Острое отделение

Понедельник

Это было слишком внезапно. Страшно даже стало.. «Август,к администратору. Звонок от матери.» – услышал он за завтраком, ведя ложку с кашей ко рту, которая так и замерла, не дойдя до «финиша». Страшно,потому что в голове только и крутилась фраза: «Сынок, я больше не смогу приезжать, прости..» Август молча встав из-за стола пошёл к выходу из столовой, не дождавшись женщины, которая его звала. Он прекрасно знал, где находится кабинет администратора, и также прекрасно помнил, какой мерзкий тип там сидит. — Мам? — Август, родной! — голос Катрин звучал удивительно бодро. От этого стало еще страшнее. — Сынок, у меня новость хорошая! Я договорилась с твоим врачом. В среду тебя отпустят на весь день. Погуляем по городу, сходим в наше кафе, помнишь, у фонтана? Тело Августа онемело. Он сглотнул ком, вставший в горле.. – Я.. – Всё что смог выдавить Август. – Ты не рад? – Спросила Катрин. Её голос заметно потускнел. – Нет, ма, я рад! – Сразу отмахнулся Август. – Просто неожиданно как-то.. – Он слегка усмехнулся. – Я даже не знал, что такое возможно. – Как видишь.. – Вновь приободрилась Катрин. – Ну ладно, сынок, я побежала. Пока-пока. – Пока.. – Сказал Август, но мама уже сбросила и не услышала этих слов. Он медленно положил телефон на стол, но тот снова завибрировал и на экране высветился незаписанный номер, но Август знал его наизусть. – Да? – Приняв звонок, на автомате произнёс Август. – Совсем забыла сказать, я заберу тебя примерно в два часа. – Хорошо.. – Он сделал небольшую паузу, а затем неловко произнёс: – Ма.. – В ответ послышалось только вопросительное «А» – Я люблю тебя. – И я тебя. – По голосу было ясно, что Катрин улыбнулась. От этого и на лице Августа появилась лёгкая улыбка, а на душе стало чуточку теплее..              Воздух в кабинете был густым и неподвижным, пропахшим запахом дешевого табака, въевшимся во все поверхности помещения. Август вошел, не глядя на психиатра, и плюхнулся в кресло с таким видом, будто его туда сбросили с высоты. Все его существо излучало тяжесть, физическую и ментальную, ту самую, что не давала ему спокойно спать по ночам и заставляла прокручивать в голове один и тот же ужасающий кадр — лицо матери, рассказывающей о дряни в ее легких. Хольт наблюдал за ним молча, давая тому время собраться с мыслями. Он не торопил, лишь перекладывал карандаш с места на место на столе, и этот тихий стук отдавался в тишине комнаты, словно отсчитывая секунды до неизбежного взрыва. — Я не могу так больше, — наконец выдохнул Август, не поднимая глаз. Голос его был хриплым, лишенным всякой энергии. — Эти мысли… они как черви. Вползают в голову. И ты лежишь и думаешь: вот она, моя мама, и скоро ее не станет. А я здесь. В этих стенах. Беспомощный. — Что ты чувствуешь, кроме беспомощности? — мягко спросил Хольт. — Злость! — вырвалось у Августа, и он впервые взглянул на психиатра. В его глазах плясали черные искры. — Дикую, животную злость. На тех, кто заставлял ее дышать этой гадостью. На систему. На несправедливость. На… на нее саму. Почему она не ушла? Почему не бросила эту работу? — Ты сам знаешь ответ, — безразлично констатировал Хольт. Это безразличие действовало на Августа как красная тряпка на быка. — Знаю! Ради меня! И этот ответ выворачивает меня наизнанку! Потому что я — причина. Я — то, из-за чего она годами травила себя. Я — часть этого уравнения, которое привело к раку. – Он замолчал, тяжело дыша. Казалось, он выложил все, что копилось в нем неделями. Но Хольт не собирался оставлять его в этом состоянии. — Давай разберемся с этим чувством вины, Август. Ты сказал — «я причина». Это интересная формулировка. Ты в шестнадцать лет диктовал ей, где работать? Ты выбирал чистящие средства? — Нет, но… —«Но» не существует, — резко, почти грубо, оборвал его Хольт. — Есть факты. Ты был ребенком. Ее ребенком. Ее выбор, каким бы тяжелым он ни был, был продиктован материнским инстинктом, желанием обеспечить тебе будущее. Возлагая на себя вину, ты совершаешь странный ритуал. Ты превращаешь ее жертву в свою личную ношу, которую несешь с ощущением, что это искупит что-то. Но это не искупит. Это лишь сломает тебя. И задай себе вопрос: разве она хотела бы этого? Чтобы ее сын, ради которого она все это терпела, сломался под тяжестью чувства вины? Август молчал, сжав кулаки. Слова Хольта били точно в цель, разбивая в щепки выстроенную им же самим стену самобичевания. — Я не знаю, что ей нужно! — снова взорвался он. — Я не знаю, как с этим быть! Как смотреть ей в глаза, зная, что она обречена? Что я могу сделать? Ничего! Я здесь, а она там! — А она где? — тихо спросил Хольт. — Дом-работа. Она продолжает умирать! — крикнул Август. — Она уже умерла? — голос Хольта оставался спокойным, почти ледяным. Август замер, словно его окатили ледяной водой. — Что? Нет… но… — Значит, она еще жива, — заключил Хольт. — Она дышит. Она, возможно, в этот самый момент думает о тебе. Она существует в настоящем времени. А ты где? Ты уже похоронил ее в своей голове. Ты уже оплакиваешь ее, отгораживаясь от той, что еще здесь. Ты сбежал от реальности, в которой она еще жива, в кошмарную фантазию, где ее уже нет. Потому что так проще. Потому что ждать, наблюдать, быть рядом с обреченным — это невыносимо. А чувствовать вину и злиться — хоть какое-то действие, хоть какая-то иллюзия контроля. Август слушал, и с каждым словом стена внутри него давала новую трещину. Он видел это с такой ясностью, что аж затошнило. Да, он сбежал. Он мысленно поставил крест на матери, чтобы не испытывать эту мучительную, ежесекундную боль ожидания потери. — Ты не имеешь права сбегать, Август, — голос Хольта прозвучал уже без прежней жесткости, скорее с констатацией тяжелого, но непреложного факта. — Ты не имеешь права хоронить ее заживо. Твоя ответственность — не в том, чтобы взвалить на себя вину за ее болезнь. Твоя ответственность — в том, чтобы быть ее сыном. Прямо сейчас. Пока она еще здесь. — Как? — прошептал Август, и в его голосе слышалась уже не злость, а отчаянная, детская растерянность. — Я же не могу ее вылечить. Я бессилен. — Быть рядом — это не бессилие. Это и есть сила. Видеть ее боль, ее страх, и не отворачиваться. Держать ее за руку. Говорить с ней. Слушать. Вспоминать хорошее. Дать ей понять, что ее жизнь, вся ее жизнь, включая эти двадцать лет уборки, имела смысл. Потому что она подарила жизнь тебе. Твоя задача — не умирать вместе с ней. Твоя задача — жить, пока она еще может видеть это. И помнить ее, когда ее не станет. Не как жертву, не как боль, а как маму. Яркую, любящую, сильную. В кабинете повисла тишина. Гнетущая, но уже иная. Не та, что была в начале сеанса, полная невысказанного отчаяния, а тяжелая, трезвая, взрослая. Август сидел, опустив голову, но его плечи уже не были так напряжены. Он смотрел в пол, но видел теперь не черную пустоту, а лицо матери. Не потухшее и затянутое дымкой, как в тот страшный разговор, а улыбающееся, уставшее, но счастливое, каким он помнил его с детства. – Скоро вы сможете встретиться вне больницы, и твоя задача не думать о болезни и сделать всё, чтобы она была счастлива в этот день. — Это ты договорился, чтобы меня пустили? – Догадался Август и в ответ получил лишь медленный кивок. – Я… я не знаю, смогу ли, — честно признался он. — Никто не знает, пока не попробует, — ответил Хольт. — Это самый трудный путь. Гораздо легче уйти в себя, в злость, в вину. Но ты сильнее, чем думаешь. И она этого достойна. Он не знал, что скажет матери на этой прогулке. Не знал, хватит ли у него сил смотреть правде в глаза. Но он понял одну простую и страшную вещь: его мама была еще жива. И его место — рядом с ней. Не в бегстве, не в самобичевании, а в настоящем, каким бы горьким оно ни было. Это и была его ответственность. Единственно верная и невыносимо тяжелая.       