Кабуки

— Микаса, попробуй. В этот раз должно получиться. Армин протянул стакан лежащей в полусогнутом виде Микасе, в котором до этого агрессивно размешивал какую-то белую сухую смесь местным ножом для масла, потому что, по его словам, не нашел ничего лучше, учитывая ту спешку, с которой сюда пришел. — Полностью оно все равно в воде не растворится, — постарался предупредить Армин и протянул ей руку, чтобы помочь подняться на подушке. — На дне будет небольшой осадок, но постарайся закрыть глаза. Я слышал, что некоторых детей так учат в детстве. Микаса с подступающим чувством тошноты посмотрела на стакан, в котором плескалась жидкость, похожая на воду с измельченным мелом, и ее передернуло от воспоминаний пятиминутной давности, когда первая таблетка, оказавшаяся больше вишневой косточки по размеру, не прошла у нее в горле, и ей пришлось использовать пальцы для ее эвакуации. Хуже этого была только мысль, что приступ еще раз повторится, потому что после последнего разговора с Эреном ее незажившую рану в голове как будто снова сковырнули кочергой для размешивания угля, но на этот раз она попыталась не терять сознание и вымещала всю свою боль на подушке, где все еще поблескивали влажные следы от ее зубов. Взвесив все преимущества и недостатки этого решения и возобладав над своим чувством брезгливости, Микаса одним залпом опустошила стакан, и даже отказалась от небольшого кусочка сахара, который заботливо подготовил ей Армин, чтобы помочь заглушить невыносимое чувство горечи. — Спасибо, Армин, — тихо и все еще с надрывом произнесла она, пока он застегивал у себя на коленях маленький ручной чемодан, больше похожий на кошелек, с которым местные промышленные магнаты приходят для совершения крупных сделок. — Голова почти прошла, но это явно не будет лишним. Если бы она еще не была такой горькой. Он слабо улыбнулся и немного подрагивающими пальцами начал заново проводить ритуал по застегиванию своей переносной аптечки, потому что во время прошлого раза в ней застрял кусочек размотавшегося бинта. Армин был настолько сосредоточен, насколько вообще мог быть сосредоточен человек, от которого исходил легкий запах молодого и еще не до конца распустившегося вина, которое сегодня вечером решили раскрыть в подвале здания в честь какого-то местного праздника, о котором знали только организаторы. Воротник его рубашки как будто впитал в себя слишком много влаги, и Микасе показалось, что за сегодняшний вечер он не раз покидал компанию Саши, Конни и Жана, чтобы остудить себе шею холодной водой и отогнать преждевременно наступающий сон. — Посреди ночи было сложно найти даже это, — он сочувственно посмотрел на Микасу, вытирая краешком своей рубашки нож, которым он размешивал ей воду в стакане и незадолго до этого дробил таблетку на части. — Эрен вовремя пришел. Вместе с ним мы перевернули это место вверх дном. Ты знала, что эти лекарства из личного запаса очень известного хирурга, который решил тут остановиться во время командировки для написания научной диссертации? Микаса осторожно повернула голову в сторону Эрена, который продолжал сидеть с ней на кровати, и от которого исходили пучки тлеющей энергии, благодаря низкой концентрации которых он почти идеально скрывал свое присутствие в комнате. За это время он не сказал ни единого слова, продолжая прожигать ненавидящим взглядом то место на полу, куда Микасе пришлось выкашлять свою первую таблетку. — Если бы не Эрен, который начал выбивать чуть ли не каждую дверь, где горел свет, то мы бы никогда не узнали, что такие вещи тут вообще распространены, — в присутствии Эрена, который сейчас едва ли вел даже внутренний диалог с самим собой, Армин продолжал разговаривать с ней, понимая, что это отвлекает девушку от рассеивающийся в голове боли. — Это ведь первый раз, когда мы используем лекарства для того, чтобы повлиять на твою головную боль. Может быть, при правильном подходе мы сможем полностью излечить твою проблему, Микаса. Армин вовлек ее в разговор, связанный с теми современными возможностями, которые он успел услышать от того самого доктора, пока они стояли, облокотившись об стену в коридоре по обе стороны от двери, выжидая на случай, если Микасе станет плохо от лекарства, которое она до этого никогда не пробовала. Постоянно держа в голове угрожающий вид Эрена, который остался внутри, чтобы следить за реакцией Микасы, пожилой мужчина, смахивающий нервный пот со лба своим платком с аббревиатурой уважаемого общества, в котором он состоит, просто вынужден был занимать себя разговорами с Армином, который, как оказалось, был очень заинтересован в теме продления жизни у обычных людей. Когда Микаса начала задавать неловкие встречные вопросы, Армин окончательно