающие слова Августа, то вновь погружался в пучину сомнений и страхов. А вдруг Август просто пожалел его, поддался мимолетному импульсу сострадания? А вдруг его любовь к нему не так сильна, как его собственная? Йост не выдерживает, обнимает подушку Августа так сильно, что кажется, будто она сейчас взорвется и весь пух разлетится по палате. Это напомнило ему о детстве, когда родителей нет дома, или за окном гроза, а может, просто пересмотрел ужасов, и от страха ты обнимаешь любимую плюшевую игрушку. Да, мальчишки со двора дразнили Йоста за наличие игрушек в его кровати. Но ему было все равно. Он всегда относился к ним как к настоящим друзьям. Он мог спокойно рассказывать им о своих страхах, не боясь осуждения. Но сейчас же он не будет говорить с подушкой... Для этого есть Элли. И Август... Вернее, был. Но сейчас... Августа здесь нет. И все по новой. Йосту страшно вновь остаться в одиночестве. Он понимает, что до жути зависим от Августа. Что скучает по нему, хотя они виделись днем. И это не на шутку пугает, удивляет и злит одновременно. Йост никогда прежде не ощущал такого. Складывается мнение, будто это Вселенная так шутит над ним, или Бог, или дьявол... Йост поворачивается под звук скрипучих пружин и прячет свое лицо в подушке, начиная вдыхать все, что осталось от прежнего хозяина кровати. И о Боже... Запах Августа! Этот неповторимый, пьянящий аромат, сложная смесь чего-то неуловимо личного, сводил с ума. Йост знал этот запах наизусть, он был ему роднее и ближе всего на свете. Он закрыл глаза, вдыхая его полной грудью, пытаясь впитать каждую молекулу, словно боялся, что он исчезнет навсегда, оставив его в холодной и пустой реальности... Все тело пронзила волна воспоминаний, нахлынувших с невероятной силой. Утренний разговор, долгожданные объятия, робкое признание в любви... Все это казалось нереальным, прекрасным сном, который вот-вот развеется, оставив лишь горькое разочарование. Йост снова и снова прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение, стараясь удержать это ускользающее ощущение счастья, боясь, что оно окажется лишь иллюзией, созданной его разыгравшимся воображением. Но мысли, словно непослушные дети, ускользали от утреннего разговора, устремляясь к образу Августа, к его внешности, к его телу. Его лицо... такое красивое, с тонкими, благородными чертами, обрамленное непокорными волосами, которые всегда были взъерошенны. Глаза, глубокие и загадочные, в которых можно утонуть, забыв обо всем на свете. Линия подбородка, волевая и резкая. Губы, чувственные и манящие, которые он так любил целовать, ощущая их мягкость и сладость. Йост закрыл глаза еще сильнее, позволяя воображению рисовать яркие, чувственные картины. Он видел Августа обнаженным, сильным и красивым, его тело, покрытое легкой испариной, мышцы, напряженные от скрытой силы. Вспоминал прикосновения его рук, горячие поцелуи, шепот на ухо, от которого по телу пробегали мурашки. Он успел запомнить каждый изгиб, каждую родинку. По телу пробежала дрожь. Желание, до этого тлевшее где-то глубоко внутри, вспыхнуло с неистовой силой, ослепляя разум и подчиняя себе волю. Он почувствовал, как кровь приливает к члену, напрягая его до боли, требуя выхода. «Твою ж мать...» — мысленно выругался он. Медленно приняв такую позу, словно он, сидя на коленях, кланялся, Йост сделал глубокий вдох и перевернулся обратно на бок, лицом к стене... Простыня к тому времени уже давно скатилась к ногам, а одеяло лежало одной половиной на кровати, другой — на полу. Йост почувствовал себя мальчишкой в пубертате из средней школы, у которого в голове одни женские формы. Ведь последний раз он ощущал такое именно в то время. Йост попытался подавить это внезапное, неуместное возбуждение. Это было неправильно, мерзко и недостойно. Август сейчас где-то за этими стенами мирно спит, пуская слюни в подушку. Нельзя использовать его