После отбоя Август лежал на спине,       уставившись в потолок, залитый лунным светом. Тяжелый разговор с Хольтом вывернул его наизнанку,но оставил не холодный пепел, а странное, болезненное очищение. Мысли, которые раньше метались в голове теперь улеглись, превратившись в тяжелую, но четкую решимость. Среду. Всего один день. Он должен продержаться до среды. Ровно к половине первого ночи он бесшумно, как тень, соскользнул с кровати. Дежурная медсестра уже совершила свой обход, и в коридоре было пусто. Август скользнул в мужской туалет. Воздух здесь пах хлоркой и сыростью. Он прислонился к холодной кафельной стене, закрыв глаза, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Через пару минут дверь бесшумно приоткрылась, и внутрь проскользнула еще одна тень. Йост. Его светлые волосы в полумраке казались призрачным серебром. Он молча встал рядом, их плечи почти соприкасались. – Ну что? — тихо, почти шепотом, спросил Йост. Его голос в ночной тишине звучал хрипло и удивительно по-взрослому. Август сделал глубокий вдох, глотая комок в горле. Говорить было невыносимо тяжело, но молчать — еще хуже. В этом месте Йост был единственным, перед кем он мог обнажить душу, не боясь осуждения или жалости. – Скоро я увижусь с мамой вне больницы. — начал он, подбирая слова, и каждый звук давался ему с трудом.. — После того, как она рассказала о болезни, мне стало тяжело говорить с ней, смотреть в глаза. Все об одном думаю. – Он замолчал, сжав кулаки. – Она договорилась. В среду меня отпустят в город. На весь день. – Голос Августа дрогнул. Йост не говорил ничего. Он просто слушал, и в его молчании была такая концентрация, такая поддержка, которой не хватало Августу во всем этом лечебном аду. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и накрыл ею сжатый кулак Августа. Прикосновение было шероховатым, теплым, настоящим. – Я не знаю, как мне это пережить, — выдохнул Август, и его плечи содрогнулись от подавленных рыданий. Вся его напускная твердость, весь гнев и отчаяние рухнули в эту секунду, оставив лишь беззащитного, испуганного юношу. – Я не знаю, как смотреть ей в глаза и делать вид, что все нормально. Йост повернулся к нему. В тусклом свете, пробивавшемся из окна, его лицо казалось резким и в то же время бесконечно мягким. – Ты просто будешь с ней, — тихо сказал он. – Просто будешь. Это все, что нужно. Их взгляды встретились. В глазах Августа стояла такая бездонная боль и тоска, что Йост не выдержал. Он медленно, давая тому время отстраниться, приблизил свое лицо. Август не отпрянул. Он замер, чувствуя, как учащается его пульс, заглушая собой все остальное — и страх, и горе, и тяжелые мысли. Их губы встретились.Это был не страстный, а скорее жаждущий утешения поцелуй. Порывистый, немного неуклюжий, соленый от слез, что наконец вырвались из глаз Августа и потекли по щекам. В этом прикосновении была вся боль Августа и вся отчаянная попытка Йоста его успокоить, забрать хотя бы крупицу его горя. Это был поцелуй-спасение. Они разомкнулись,тяжело дыша, лоб в лоб. Вокруг снова повисла тишина, но теперь она была другой — не давящей, а защищающей. – В среду, — прошептал Йост, не отодвигаясь. – Держись до среды. Ради нее. Август кивнул, сглотнув. Ком в горле немного рассосался. На душе по-прежнему было тяжело и страшно, но появилась крошечная точка опоры. Тепло от прикосновения Йоста и его простые слова стали тем якорем, который не давал ему сорваться в пучину отчаяния. Он не был больше один на один со своей болью.

Вторник

Все столпились у закрытого кабинета. Такого не было ещё ни разу. Обычно дверь всегда открыта и каждый спокойно заходит. Мало того, пациенты стоят под ней уже не менее получаса. Видно, ноги затекли у всех. – Пускай берут пример с меня. – Говорит Август, который дернув дверную ручку и убедившись в том, что никого сегодня там не ждут сразу сел на пол. Изначально он хотел уйти, но Йост его остановил, мол, давай подождём. Из звуков было только жужжание ламп на потолке и шум дождя. Но вскоре к этому всему добавились уверенные шаги, которые с каждым перешагиванием становились громче. – Че столпились? Разойдись. Терапии не будет. Доктор заболел. По группе прошел сдавленный вздох – не облегчения, а растерянности. Что теперь делать с этим внезапно образовавшимся провалом в дне? Куда девать себя, свои мысли, свое время? – Все в общий зал, – бросил санитар, уже разворачиваясь. – Занимайтесь кто чем. Тихо. Спокойно. Общий зал был сердцем отделения, с запахом старой пыли. Солнечный свет, бледный и немощный, пробивался сквозь закрытые решетками окна, ложась на пол рваными прямоугольниками. Йост сразу направился к знакомому потертому диванчику у дальней стены. Он сел, выпрямив спину, его пальцы автоматически нашли на коленях невидимые клавиши, и он заиграл беззвучную музыку. Август плюхнулся рядом, тяжело дыша. Его взгляд забегал по залу, выискивая хоть какую-то точку опоры в этом море вынужденной свободы. Через какое-то время к ним подошел Николас. Он улыбался, но уголки его губ подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. – Йост, Август, – кивнул он. – Скучаете? Есть предложение. Сыграем в карты? Нас уже трое, с Фридрихом и Эмилем. Как раз тридцать шесть карт. Август нахмурился, отводя взгляд. – В карты? Азарт.. – Усмехнулся Август. – Не на деньги, – мягко сказал Николас, и в его голосе зазвучала опасная, манящая нота. – На желания. Правила простые: кто первый вышел – загадывает желание проигравшему. Любое. Исполнять обязательно. – Я пас, – замотал головой Август. Йост перестал играть на коленях. Его пронзительные глаза изучали Николаса, а потом перевелись на испуганное лицо Августа. – Пойдем, Август, – тихо, но твердо произнес он. – Отвлечешься. – И в его голосе была такая нехарактерная настойчивость, что Август, после недолгого внутреннего сопротивления, сдался. Он бессознательно искал воли, за которую можно было бы зацепиться, и воля Йоста в этот момент оказалась крепче его собственных страхов. Они устроились в углу зала, сдвинув несколько клеенчатых кресел, образуя подобие круга. Николас ловко тасовал колоду – старую, засаленную, с обтрепанными углами. Карты плясали в его длинных пальцах, шелестели, словно сухие листья. Кроме Николаса, Йоста и Августа, в игре участвовали Фридрих, молчаливый, с пустым взглядом, и Эмиль, маленький, юркий, с вечно мокрыми от волнения губами. Играли в «Дурака». Правила были до идиотизма просты, что идеально подходило для их расшатанного сознания. Первый круг прошёл незаметно быстро. Проигравшим оказался Эмиль. – Та-а-ак.. – Задумался Фридрих, который вышел первый. – Чтобы тебе такое загада-ать? – Давай максимально конченное! – «Подбадривал» Фридриха Николас, пока тот чесал подбородок. Проходит около минуты, всем уже надоело ждать, но тут Фридрих придумывает задание и начинает улыбаться. – Мне уже страшно.. – Говорит настороженный Эмиль. – Короче.. – Начинает Фридрих, но смех его сбивает. – Видишь вон ту деваху? – Говорит он, смотря и указывая пальцем на девушку, что активно обсуждает что-то видимо с подругой. – Так вот, подойди к ней и скажи «Слушай, подруга, у меня яйца чешутся, почеши, будь добра» – Да как два пальца обоссать. – Выдает Эмиль, встаёт и идёт к тем девушкам. А за ним подскакивает Николас, мол, проверит.. Потом выиграл уже сам Эмиль. Его жертвой стал Август. Задание было подойти к самой уродливой, на его взгляд, пациентке – тете Клаве, которая целыми днями просто сидела, и громко, на весь зал, сказать, что он в нее влюблен и хочет поцеловать ее в лысину. Август глубоко вздохнул. Он смотрел на Йоста умоляюще, но тот лишь поджал губы и кивнул: правила есть правила. Август, запинаясь и чуть не плача, выполнил приказ. Тетя Клава подняла на него удивленные, мутные глаза и прошептала: – Дурачок, мальчик, иди отсюда. Атмосфера накалялась. Карты хлопали по линолеуму с глухими, похожими на выстрелы, звуками. В глазах у игроков вспыхивали и гасли огоньки давно забытой азартной лихорадки, смешанной с жестокостью, на которую только способны загнанные в угол существа. И вот настал звездный час Йоста. Он выиграл. Его тонкие пальцы легли на стопку карт, которые только что проиграл Николас. Все замерли. Йост медленно поднял глаза на Николаса. В его взгляде не было злобы. Была холодная, безжалостная концентрация ученого, ставящего жестокий эксперимент. – Твое желание, Йост, – с вызовом произнес Николас, но в его голосе проскользнула трещинка неуверенности. Йост помолчал, наслаждаясь моментом. Тишина в их кругу стала звенящей.. – Окунай руку в унитаз по локоть. – Быстро произносит Йост. – А я проверю. – Говорит Эмиль как бы пародируя Николаса, при этом держа указательный палец вверх. Так они и ушли. Вернувшись Николас отказался продолжать игру, мол, скучно. Рука его была мокрая, Фридрих сказал, что он таки её опустил, но это было слишком мерзко и Николас просто побоялся ещё раз проиграть и получить подобное задание.. На том они и закончили..