убедился, что ей становилось лучше, поэтому начал подниматься со стула, делая про этом типичные движения для разрядки затекшей спины. — Раз уж я все равно полностью проснулся, то пойду помогу ребятам подняться до их комнат, — сказал Армин, выполняя руками упражнения для растяжки мышц и уже заранее осуждая себя на полуслове, потому что совершенно не чувствовал в себе силы тащить у себя на спине вырубившееся прямо на столе тело Жана. Армин развернулся к двери, закидывая себе на плечо пиджак, который был брошен на полу в приступе первой паники, когда он впервые за эту ночь увидел Микасу кричащей на кровати, и напоследок встал к ним в пол-оборота, прикоснувшись к дверной ручке. — Эрен, оставляю Микасу на тебя. Лекарства доктору Крагу я сам занесу на обратном пути. Поспите сегодня спокойно, — проговорил он для них уже затылком и щелкнул дверью с обратной стороны. Шаги Армина через несколько минут затихли, и в качестве напоминания о произошедшем были только серые следы разной формы и размера, которые сконцентрировались у двери Микасы, куда все три человека, пришедшие для ее спасения, пытались сегодня войти одновременно. Микаса почувствовала, насколько устали и расслабились ее реакции, потому что только сейчас она услышала из-под полуоткрытого занавешенного окна тихую музыку, приправленную невысокии мужским вокалом, слова которой заканчивались на пожелании спокойной ночи. Посетители гостиницы, относящиеся к редкой категории выживших после вечера бесплатных настоек, выплывали во внешний двор, забыв про все формальные и строгие запреты, чтобы донести до всего мира свое сочиненное в полубреду либретто. Почувствовав прохладный летний ветер из-за окна, который на очень глубинном уровне уже как будто нес в себе неоформленные капельки будущего дождя, Микаса облизала губы от чувства всепоглощающей сухости во рту, и устало перевела взгляд на Эрена, который снова взял ее за руку в момент, когда она решила убрать их под одеяло. — Микаса, прости меня. Все это из-за меня. Голос Эрена по-прежнему отдавал каким-то треском, как будто к нему в огонь продолжали подкидывать вещи, не предназначенные для горения, и некоторые из них просто сжимались и лопались, разлетаясь по округе и причиняя вред всем людям вокруг. Еще до обморока Микасы, Эрен начинал менее успешно подавлять свои эмоции и выбиваться из заранее написанного сценария, но сейчас он как будто просто не контролировал происходящие внутри него процессы, потому что искренние извинения перед девушкой переплетались с испуганным взглядом в одну точку, как будто Эрен увидел, что из шкафа, стоящего рядом с дверью, выпадает сверток с хранящимся там мертвым телом. — Я себя и тебя подвел, — он опустил голову и закатил глаза, как будто впал в какой-то транс, в котором придуманные им шестирукие сущности должны были перечислять все его прегрешения у себя на пальцах, и на секунду его затрясло от осознания того, как много всего он может вспомнить сам, не прибегая к помощи тех дьявольских адвокатов, которые будут защищать его честь после смерти. — Причинил тебе боль. Заставил всех тут спасать тебя из-за меня. — Эрен, остановись, — находясь в этом самоуничтожительном трансе, он до боли сжал ее руку, продолжая перечислять все то, благодаря чему все это время чувствовал себя лишним для окружающих его людей. — Мне больно, Эрен. Он убрал руку и выпрямился рядом с ней, как дерево, сбросившее почти все свои плоды на землю, в горле у него застряло очередное признание в том, какой он на самом деле монстр, но он сглотнул его, как еду, которая, почему-то не дойдя до желудка, вернулась в верхнюю часть пищевода с обжигающим чувством изжоги. Лицо Эрена начало приобретать такое выражение, как будто он столкнулся с необходимостью самостоятельного проведения операции на своем сердце, где из подручных средств у него оказался только грубый военно-хирургический скальпель и разбитое зеркало, в котором приходилось отражать движения своих окровавленных рук. — Я даже не знаю, с чего начать…Кажется, что никогда не понимал. Это просто еще одно лишнее подтверждение моим словам. Микаса экономила силы, поэтому продолжала дышать бесшумно, предоставляя Эрену возможность сосредоточиться на тишине и услышать тонкий звук от единственной непорвавшейся струны, играющей на спрессовывающей глубине его хаотично сжатого подсознания. После пережитой боли она медленно и редко моргала глазами, как существо, лишившееся светочувствительности из-за долгой жизни под землей, и смотрела на нечеткий источник света в виде лампы, под которой невозможно было прочитать что-то, написанное мелким шрифтом. Армин оставил ее перед уходом, погасив яркий настенный светильник, который они включали, чтобы следить