образ для удовлетворения своей похоти, осквернять его своей грязью. Но попытки были тщетны. Желание властвовало над разумом, подчиняя себе волю, словно дикий зверь, вырвавшийся на свободу из клетки. Образ Августа становился все более четким и реальным, словно он действительно стоял рядом, дышал ему в лицо, смотрел на него своими любящими глазами, полными обожания. Он провел ладонью вниз по животу, ощущая, как мышцы напрягаются под пальцами. Кожа была горячей, почти обжигающей. Резинка штанов впивалась в бедра, и он резко стянул их, освобождая твердый, пульсирующий член. Первое прикосновение — осторожное, пробное. Йост будто давал себе шанс остановиться. Но пальцы все-таки обхватили ствол, медленно сжали. По спине пробежали мурашки. Так... Медленно... словно он боялся разрушить хрупкое видение, спугнуть образ Августа. Он провел большим пальцем по головке, собирая выступившую влагу, размазал ее по всей длине. Звук был влажным, громким в тишине, и от того мерзким, но Йост представлял, что это Август трогает его, ласкает его тело своими сильными руками, целует его губы, шепчет на ухо ласковые слова, от которых сердце замирает. Хочется, чтобы все эти его касания были реальны или хотя бы, чтобы настоящий Август сидел сейчас напротив него, смотрел, как Йост ублажает себя, думая о нём же... Тогда это будет не мерзко. Волшебно. Йост зажмурился еще сильнее, сосредотачиваясь на ощущениях, позволяя им захлестнуть себя, унося в мир чувственных фантазий, где они были только вдвоем, где не было боли и страха, а лишь любовь и страсть. Йост закусил губу, ускоряя движения. Ладонь скользила быстрее, с каждым движением все увереннее. Он уже не слышал звуки, что исходили снизу. Дыхание стало частым и прерывистым, словно он пробежал длинную дистанцию и сейчас задыхался от нехватки воздуха. В ушах стучали его собственные вздохи и стоны, которые Йост не признавал за свои... Слюна скапливалась во рту, он проглотил, но горло осталось сухим. Сердце забилось все быстрее и быстрее, а образ Августа напоминал галлюцинацию. Он касался его, ласкал, любил... Йост перевернулся на спину. Не останавливаясь, скинул белые штаны куда-то в сторону, повернул голову в сторону своей кровати, вспомнил, как Август будил его от кошмаров и поддерживал, обнимая. Йост тронул свои волосы. Август часто касался их, перебирал пряди, нежно гладил их, словно они были сделаны из шелка, и каждый раз от этого прикосновения по телу пробегала дрожь, а сердце замирало от восторга. Он представил, что это Август трогает его волосы своими руками, смотрит на него с восхищением. Эта мысль почти довела его до предела, но из-за резко нахлынувших ощущений Йост также резко остановился. Но, не осмелившись завершить процесс, он продолжил... Вспомнился их первый поцелуй. И второй, и третий, и четвертый. И хочется пятый, хочется шестой и еще сотни... Йост дышал уже через рот, не в силах делать это ровно... Тело затряслось в конвульсиях, словно пораженное электрическим током. Пружины внутри матраса задрожали вместе с телом. Ноги согнулись в коленях, и Йост почувствовал приближение оргазма, неумолимое и всепоглощающее. Спина выгнулась, а где-то вдали зазвонил телефон, чьи-то шаги прошли по коридору, но все это было далеко, как будто под водой... — Август... — прошептал он, срываясь на стон, прежде чем извергнуть горячее семя себе в руку. В моменте всё тело расслабилось, ноги вытянулись. Лишь грудь продолжала опускаться и подниматься с бешеной скоростью... Но вкупе с удовольствием пришло осознание. Скорее, некое отвращение ко всему этому. К себе, к тому, что Йост сделал. Он поднял руку над собой. По ней стекала сперма, а по щекам, как ему показалось, слезы. Йост брезгливо вытер руку о край простыни, надел штаны и, подняв с пола одеяло, укутался им. Кажется, запах Августа из него уже выветрился...
Примечания:
ТГК: https://t.me/pivnoe_pyziko_e