Среда

Слово это висело в сознании Августа не буквами, а сгустком плотного, тревожного ожидания. Оно отзывалось тяжким пульсом в висках каждое утро при пробуждении и беззвучным эхом, сопровождающим его в течение дня, окрашивая рутину в нервные, болезненно-яркие тона. В тот день все было как всегда — пресный завтрак, таблетки, — и от этой привычности происходящее казалось еще более нереальным. Он избегал встреч с Йостом, боясь, что одного взгляда, одного прикосновения хватит, чтобы хрупкая скорлупа самообладания, которую он с таким трудом выстраивал, треснула, обнажив всю его немощь и страх. Перелом наступил после обеда, когда солнце, скользнув по небу, стало отбрасывать длинные, тоскливые тени. К нему подошла та самая медсестра, чье лицо всегда напоминало выцветшую гравюру, и произнесла фразу, обрушившуюся в тишину его сознания подобно камню: «Август, с вещами на выход. К тебе пришли». Сердце его на мгновение замерло, будто споткнувшись о порог, а затем забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. «Пришли». Звук был таким будничным, таким ординарным, что не вязался с тектоническим сдвигом, который это слово производило в фундаменте его бытия. Ноги стали ватными, но он, не задавая вопросов, молча последовал за бесшумно скользящей по линолеуму фигурой в белом халате. Коридоры, знакомые до каждой трещинки на стенах, до каждого пятна на потолке, в тот день казались иными — протяженными, как лабиринт, ведущий из одного измерения в другое. Они миновали закрытые двери палат, за которыми тлели чужие боли, миновали кабинет Хольта, и с каждым шагом чувство нереальности нарастало, грозясь вот-вот выплеснуться наружу криком. Ему казалось, еще миг — и он очнется в своей койке, под мертвенным светом люминесцентных ламп, с горьким привкусом несбывшегося на губах. Было совершено неясно от в его такая реакция.Возможно от того, что он проведёт вне больницы целый день? Сколько Август уже в ней времени? Три месяца? Может четыре? Медсестра привела его в небольшую, тускло освещенную комнату с решетчатыми ячейками — хранилище личных вещей, последний рубеж между жизнью «здесь» и жизнью «там». За стеклянным окошком, как страж на пороге, сидел администратор — тот самый, чье присутствие всегда вызывало у Августа тихое, глухое раздражение. Мужчина, не удостоив его взглядом, протянул через окошко тонкую пластиковую папку. – Распишись, — буркнул он, тыча коротким, обгрызенным пальцем в строку на бланке. Рука Августа дрогнула, когда он выводил свою фамилию. Подпись получилась корявой, чужой. Затем администратор, лениво покопавшись в одной из ячеек, извлек на свет Божий его прошлую жизнь. Потертые джинсы, серая хлопковая футболка, пара кроссовок и смартфон, казавшийся теперь артефактом из давно утраченной цивилизации. Куртки не было. Он поступал сюда в разгар лета, в знойные дни, когда мысль о верхней одежде казалась абсурдной. Администратор, поколебавшись, снял с крючка за спиной чью-то безликую, темно-синюю ветровку из дешевого синтетического материала. – На, надень. На улице дует, — равнодушно бросил он, просовывая вещи через окошко. Август взял ветровку. Она была чужой, пропахшей стиральным порошком. Он быстро переоделся прямо в комнате, с почти болезненным наслаждением сменив мягкую больничную одежду на грубую ткань своих старых джинсов. Смартфон он сунул в карман, даже не пытаясь включить — батарея, должно быть, давно умерла, да и не было в нем сейчас потребности. И вот он подошел к главной, всегда запертой двери — тому самому порталу, что отделял мир ограничений от мира свободы. Санитар, звеня огромной связкой ключей, вставил один из них в тяжелый замок. Раздался скрежет, громкий, как выстрел, и дверь отворилась. На порог хлынул поток свежего, прохладного осеннего воздуха. Он пах гниющими листьями, влажным асфальтом, дымом из далеких труб и свободой. Эти запахи ударили в голову, вызвав легкое головокружение. Август переступил порог, и ноги на мгновение стали ватными. Он сделал несколько неуверенных шагов по серому, потрескавшемуся бетону больничного крыльца и замер, ослепленный открывшимся пространством. Небо было не просто прямоугольником окна над койкой — оно было огромным, бескрайним, живым. По нему плыли облака, гонимые ветром, который он не видел месяцами. Деревья шумели оголенными ветками, а не гулко отдавались в бетонном колодце дворика. Машины редко ездили по одинокой, нескончаемой дороге, где-то вдалеке жжужали электрические станции — все это сливалось в оглушительную, хаотичную и невероятно живую симфонию мира, который, оказывается, продолжал существовать все эти долгие месяцы его заточения. Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и цеплялся взглядом за знакомые очертания ворот. И тогда он увидел ее. Катрин стояла у такси, припаркованного у тротуара. Она казалась такой хрупкой в своем старом, бежевом платке, накинутом на плечи поверх тонкого пальто. Руки ее были судорожно сцеплены перед собой, а на лице застыла смесь надежды и такого явного, почти детского страха, что у Августа сердце ушло в пятки. Увидев его, она неуверенно, почти робко улыбнулась и сделала маленький, несмелый шаг навстречу. В этот миг все — и головокружение, и давящая нереальность, и тяжесть — отступило, смытое мощной, всепоглощающей волной. Август сорвался с места и почти бегом преодолел оставшиеся метры. Он не помнил, как оказался рядом, как его руки сами обвили ее хрупкие, костлявые плечи, а ее ладони, холодные и шершавые от работы, легли ему на спину, прижимая его к себе с силой, которой он в ней не предполагал. Он прижался к ней, зарылся лицом в колючий шерстяной платок, пахнущий домашним печеньем, лекарственными травами и ее духами — тем самым, старым, знакомым с детства ароматом, что был для него синонимом дома, безопасности и безусловной любви. – Мама, — выдохнул он, и это было не слово, а целая молитва, освобождение, возвращение к самому истоку своего существа. – Как ты? Почему не приехала тогда? – Привет-привет, — прошептала она ему в грудь. – Всё хорошо.. На работе завал был, прости, что не предупредила. Они стояли так, может быть, минуту, а может, целую вечность, пока таксист тактично не откашлялся. Катрин первой высвободилась из объятий, но не отпустила его, а взяла его лицо в свои ладони, внимательно, жадно глядя на него, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку. – Поехали? — просто сказала она, и в этом одном слове заключалось столько надежды и обещания, что у Августа снова перехватило дыхание. Они ехали в такси, и Август молча, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрел в окно. Город проплывал мимо, как декорации из забытого, но дорогого сна. Все было знакомым до боли, но будто покрытым тонкой пеленой, словно он смотрел на мир через слегка мутное стекло. Вот магазин, где они покупали ему первый школьный рюкзак, и он так гордился своим «взрослым» приобретением. Вот сквер, где она сидела на скамейке, а он, маленький, кормил с руки наглых воробьев и пухлых голубей. Вот кинотеатр, в который они ходили на все премьеры приключенческих фильмов, а потом, распаленные, обсуждали их за кружкой какао. Но теперь все эти места казались призрачными, нереальными, принадлежащими другой жизни, другому Августу. Ему было физически тяжело. Тот самый ком, с которым он жил все эти недели, снова встал в горле, мешая дышать, давя на грудную клетку. Каждую секунду он ловил себя на мысли: «Она умирает. Она умирает, а ты смотришь на витрины. Она дышит рядом, но в ее легких — смерть». Руки сами сжимались в кулаки, и дикая, слепая злость, о которой он говорил Хольту, снова пыталась поднять голову. Но он помнил слова психиатра, будто раскаленные клейма, вживленные в его сознание. Помнил ночной разговор с Йостом, его теплое прикосновение и простые слова: «Ты просто будешь с ней». И он сжал зубы до хруста, с силой втискивая себя в настоящее, не позволяя этой черной, липкой мысли утащить себя на дно. Катрин, словно чувствуя его борьбу, его внутреннюю битву, осторожно, как бы между прочим, начала говорить. Сначала о пустяках, о самых обыденных, бытовых вещах — о соседском рыжем коте, который умудрился снова пролезть на ее балкон и утащил рыбу, которую она сушила несколько недель, о том, как поживает ее подруга детства тетя Виктория, которая недавно увлеклась разведением каких-то экзотических кактусов, о новом сорте чая, который она купила по акции и он оказался ужасно горьким, «как полынь». Потом, осторожно, она перевела разговор на него. Не о лечении, не о таблетках и процедурах, а о нем. О чем думает по вечерам, когда