вместе с доктором за переменчивым состоянием Микасы, и теперь она могла только утомленно смотреть за тем, как мельчайшие насекомые ползают в поисках оставшегося источника тепла по внутренней поверхности абажура. Микаса чуть приподнялась на подушке и согнула ноги в коленях, обнимая их руками, которые уже ничем не были стеснены в движениях, потому что после повторного приступа они вместе с Армином переодели ее в первую попавшуюся рубашку, выхваченную из комнаты Эрена, которая доходила ей до середины бедер и имела удобные мужские пуговицы, некоторые из которых были в данный момент времени расстегнуты для облегчения подачи воздуха. — Эрен…Зачем ты приходил? Ты планировал, чтобы это закончилось так? — проговорила она в одеяло у себя на коленях, зарываясь туда с головой и до боли зажмуривая глаза, пытаясь сложить оставшийся на поверхности образ Эрена из щепок, на которые разлетелась ее самодельная кукла. Он сидел неподвижно, забыв, когда в последний раз за этот вечер менял положение своего тела, и делал в воздухе тихие пощелкивающие движения пальцами, как будто хотел подозвать к себе кого-то, кто смог бы принести ему стакан с холодной питьевой водой. — Хотел показать тебе кое-что. Но ты и сама уже все увидела. Под воздействием какого-то гипноза Микаса наблюдала за тем, как против ее воли Эрен желает внушить ей ложный образ, благодаря которому она начнет воспринимать его не как человека, а как контур этого убитого человека, черты которого в очень абстрактной форме можно передать с помощью мела на асфальте. — Хотел…лишить тебя ощущения безопасности. Микаса сейчас не в состоянии была отрицать очевидные вещи, поэтому вместо утешительных слов просто вернула ему в руки мяч, который он весь этот вечер упорно пытался подать ей на перчатку. — Ты и сейчас продолжаешь это делать, Эрен, — она внимательно посмотрела на него, оставляя на поверхности своих поджатых коленок только глаза, чтобы наблюдать за тем, пропадет ли у него желание и дальше листать страницы этой книги с ужасным и ни к чему не приводящим сюжетом. — Еще до приезда сюда мне на глаза попадались отчеты. Одни из тех, которые привезли к нам, чтобы познакомить с военной структурой Марлии. В них описывался способ борьбы с контрразведкой, которая, если вкратце, состоит в том, что детей подозреваемых горожан изымали из семьи и держали их на протяжении нескольких лет в атмосфере, где всячески прививали им ненависть к собственным родственникам, используя при этом физическое, где-то даже дозированное химическое воздействие. Эрен с чувством отвращения посмотрел на свои ладони с широко расставленными пальцами, как будто каждый из них по отдельности сейчас прибивали к доске гвоздями за все те преступления, которые человек обычно совершает в силу незнания об их существовании. — Если вина гражданина не подтверждалась, и ребенка отпускали домой, то меньше, чем через месяц, он сбегал оттуда, потому что не мог там больше находиться. Его жизнь превращалась в страдания, потому что он не мог даже спать в месте, насчет которого ему годами промывали мозги, он выбрасывал все свои вещи, потому что думал, что они могут быть отравлены распыляемым по поверхности ядом, и даже пища, добытая самим ребенком и съеденная в этих стенах, не всегда усваивалась из-за того, что нервная система жертвы была в постоянном напряжении. Ему было сложно говорить дальше и он на мгновение застыл, слегка дрогнув от незнакомого чувства озноба, как будто по его венам пустили микроскопический шланг с холодной водой и оставили его разливаться со включенным краном до момента, пока окружение уже стало не способно ее впитать. — Они поняли, что те способы воздействия, которые они использовали на своих жертвах, в редких случаях пробуждали в них агрессию. Если говорить об этих детях, то в слабой форме она выражалась в желании бить и отталкивать тех, кто проявлял к ним сочувствие после возвращения домой. Но первоначальная реакция - это побег и уход от реальности. Марлийцы не смогли закончить этот эксперимент, потому что запрограммированные ими жертвы убегали с поля боя, а не пытались напасть на тех, на кого они просто показывали пальцем. — К чему ты это? — тихо спросила Микаса, когда Эрен, не сказав ни слова, медленно оторвал ноги от пола и откинулся к себе на спину с какой-то тряпичной мимикой, как будто кто-то с ненавистью толкнул его в грудь, положив свою голову к скрытым под одеялом стопам Микасы, становясь похожим на паломника, который несколько месяцев впроголодь преодолевал огромное расстояние, чтобы дойти до статуи, около которой можно оставить свое скромное подношение. — Микаса, тебе всегда было опасно быть рядом со мной, — его утомленный голос теперь доносился снизу нее, как будто