в палате гаснет свет? И вот,постепенно, камень за камнем, та стена отчуждения, вины и страха, что он выстроил между ними, начала рушиться. Август начал отвечать. Сначала односложно, с трудом выдавливая из себя «да», «нет», «нормально». Потом, понемногу, все охотнее, ощущая, как странно и непривычно работать голосовыми связками не для коротких формальных ответов, а для настоящего разговора. Он рассказал про смешной, нелепый случай, как один из санитаров утром, не выспавшись, перепутал палаты и начал настойчиво будить не того пациента, вызвав у него приступ. Он не говорил о главном — о боли, о ночных кошмарах, о Йосте, о том, что по ночам ему снится ее лицо, сгоревшее и искаженное страданием. Но он говорил. И с каждым его словом, с каждой улыбкой матери, с каждым ее одобрительным кивком или тихим смешком, на душе у него становилось светлее и теплее, будто внутри него понемногу разжигали очаг, затушенный отчаянием. Он смотрел на нее, на ее живые, сияющие сегодня глаза, на морщинки в их уголках, на легкую дрожь в руках, которую он раньше старался не замечать, и вспоминал слова Хольта: «Она еще жива. А ты уже похоронил ее в своей голове». – А помнишь, как мы тут с тобой в прошлом году, вот на этой самой улице, мороженое ели, а тебе его на футболку капнуло? — вдруг сказала Катрин, когда они вышли из такси и медленно зашагали по знакомой пешеходной улочке, и ветер гнал под ногами шелестящий ковер из желтых и багряных кленовых листьев. Август рассмеялся. Настоящим, невымученным смехом, который вырвался из самой глубины души, чистым и легким, как тот самый далекий летний день. – Помню. А ты потом всю дорогу меня оттирала мокрыми салфетками и ворчала, что теперь пятно не отстирается, и придется выкидывать. – И не отстиралось! — фыркнула Катрин, подмигивая ему, и в ее глазах заплясали озорные искорки, которые он так любил. – Эта футболка потом у тебя стала «домашней», ты в ней на даче клубнику полол. Они зашли в небольшое, уютное кафе, то самое, «у фонтана», хотя сам фонтан уже не работал, его мраморную чашу на зиму затянули синим потрескавшимся полиэтиленом. Запах свежемолотого кофе, корицы и свежей, только что испеченной выпечки был настоящим бальзамом на его израненную, истерзанную страхами душу. Этот запах был антиподом больничной стерильности, он был запахом жизни, простых человеческих радостей. Катрин заказала два капучино и большой кусок яблочного пирога со взбитыми сливками, настаивая: – Здесь он, как у нас дома получался, ты только попробуй, я тебя умоляю! Он пил горячий, сладкий кофе, смотрел на мать, которая с таким детским, чистым удовольствием отламывала маленькие кусочки сдобного теста и отправляла их в рот, и ловил себя на мысли, что ему... хорошо. Невыносимо хорошо и одновременно невыносимо больно от осознания хрупкости, мимолетности этого мгновения. Но это была уже не та разрушительная, пожирающая боль, что грызла его изнутри все эти недели, а какое-то острое, пронзительное, почти священное чувство полноты жизни. Это был миг, выхваченный у болезни, у времени, у несправедливости судьбы. Миг, ради которого стоило держаться. Они гуляли до самого вечера, без определенной цели, просто идя туда, куда гнали их ноги и воспоминания. Они говорили о многом и ни о чем одновременно. Пока уличные фонари не зажглись, один за другим, окрашивая город в мягкий, медово-желтый свет, а витрины магазинов не начали подмигивать прохожим разноцветными неоновыми огнями. Катрин, заметно уставшая, но с сияющими, как в старые добрые дни, глазами, поймала на большой улице такси обратно к больнице. Дорогой они в основном молчали, но это было теплое, мирное, насыщенное молчание двух людей, которые сказали друг другу сегодня все самое главное без единого слова о болезни, о анализах, о отце в конце концов. Она держала его руку в своей, и ее ладонь была теплой, живой, настоящей, и это простое прикосновение говорило больше тысячи слов. У ворот больницы, под тем же безликим, уже по-ночному темным небом, она снова обняла его крепко-крепко, по-матерински, прижимая к себе, словно пытаясь вдохнуть в него часть своего тепла, своей силы, своей любви, чтобы ему хватило до следующей встречи. – Я приеду в воскресенье. Обещаю, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было и тени лжи или сомнения. Только любовь и та самая стальная, несгибаемая воля, что позволила ей годами тянуть эту непосильную ношу, не сломавшись. – Хорошо, — кивнул он. Потом сделал паузу, глядя в потрескавшийся асфальт под ногами, а затем поднял на нее взгляд, заставляя себя улыбнуться, чтобы скрыть предательскую дрожь в голосе: – Мам... Спасибо. За сегодня. Это был... лучший день за долгое время. – Катрин улыбнулась в ответ, и в этой улыбке была вся ее безграничная любовь, вся гордость за него и вся невысказанная, глубоко запрятанная грусть. – Иди, сынок. Не стой на ветру, простудишься, — выдохнула она, снова поправляя воротник чужой, нелепой ветровки на его плечах. Он смотрел, как такси разворачивается, заводится и уезжает, увозя ее, увозя кусочек его мира, обратно в ту суровую реальность, где царила болезнь, изматывающая работа и безнадежность. Но теперь он был не один. У него был этот день — день, пахнущий кофе, опавшими листьями, яблочным пирогом и ее духами. День, который стал его опорой, его якорем.. Держаться. Быть рядом. Не сбегать в спасительное безумие вины и злости. Ради нее. Ради этих мгновений. Повернувшись, он медленно, нехотя, пошел к знакомой, тяжелой двери. Она была все так же неприветлива, так же холодна. Но заходя внутрь, обратно в мир линолеума, решеток и приглушенных стонов, Август почувствовал не привычный, сковывающий ужас, а тихую, твердую, как кремень, решимость. Он знал, что его ждет впереди.

Четверг

Резкое появление санитара – Августа дергают посреди бела дня ради какого-то «важного» звонка. Мужчина обреченно вздыхает, но все же подрывается на ноги и идет по указанию персонала – как будто Август первые дни здесь находится. Все-таки, находиться в спальном отделе после давнего времени в остром – это то еще блаженство. Некая свобода, да? Август не чувствует себя больше диким животным, которого все обходят мимо и боятся сказать и пары слов, не чувствует больше себя запертым в маленькой клетке – теперь эта клетка была чуть больше прошлой. Все-таки, такие мелочи очень приятны. Тебе дозволено ходить по всей территории психбольницы и тебе никто ничего не скажет, а самое главное, за тобой никто не ходит! С тех пор,как та «рыжая тварь» пожаловалась на телевизор в палате, Августу все время было скучно и нечего делать. Да, однозначно плевки в потолок были лучшими играми в остром отделении, если, конечно, не считать разговоров с Йостом. Йост...Пожалуй, это единственное, ради чего он может стерпеть пребывание в остром снова. Хотя тут соседей целых три,да еще и целая больница, много с кем можно пообщаться! Однако мужчина предпочитает больше компанию одного человека,имя которого звучало тысячу и один раз и уст самого Августа. Брови сведены,нахмурившись, глава в пол, а руки практически бездвижно по швам – так выглядели размышления Августа, идущего к телефону. Вот уже жирная женщина, принявшая телефонный звонок для мужчины, стояла чуть сгорбившись и нервно постукивая левой ногой. Она всегда встречает его, когда ему кто-то звонит, и обычно ее гримаса скорчена так, что похоже больше на сушенную сливу, а чуть что подойдя всегда кричала одно и то же «Что, а ногами нельзя было реще перебирать, или у нас телефонные звонки бесплатные?», однако сейчас и отражалась в ее лице доля какой-то вины, или сожаления, или грусти. Так и не разберешь, она по-прежнему тверда как бетон. От неожиданной изменчивости Август даже здоровается с ней и пододвигает телефон на себя,прижимая его к уху. – Алло. – тишина царила добрых пару секунд перед тем, как раздался женский голос по другую сторону связи. – Добрый день, это Август Жан Дидерих? – голос звучал далеко недобро. Серьезный тон мог бы вызвать у Августа мурашки, если бы он был чуть чувствительнее, но его настигло только беспокойное предчувствие. – Да. – Вашу мать доставили в больницу, у нее достаточно сильные осложнения. Информация – как диагноз: сухо, без смягчающих подробностей. Он ощутил, как воздух уходит из комнаты и в ушах застучало. В уме вертелись бытовые картинки: её улыбка за столом, кастрюля на плите, телефон рядом с подушкой. Он медленно сел, ладони заледенели. Сдержать волну страха помогали только формальные вопросы: «Какие симптомы? Куда её повезли?» Ответы приходили, но были обрывочны, как у людей, которые не могут понять, собственно, что с ними происходит. С каждым новым предложением в голосе оператора он видел не карту маршрута больницы, а время, утекающее сквозь пальцы. Невозможность добраться туда - самая тяжёлая мысль: он был в учреждении, где выходы контролировали, расписание шагов - чужая рука над его жизнью. Голос из телефона замолчал, но его слова продолжали звенеть в голове, рассыпаясь на тысячи острых осколков, каждый из которых вонзался прямо в сердце. «Осложнения… скорая… рак…» Он смотрел на экран, где цифры даты мерцали, ничего не говоря о том, что его мир только что рухнул. Телефон, ставший орудием пытки, теперь весил как чугунная гиря. Он не заметил, как сжал его так сильно, что костяшки пальцев побелели, а пластиковый корпус заскрипел, угрожая лопнуть. Сначала пришла шоковая заморозка. Тело онемело, мозг отказался обрабатывать информацию, пытаясь отгородиться от боли. Он стоял ровно, словно манекен, а вокруг него продолжалась больничная жизнь: где-то за стеной скрипнула тележка, кто-то негромко разговаривал. Это будничное, ровное существование окружающего мира стало невыносимым, чудовищным в своей безразличности. Как они могут просто жить, когда ЕЙ плохо? Когда ЕГО мама, его свет, столкнулась с чем-то столь безжалостным? Затем волна гнева хлынула, сметая оцепенение. Гнев был горячим, обжигающим. «Зачем она вообще там?!» - первый, иррациональный выпад против самого себя, против судьбы. Почему, почему рак выбрал ЕЁ? Не его, не какого-нибудь ублюдка, который заслужил это, а ее, такую хрупкую, такую любящую. Потом гнев обратился на врачей. «Они что, не могли предвидеть? Не могли остановить?!» Он представил, как санитары равнодушно толкают каталку, как врачи шепчутся, бросая сухие, бездушные фразы о диагнозе. Они – бездушные машины, а его мама – живой человек! Но самым ядовитым был гнев на себя. Это разъедало изнутри, как кислота. Он здесь, за этими стенами, запертый в четырех стенах, в своем собственном расстройстве, в то время как она, его мама, борется за жизнь. Он должен быть там, держать ее за руку, приносить воду, говорить, что все будет хорошо, даже если это ложь. Но он здесь. Бесполезный. Обуза. Его болезнь, его слабость приковала его к этой койке, лишила возможности быть рядом. Чувство вины сплеталось с бессилием, образуя удушающую петлю. Он вскочил. В горле застрял крик, но он вышел лишь сдавленным рычанием. «Я должен пойти к ней!» - он почувствовал, как энергия мании, спящая где-то глубоко, начала пробуждаться, давая ему ложное ощущение силы и решимости. «Я должен! Сейчас же!» Он кинулся к ближайшему запасному выходу, его мысли метались, обгоняя друг друга. Он представлял, как выбежит из больницы, найдет транспорт, придёт на помощь. Ему плевать на правила, на диагнозы, на их таблетки! Он должен быть с ней! Дверь, конечно, была заперта. Он колотил в нее кулаками, снова и снова, не чувствуя боли, лишь пульсирующую потребность вырваться. – Откройте! Пустите меня! Моей маме плохо! Вы слышите?! – Его голос сорвался на хриплый крик,который эхом отлетал от стен. Он слышал шаги за дверью, но они не приближались. Он бил сильнее, его легкие горели от напряжения. Он чувствовал, как внутри нарастает ураган. – Вы ублюдки! Вы держите меня здесь, пока она умирает! – его слова были переполнены ядом, нацеленным на безликую систему, которая теперь представлялась ему жестоким, равнодушным тюремщиком. – Откройте! Иначе… иначе я что-нибудь сделаю! – Он схватил стул и поднял его над головой, готовый разбить что угодно, лишь бы прорваться сквозь эту стену отчуждения. Шаги за дверью стали быстрыми и множественными. Дверь распахнулась. В проеме стояли двое санитаров, их лица были непроницаемыми масками, а глаза – настороженными. За ними маячила фигура дежурного врача, его взгляд был смесью усталости и профессионального неодобрения. – Спокойнее, Август. – голос врача был удивительно ровным, отчего звучал еще более оскорбительно. – Вы нарушаете режим. Сядьте. – Сядьте?! – Август выплюнул это слово, как плевок. – Моя мама умирает, а вы мне говорите «сядьте»?! Я должен быть с ней! Пустите меня! – Он сделал шаг вперед, угрожающе подняв стул. В этот момент его захлестнула ярость, усиленная болезненным состоянием. Он видел в них врагов, палачей, тех, кто отнимает у него последнее. Его зрачки расширились, лицо исказилось. Это был не просто гнев, это было биполярное обострение, где реальность сливалась с паранойей, а каждая преграда воспринималась как личное оскорбление, как часть большого заговора против него. Санитары среагировали мгновенно и профессионально. Двое крепких мужчин двинулись на него, не давая ему ни шанса. Они действовали без лишних слов, их движения были отработанными. Один схватил его за руки, выворачивая стул из его ослабевших пальцев. Другой прижал его к стене, блокируя движения ног. Август брыкался, кричал, из его горла вырывались нечленораздельные звуки, перемежающиеся ругательствами и мольбами. – Не трогайте меня! Отпустите! Я убью вас! – его голос срывался, полный животного ужаса и ярости. Но их хватка была железной.Он почувствовал, как его руки выворачиваются за спину, как грубые ремни фиксируют запястья. Он сопротивлялся до последнего, изо всех сил, его тело билось и корчилось, но они были сильнее, их движения были лишены эмоций, только чистая сила и процедура. Когда его тело обездвижили, один из санитаров прижал его к себе так, что он почувствовал запах чужого пота и больничной дезинфекции. Другой сделал укол в предплечье. Август почувствовал резкий укол, а потом – странное, тягучее тепло, растекающееся по венам. Сопротивление стало угасать, гнев начал трансформироваться в глухое, тупое отчаяние. Его глаза, полные слез и ярости, встретились с безразличным взглядом врача. – Изолируйте его. На сутки. В тихую палату. Возможно, с дополнительной седацией. Голос врача был последним,что он услышал, прежде чем мир вокруг начал плыть. Слова звучали отдаленно, словно их произносили из глубины колодца. Его отволокли по коридору. Он уже не сопротивлялся, лишь его тело безвольно болталось в руках санитаров. Они завели его в другую палату. Ни окон, ни мебели, кроме закрепленной койки. Стены – блеклые, серые, давящие. Это была не палата, а камера, предназначенная для таких, как он, для тех, кто не может справиться с собой, кто осмелился нарушить их порядок. Когда его бросили на койку, он почувствовал, как ремни еще сильнее натягиваются на запястьях и лодыжках. Он был полностью обездвижен. Одиночество обрушилось на него всей своей тяжестью. Оно было физическим, ощутимым. Горячие слезы покатились по его лицу, смешиваясь со слюной и потом. Укол действовал, туманя сознание, но боль и отчаяние просачивались сквозь пелену. Лежа в этой одиночной палате, прикованный к койке, он чувствовал себя брошенным и преданным. Его мама где-то там, борется, возможно, умирает, а он здесь, как животное в клетке, лишенный всякой возможности помочь. Гнев сменился горьким, всепоглощающим отчаянием, которое медленно затапливало его. Он смотрел в потолок, где единственным, что привлекало взгляд, была тусклая лампа. Она горела, равнодушно освещая его бессилие, его вину, его горе. Август закрыл глаза. В темноте его сознания вспыхивали и гасли образы мамы – ее улыбка, ее смех, ее уставшее, но всегда любящее лицо. Он шептал ее имя, снова и снова, пока слова не превратились в бессвязный, болезненный стон. Седация начала брать свое, но даже сквозь туман он чувствовал, как его душа истекает кровью от беспомощности и невыносимой боли. Он был в аду, и этот ад был создан его собственной болезнью и бессилием тех, кто должен был ему помочь, но лишь запер его подальше от мира. Секундой образовалась ночь – то ли Август сбился во времени, то ли препараты так подействовали. Когда санитар под конвоем повёл его в туалет, Август чувствовал себя марионеткой, чьи нити дергают чужие руки. Он шёл, волоча ноги, стараясь не смотреть ни на лица персонала, ни на стены, исписанные чужими страданиями. И вот тогда раздался звук. Сначала — тихое позвякивание, как будто кто-то случайно задел стекло. А потом – оглушительный треск, хруст разлетающихся осколков, звук насилия и разрушения. Будто что-то ценное, хрупкое, было разбито вдребезги. И всё это шло от туалета. Август замер. Его сердце подскочило к горлу, а по спине пробежал ледяной пот. Он медленно повернулся в сторону кабинок, откуда доносился этот ужасный звук. И увидел. Дверь одной из кабинок была распахнута. Внутри, в тусклом свете, висела фигура. И сначала он не понял, что это, пока взгляд не сфокусировался на бледной коже, на светлых, слипшихся волосах, на знакомой одежде. Это был Йост. Он висел, запрокинув голову, на оторванном куске больничной простыни, привязанной к верхней трубе. Но самое страшное было в другом. Его шея… Её почти не было. Лишь кровавое месиво, зияющая рана, из которой фонтаном била тёмная, густая кровь, заливая белые кафельные стены, пол, всё вокруг. В воздухе стоял резкий, металлический запах крови, смешивающийся с запахом хлорки, создавая тошнотворный запах. Всё, съеденное сегодня утром, благополучно оказалось на полу, рядом с кровью. Август застыл в ужасе, не в силах отвести взгляд. Перед ним был не просто труп - это было поруганное тело, надругательство над любовью, над жизнью, над всем, что когда-то имело для него смысл. Глаза Йоста были открыты и смотрели в никуда, полные муки и пустоты. Рот приоткрыт в безмолвном крике. Он словно звал его, просил о помощи, но было уже слишком поздно. В этот момент в сознание Августа ворвались обрывки воспоминаний: их первая встреча, их смех, их объятия, их клятвы. Всё это теперь было осквернено этим ужасным зрелищем. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как его рассудок начинает трескаться, как разбитое зеркало. Санитар закричал, но крик звучал словно из-под воды. Август не слышал его, не видел. Он был парализован кошмаром, прикован к этому месту, как к лобному. Затем, словно по злой воле судьбы, его взгляд упал на зеркало над раковинами. Оно было разбито. Кто-то разбил его, вероятно, Йост, в последней отчаянной попытке остановить себя, или просто выпустить свою боль. Август подошел к зеркалу, словно загипнотизированный. Осколки отражали его лицо - искажённое, бледное, залитое слезами. Он смотрел на себя, но видел не себя. Вместо себя в разбитом зеркале на него смотрел отец. Лицо, которое он ненавидел больше всего на свете. Его жесткий взгляд, его кривая усмешка, его холодные, безжалостные глаза. Лицо человека, который сломал его жизнь, который унижал его, который внушал ему чувство ничтожности и вины. Лицо, которое преследовало его во снах и наяву. Август закричал. Это был крик боли, отчаяния, ужаса. Крик, вырвавшийся из самой глубины его души. Он схватился за голову, пытаясь прогнать это видение, но оно не исчезало. Отец смотрел на него из зеркала, насмехаясь, торжествуя. – Ты такой же, как я, – прошептал голос, звучавший словно изнутри его головы. – Ты ничтожество. Ты слабак. Ты никогда не сможешь убежать от себя. Август почувствовал, как его сознание распадается, как границы между реальностью и кошмаром стираются. Он видел Йоста, висящего в петле, кровь на стенах, лицо отца в зеркале. Всё смешалось в едином кошмарном калейдоскопе. Он зашатался и упал на пол, теряя сознание. Он проснулся в холодном поту, задыхаясь. Сердце колотилось как бешеное, грохоча в ушах. Комната была темной, но сквозь щели в жалюзи пробивался слабый свет луны. Он сидел на кровати, дрожа всем телом. Его рубашка была мокрой от пота, а руки – липкими. Рот пересох, горло болело, будто он правда кричал, и по ощущениям очень долго. Ему казалось, что он всё еще чувствует запах крови, всё еще видит лицо Йоста, всё еще слышит голос отца. Это был всего лишь кошмар. Но кошмар, который ощущался настолько реальным, что оставил неизгладимый след в его душе. Кошмар, который пробудил самые тёмные его страхи, который напомнил о его слабости, о его вине, о его неспособности защитить тех, кого он любит. Август сидел в темноте, пытаясь унять дрожь и унять ужас, терзавший его. Он не знал, как долго это продлится. Он не знал, сможет ли когда-нибудь забыть то, что увидел во сне. Но он знал одно: этот кошмар изменил его навсегда. Он оставил его сломленным, опустошенным, с чувством, что он никогда больше не будет прежним. В этой больничной палате, в тишине ночи, Август понял, что самый страшный кошмар - это не то, что происходит во сне, а то, что остаётся после пробуждения.

Пятница

Дверь в зал для кружков всегда была для Августа порталом. За ней оставались стерильные запахи коридоров, равнодушные взгляды медсестер и тяжесть каждого, буквально каждого прошедшего дня. Эта неделя, особенно, выдалась отвратительной: сон ускользал, мысли скакали как безумные лошади, а тело ныло от бесконечного внутреннего напряжения. Но мысль о театральном кружке, о его спектакле, который они так горели поставить, была единственной нитью, державшей его над пропастью. Это был их «Полет над гнездом», их бунт, их гимн жизни в четырех стенах. Он распахнул дверь,предвкушая привычный шум, улыбки знакомых лиц, легкий беспорядок, оставшийся от прошлых репетиций. Но что-то было не так. Сразу. Воздух был другим – не пропитанный старыми декорациями и светом софитов, а отдававший свежей краской и запахом нового лака. Стулья стояли не хаотично, как обычно, приглашая к творческому беспорядку, а выстроились в ровные ряды, как на лекции. Вместо привычных лиц – знакомых, но при этом слегка безумных, как и он сам – сидели незнакомые люди. Какие-то новые пациенты, с глазами, еще не успевшими привыкнуть к местным сумеркам души. Даже Николаса не наблюдалось. Но самое главное – не было прошлого руководителя, имя которого Август даже не запомнил, о чем пожалел. Его теплой улыбки, его живых, искрящихся глаз, его привычного места у окна. На его месте, за столом, сидела женщина. Строгая, в наглаженной рубашке и галстуке, который казался удавом, сжимающим ее горло. Ее глаза были холодны, как кафель в процедурной, а на губах застыла вежливая, но совершенно пустая улыбка. Она обвел взглядом Августа, который застыл на пороге, словно чучело. – А, Август, наконец-то, – произнесла женщина голосом, ровным, как кардиограмма спящего. – Проходите, пожалуйста. Мы уже начали знакомиться. Меня зовут Зоя. Я ваш новый руководитель театрального кружка. Слова ее упали на Августа, как куски льда. «Новый руководитель?» Булькающая ярость начала подниматься из глубин его живота. Еще и женщина. Счастью нет предела. Что может быть хуже Руководителя женского пола? Но он ничего не сказал, лишь прошел и опустился на один из ровно выстроенных стульев. Голова гудела, и весь мир вдруг начал мерцать, словно неисправная лампа. Он почти не спал этой ночью, да и все остальные ночи недели были такими же, и каждая клеточка его тела сейчас кричала о сбое. Зоя продолжила, листая какие-то бумаги. – Я здесь по указанию директора. У нас грядут изменения. Некоторые старые проекты, – она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово, – были признаны нецелесообразными. И даже, я бы сказала, деструктивными. Поэтому мы будем ставить новую пьесу. Что-то более… полезное для нашего контингента. «Сказка о Репке», например. Или «Теремок». «Деструктивными?!» «Полезное?!» Мозг Августа отказывался обрабатывать информацию. «Репка»? Абсурд! Они готовились поставить его спектакль! Спектакль, который был о свободе, о безумии, о жизни, которая бьет ключом даже в оковах! Это была его отдушина, его надежда, его полет! – А что с прошлым руководителем? – вырвалось у Августа, но голос был чужим, натянутым. Зоя подняла на него свои холодные глаза. – Стажер, так скажем, бывший… к сожалению, больше не работает с нами. Директор принял решение. Его… методы не совсем соответствовали новой политике учреждения. В этот момент мир Августа треснул по швам. Не просто треснул - он рухнул, рассыпался в прах, унося с собой единственную причину, по которой он держался на плаву. Ярость, чистая, обжигающая, неконтролируемая, вспыхнула внутри, поджигая все его нервы. Это было физически больно - жжение в груди, пульсация в висках, ком в горле, который не давал дышать. Он видел, как другие пациенты, новые и старые, смотрели на него, на его искаженное гневом лицо. Но ему было плевать. «Они украли это! Украли! – кричал внутренний голос. – Мою идею, мою надежду, мое спасение! Они забрали спектакль, потому что он посмел дать нам жизнь!» Зоя терпеливо вздохнула. Похоже, она не собиралась нянчиться здесь с пациентами, хотя эта ситуация и напоминала детский сад. Репка! Теремок! – Август, я понимаю ваше недовольство и меня заранее предупредили о вашем..непростом характере, но если ВЫ горели этим спектаклем, это не значит, что им горели все. Может быть, вы его и собирались поставить, но это был исключительно ВАШ эгоизм, вам это надо было, а не всем остальным – преподаватель обвела всех взглядом, – Посмотри, бóльшая половина прошлого состава здесь. Делай выводы. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Сквозь туман ярости он видел Зою, этого бездушного исполнителя чужой воли, и новых и старых пациентов, которые равнодушно кивали, принимая новые правила игры. Это было не просто увольнение руководителя кружка. Это было заявление. Символ. Что даже здесь, в месте, где по идее должны лечить души, все закодировано под безжалостные правила. Что любая попытка вырваться за рамки, любая искра свободы, любое истинное проявление себя будет подавлено. «Плевать!Плевать!Плевать!» Его биполярное расстройство,так усердно загнанное в угол медикаментами, вырвалось на свободу в виде чистого, концентрированного негодования. Отчаяние смешалось с яростью, порождая безумный коктейль эмоций. Он хотел кричать, бить кулаками в стену, рвать эти бумаги «директорского указа». Хотел схватить Зою за ее галстук-удав и спросить: «Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты убиваешь то единственное, что давало смысл!» Но он не мог. Он был здесь, в психиатрической больнице. И любая его вспышка была бы истолкована как «обострение», «необходимость коррекции терапии». Он был в ловушке. И эта ловушка теперь сжималась еще сильнее. – Я не буду ставить «Репку», – прошептал Август, но его шепот был наполнен такой силой, таким ядом, что его услышали все. Зоя приподняла бровь. – Август, мы должны следовать… – Нет, – Август встал. Его тело дрожало, но взгляд был жестким, как сталь. – Вы можете ставить что угодно. Но не со мной. Он развернулся и пошел к выходу. Каждый шаг давался с трудом, словно он продирался сквозь густую, липкую паутину. За спиной он слышал голос Зои, призывающей его вернуться, и шепот новых пациентов. Но ему было все равно. Дверь в зал для кружков захлопнулась за ним с глухим стуком, похожим на похоронный звон. Это был конец. Конец его единственной надежды. Мир не просто был жесток. Он был правильным, закодированным, неумолимым. И даже здесь, в этом крохотном островке, где безумие могло стать искусством, правила победило. Правила всегда побеждали. И Август чувствовал, как эта истина, тяжелая и холодная, опускается на него, погребая под собой остатки его мечты. Он был просто еще одной цифрой в системе, и его спектакль был всего лишь незначительным нарушением в этой идеальной, бесчеловечной кодировке. Йост издалека смотрел,как дверь со стуком захлопывается за Августом. Это был не просто звук закрывающегося прохода, это был тяжелый удар по его собственному сердцу, погребальный звон по последним крохам надежды, которые они все лелеяли. Ему было наплевать на нового «руководителя», на его «правила», на «Теремок». Его мысли, его душа – всё было только с Августом. Не дожидаясь ни секунды, Йост пошел за ним. Его ноги, казалось, сами несли его. Он чувствовал, как его собственное негодование бурлит под кожей, но оно было заглушено гораздо более сильным чувством – паническим беспокойством за Августа. Он видел его лицо, искаженное болью и яростью, видел, как дрожали его плечи. Йост знал Августа. Знал, какая тяжелая неделя выдалась у него – бессонные ночи, скачущие мысли, истощение, которое теперь прорывалось наружу таким страшным, разрушительным образом. Он быстро прошел мимо застывших лиц пациентов и Зои, которая с удивлением смотрела на эту цепочку бунтарей. Выскочив в коридор, Йост увидел Августа, который шел, спотыкаясь, его спина была напряжена, а шаги тяжелы, словно он нес на себе весь мир. – Август! – позвал Йост, но негромко, чтобы не привлекать излишнего внимания медсестер. Он догнал его у кабинета Элли – той самой, что порой закрывала глаза на их мелкие шалости и даже, в качестве терапии, однажды дала Йосту ключи от своего кабинета, "чтобы мог побыть в тишине, если понадобится". Хоть это и получалось крайне редко из-за постоянно преследоваемых его санитаров, которые ненадолго потеряли его из виду, или им просто стало все равно. Тогда этот кабинет казался просто причудой, теперь – единственным спасением. Йост схватил Августа за локоть, его прикосновение было твердым. Август вздрогнул, его глаза были мутными от накопленных внутри эмоций. Не говоря ни слова, Йост втолкнул Августа внутрь кабинета и, быстро заглянув в коридор, щелкнул замком. Темный, уютный кабинет с запахом старых книг и кофе обволок их. Здесь было тихо, словно мир снаружи перестал существовать. Только двое, в замкнутом пространстве, где не действовали ни директорские приказы, ни правила больницы, ни беспощадная «кодировка» жизни. Август без вопросов, которые сейчас ничего не значили, опустился на кожаное кресло доктора, его тело обмякло, словно из него выпустили воздух. Он был на грани. Настолько переутомлен, что даже его гнев иссякал, оставляя после себя лишь всепоглощающую усталость. Усталость от этого нескончаемого круговорота эмоций, от постоянной борьбы с самим собой и со всем миром. Йост подошел к нему, опустился на колени. Он не говорил ни слова, просто взял его руки в свои. Ладони Августа были холодными и влажными, слегка дрожащими. – Я так устал, Йост, – прохрипел Август, наконец. Это были первые слова, произнесенные им за долгое время. Голос был чужим, надломленным. – Устал чувствовать. Устал бороться. Эта неделя… я не спал толком ни одной ночи. Мои мысли не умолкают. Потом они это забрали. Мою единственную надежду. Мой полет. Они просто пришли и убили это. Йост крепче сжал его руки, его взгляд был полон понимания и глубокой боли, отражающей боль Августа. – Я знаю. Я всё видел. И чувствовал то же самое, - прошептал Йост. – Невыносимо, - повторил Август, и по его щекам потекли слезы - горячие, жгучие слезы, которые он так долго сдерживал. – Это просто… несправедливо. Почему всё должно быть по их правилам? Почему нельзя просто жить? Просто быть собой? Здесь это должно было быть возможным. Но нет. Слезы текли, и Йост лишь слушал, впитывая каждое слово, каждую дрожь в его голосе. Он чувствовал, как его собственное сердце сжимается от боли за любимого человека. Он знал, как разрушительны эти эмоциональные качели для Августа, как истощают его. И сейчас Август был на самом дне, выпотрошенный, опустошенный. Йост медленно подтянул Августа к себе, прижимая его голову к своей груди. Август уткнулся ему в плечо, его тело содрогалось от рыданий, таких искренних, таких отчаянных, что сердце Йоста разрывалось. Он гладил его по волосам, по спине, пытаясь своим прикосновением передать всю ту любовь и поддержку, которую не могли выразить слова. Когда всхлипы Августа стали утихать, Йост осторожно поднял его лицо. Глаза Августа были красными и опухшими, но в них, сквозь боль, мелькнула искра благодарности. – Ты не сломан, - твердо сказал Йост, глядя ему прямо в глаза. - Ты живой, Август. И это то, что они пытаются подавить. Но у них не выйдет, пока ты.. Мы вместе. Йост медленно, почтительно склонился, и его губы мягко коснулись губ Августа. Это был поцелуй нежный, утешающий, как бальзам на израненную душу. Август сначала был пассивен, лишь позволяя себе быть любимым, но затем, по мере того как тепло поцелуя распространялось по его телу, он ответил. Его руки, до этого безвольно лежавшие, поднялись и обвили шею Йоста, притягивая его ближе. Поцелуй углубился. Он стал более жарким, более требовательным, не столько от страсти, сколько от острой, отчаянной потребности в утешении, в близости, в подтверждении того, что они не одни. Их губы двигались синхронно, языки переплетались, и каждый вздох, каждый тихий стон Августа говорил о том, как сильно он в этом нуждался. Йост целовал его щеки, веки, влажные от слез, зарывался пальцами в его мягкие волосы, массируя кожу головы. Он чувствовал, как Август тает под его прикосновениями, как напряжение медленно покидает его тело. Руки Йоста скользнули по шее Августа, по его плечам, затем вниз, к его талии, прижимая его еще теснее. Август отвечал, его пальцы впивались в волосы Йоста, а тело жалось к нему, ища тепла и защиты. В этих прикосновениях, в этом молчаливом диалоге тел, в каждом поцелуе, что обещал понимание и принятие, было всё, что им сейчас было нужно. Это был их способ сбежать, их маленькая, интимная революция против системы, которая пыталась их сломить. Это было подтверждение того, что даже когда мир вокруг рушится, когда все правила переписываются, когда надежда, кажется, мертва, есть нечто нерушимое. Нечто живое и настоящее между ними. И это нечто – их любовь, их прикосновения, их способность быть уязвимыми и сильными друг для друга – было единственным лекарством, единственным спасительным кругом в этом бесконечном море боли и негодования. Это было их спасение. Тогда за окном впервые за некоторое время лучи солнца склонились к глазам Августа,что тот зажмурился и выдавил из себя слабую улыбку. – Мне тебя не хватает, Йост.

Суббота

Полумрак курилки,пропахшей дешевым табаком и отчаянием, был привычным убежищем Хольта. Кафельные стены, обшарпанные временем и безысходностью, казались ему метафорой его собственной жизни. В руках дымилась сигарета, а вместе с ней - последние крохи покоя, которые с каждым выдохом обращались в пепел. Рядом стоял Бруно, его коллега, самодовольный тип с масляными глазами и маниакальной любовью к доносам и сплетням. Хольт терпеть его не мог, но вынужден был делить с ним эти минуты передышки, вдыхая вместе с никотином его едкие замечания. – Что, Хольт, опять носом землю роешь? – Бруно выпустил струйку дыма, прищурившись. – Все за этого своего пациента переживаешь? Говорят, он там бучу в театральном кружке поднял. Совсем с катушек слетел, бедняга. Хольт промолчал, стараясь не выдать своего раздражения. Он знал, что Бруно намеренно его провоцирует, используя профессиональные отношения Хольта с пациентами, чтобы задеть его. Август был его пациентом, да, и Хольт чувствовал за него профессиональную ответственность и искреннее человеческое сочувствие. – Тебе-то какое дело? - буркнул Хольт, стараясь держать себя в руках. – Беспокоюсь о твоем профессионализме, - слащаво ответил Бруно. – Ты так к нему привязался, Хольт. Боюсь, это может плохо кончиться для твоей карьеры. В этот момент терпение Хольта лопнуло. Ярость, копившаяся неделями из-за постоянного давления на работе, безденежья и беспокойства за своих пациентов, вырвалась наружу. Обвинения в непрофессионализме от Бруно, человека, который сам часто пренебрегал этикой, были последней каплей. – Иди ты, - процедил Хольт сквозь зубы. – Что, правду не любишь? - ухмыльнулся Бруно. – Ты слишком лично все воспринимаешь, Хольт. Это всего лишь пациенты. Он не выдержал. Он бросил сигарету на пол и, прежде чем успел осознать, что делает, схватил коллегу за грудь. – Еще одно слово о моих пациентах от тебя, и я тебе челюсть сломаю, - прошипел Хольт сквозь зубы. Бруно, не ожидавший такой реакции, опешил, но быстро пришел в себя. На его лице появилась злобная усмешка. – Попробуй, - прошипел он. И Хольт попробовал. Он ударил его в лицо. Удар был сильным, неожиданным. Петров пошатнулся, схватился за разбитую губу. В глазах плескалась злоба. – Ах ты, сукин сын! - взревел Бруно и бросился на Хольта. Завязалась драка. Грубая, яростная, отчаянная. В тесной курилке, под мерцающим светом лампы, два психиатра, люди, призванные лечить души, молотили друг друга, выплескивая всю накопившуюся злость и разочарование. Все закончилось быстро. Они оба были измотаны, избиты, но их гнев еще не утих. Их разняли санитары, прибежавшие на шум. Каз, оттаскивающий Хольта, неодобрительно помотал головой. – Что ты уже ему наплел чертов ублюдок?! Тебе совсем спокойно не живется, проблем мало? – Прорычал Мюллер Бруно, приводя Хольта в чувство. Он знал, что коллегу нельзя так просто вывести, если до него самому не докопаться. Бруно лишь сплюнул кровь со рта и,оскалив зубы, заулыбался, довольный выполненной миссией. Директор вызвал их к себе немедленно. Кабинет директора, с его дорогим ковром и дубовым столом, всегда казался Хольту символом несправедливости. Здесь, в этом оазисе достатка, решались судьбы людей, работающих за копейки, живущих в постоянном страхе потерять единственное, что у них есть – работу. Директор, с его холодным взглядом и отстраненным тоном, был беспощаден. Он выслушал их, не перебивая, а затем произнес свой приговор. – Бруно, вы получите выговор, – сказал директор. – Хольт… это ваш последний штраф. Еще один проступок, и я вас уволю, а Августа передам другим. Я уже устал от вас. Хольт молчал, глядя в пол. Он знал, что это было предсказуемо. Он был на грани уже давно. Эта работа была единственным, что держало его на плаву. Без нее он просто утонет в долгах, в отчаянии, в безысходности, его и без того крошечная зарплата была единственным стабильным доходом. После разговора с директором Хольт почувствовал, как на него обрушивается все – усталость, страх, бессилие. Ему хотелось кричать, плакать, бежать куда-нибудь подальше, но он не мог. Он был заперт в этой клетке, заперт своей жизнью. Он вышел из кабинета директора, шатаясь, словно пьяный. Его голова раскалывалась, его тело дрожало. Он чувствовал, как подступает нервный срыв. Он заперся в своем кабинете, пытаясь взять себя в руки, но ничего не помогало. Ему казалось, что он тонет, и никто не собирается его спасать. Он вспомнил о своих задолжностях, о бегстве, о том, как еле сводит концы с концами. Эта больница, этот серый, давящий мир был всем, что у него было, и он вот-вот потеряет даже это. Вдруг, сквозь пелену отчаяния, в его голове всплыло имя Августа. Не как пациента, а как человека, с которым он давно общается, чья хрупкость и искренность всегда вызывали у него глубокое участие. Он не знал, почему именно он, но ему вдруг отчаянно захотелось его увидеть, поговорить с ним, просто побыть рядом с кем-то, кто мог бы понять, кто сам видел эту несправедливость и боль. Он знал, что это неправильно, что он должен соблюдать профессиональную дистанцию, но сейчас ему было плевать на все правила. Он просто хотел, чтобы кто-то был рядом. Он нашел Августа в его палате, сидящим у окна и смотрящим в никуда. Других соседов по палате не было, сейчас по планам должна проходить консультация психиатра. Август вздрогнул, увидев Хольта, его взгляд был настороженным, уставшим. – Что случилось? Ты выглядишь… херово, - произнес Август. Хольт не стал ничего скрывать. Он рассказал Августу обо всем – о Коллеге, о драке, о разговоре с директором, о своем страхе потерять работу. Он говорил, захлебываясь словами, выплескивая на Августа весь свой гнев, отчаяние и бессилие. Он говорил о безжалостности системы, которая ломает не только пациентов, но и тех, кто пытается им помочь, о давящей безнадежности, о том, что эта работа, несмотря на все ее недостатки, - единственное, что у него есть. Август слушал его, не перебивая, его взгляд был полон сочувствия и глубокого понимания. Когда Хольт закончил, наступила тишина. – Мне очень жаль, – тихо сказал Август. – Это так предсказуемо для этого места. – Я знаю, – ответил Хольт. – Я на грани. – Я понимаю, – сказал Август. – Но ты не один такой. Хольт посмотрел на Августа. Его глаза были полны сострадания и тепла. Хольт вдруг почувствовал облегчение. Ему стало немного легче, просто от того, что он выговорился, что кто-то его выслушал, что кто-то о нем заботится без осуждения. Он почувствовал, как часть тяжести уходит с его плеч. – Спасибо, Август, – сказал Хольт. – Мне стало легче. – Оказывается психиатрам тоже нужны психиатры. – С лёгкой иронией произнёс Август.. – Тебе тоже спасибо. За всё. Знаешь, вчера… с Йостом… – А ты уверен, что любишь Йоста? – вдруг спросил Хольт, его голос был мягким, но проницательным. Он задал этот вопрос как психиатр, который видел, как эмоциональная зависимость и потребность в спасении могут маскироваться под любовь. Он видел, как сильно Август привязан к Йосту, но также понимал, насколько сложными и порой запутанными могут быть мотивы. Август вздрогнул, словно его ударили. – Что? – спросил он, его голос дрожал. – Я имею в виду… ты уверен, что любишь его, или просто пытаешься его спасти? – Хольт продолжал, его голос звучал как спокойный аналитик, а не как человек, скрывающий свои чувства. – Ты сам сказал, что устал спасать. Может быть, ты просто чувствуешь себя обязанным быть с ним, потому что он так нуждается в тебе? В такие тяжелые моменты, когда сам чувствуешь себя на грани, легко перепутать сочувствие и потребность в ком-то рядом с истинной любовью. Ты заслуживаешь ясности в своих чувствах, Август. Август молчал, глядя в пол. Вопрос Хольта задел его за живое. Он и сам не раз задавался этим вопросом, но боялся признаться себе в этом, особенно после того, как они с Йостом стали так близки. – Я не знаю, - прошептал Август. – Я не знаю. Да нет, это не так. Хольт вздохнул. Он знал, что затронул болезненную тему, но он должен был это сделать. Август заслуживал правды о своих собственных чувствах, чтобы не навредить ни себе, ни Йосту. – Подумай об этом, Август, – сказал Хольт. – Это важно. Ты заслуживаешь счастья. И Йост тоже. Хольт встал, собираясь уходить. Он все еще был на волоске, но разговор с Августом, его исповедь и последовавшая беседа, облегчили его душу. – Спасибо, - сказал Август. – Ещё раз – И тебе, – ответил Хольт. – И помни, Август, ты не один. Хольт вышел из палаты Августа, чувствуя себя немного лучше. Он все еще был на волоске, но он знал, за что держаться. У него была работа, которую он любил, несмотря на все ее недостатки. У него были пациенты, которых он действительно хотел помочь. И у него был Август, как человек, с которым можно было поговорить по душам, пусть и в пределах их необычных отношений. Он должен был сделать все возможное, чтобы не потерять ни то, ни другое. Он держался за возможность быть полезным, за свою профессиональную миссию, которая давала ему смысл, несмотря на гнетущую мрачность вокруг. Август стоял у окна, глядя в никуда. Он задумался над словами Хольта. Он любил Йоста, да. Но любил ли он его так, как тот заслуживал, или это была потребность спасать, быть спасителем? Или это была попытка найти в другом человеке то, что ему не хватало самому – стабильность, надежду? Он должен был ответить на этот вопрос. Иначе он не сможет быть счастлив. Иначе он не сможет сделать счастливым Йоста. Ему нужна была ясность. Ему нужно было время. Ему нужно было подумать. И он знал, что это будет непросто. Но он был готов. Он был готов бороться за свое счастье. Мрак больницы никуда не делся. Безденежье давило, как и прежде. Но теперь у них обоих было за что держаться. И это было самое главное. Почему-то всегда там, где Хольт с Августом там либо полная тишина, либо громкие речи и полное безумие. Другого, пока они вместе, не дано.