из-за разницы в давлении его вытесняло вверх потоками холодного воздуха. — Я всегда ввязывал тебя в драки, даже когда мы были детьми. Мы могли этого не замечать в силу возраста и воспринимали все как потребность в самозащите. А потом наступил наш первый боевой опыт, о котором, если честно, у меня до сих пор провалы в памяти, потому что ты частенько вытаскивала меня оттуда с сотрясением. Все, что мы пережили, было ради одной мысли - чем сильнее ты ценишь кого-то, тем сильнее ограничиваешь себя в действиях, связанных с чувством собственной безопасности. Эрен лежал у ее ног неподвижно, как будто был помещен внутрь камеры с двигающимися на него внутренними шипами, спастись от которых можно было только если лечь в узкий зазор на самом полу, куда острые выступы доходили только наполовину. — Те дети…они сбегали не потому, что боялись угрозы для самих себя, как изначально думали создатели этого опыта, а потому, что хотели стать свободными от ненависти к тем, кого любят. Эрен подталкивал Микасу к своим гнетущим мыслям с чувством какого-то пугающего, не существующего в природе изящества, как будто протягивал в ее сторону треснувший бокал с выливающимся оттуда вином, чтобы они вместе обменялись их последним звоном. Сжимая все свое тело от еще неосознанного чувства горечи, она чувствовала, как к ее глазам подступают те редкие слезы, которые имели искаженную геометрическую форму, благодаря которой они не стекали вниз под воздействием силы тяжести, а причиняли большую боль, застревая в уголках ее глаз, как большие нерастворимые соринки, готовые в любой момент перелиться через край, как вода, фонтанирующая внутри садовой поилки для птиц. — Агрессивное влияние на сознание в основном вызывало желание сбежать и защититься и лишь в редких случаях - желание ответить. Из тех отчетов, которые попадались мне на глаза, только несколько детей возвращались домой, чтобы сжечь его вместе с людьми, с которыми они росли вместе всю жизнь. И это несмотря на то, что на них в это время воздействовали чем-то еще, кроме обычного внушения. Он ненадолго замолчал, предприняв попытку еще сильнее наказать себя невыносимо долгим молчанием Микасы, переросшим на фоне всепоглощающей ночи в пугающе-безмятежный звук, схожий с тем, что иногда встречается на ночных озерах, в которых до этого истребили всех лягушек. — Эта история - просто пример, но он многое может сказать. Я правда пытался сделать так, чтобы ты начала меня ненавидеть. Но я боялся, что ты просто начнешь сбегать, и это лишит тебя свободы знать, за что именно я мог бы это чувство заслужить. — Зачем тебе это? — едва слышно спросила она, чувствуя, как внутри ее изможденного сердца отскакивает от пола уже наполовину сдутый резиновый мяч, наполненный ее пересыхающей кровью. — Я думал, что у тебя будет право решать, заслуживаю ли я жизни. Самый простой способ - это сделать мир вокруг себя небезопасным и невыносимым местом. Но через внушение ненависти я лишь могу подтолкнуть тебя к мыслям, почему я заслуживаю умереть, — Эрен осекся, как будто в его руках развалился шарик, сделанный из только что выпавшего и еще не окрепшего первого снега. — Ты можешь принять это решение, исходя из желания жить. Затухающий голос Эрена приобретал какую-то неровную болезненную форму, как будто он провалился всем телом в глубокую разрытую яму посреди поля, на котором росла высокая, доходящая до пояса трава, и никто не мог определить местоположение его крика за громким шелестом и за птичьими криками, которые свивали гнезда в этой густой растительности, из-за чего он должен был звать на помощь постоянно, под конец срывая себе горло до кровавых ссадин и засыпая на уже охлажденной земле, откуда его под вечер вытащат с помощью поискового отряда. Осознав, насколько протяженной была та абстрактная пропасть, откуда потерянный Эрен кричал о своей неугасающей воли к жизни всем тем людям, которые просто ходили по краю его подсознания, пытаясь заметить его на глубине, Микаса сжалась изнутри, как испорченный фейерверк, который так и не взлетел в воздух, оставаясь нелепо воткнутым в землю, пока высоко над горизонтом светились такие же, как он, но отдавшие свою жизнь за несколько минут незабываемого пиротехнического буйства, ставшего частью чьих-то воспоминаний. — Эрен…Я не знаю причин, по которым у людей могут найтись причины жить в этом мире, — она почувствовала, как после этих слов все шрамы на ее теле загорелись свежей болью, как будто их снова поместили в те условия, в которых они были получены —Ты и сам это понимаешь. Но я знаю, что люди могут найти себе для этого повод. Она разжала руки вокруг своих коленей и неуверенно опустила их в сторону Эрена, начав переплетать между пальцами пряди его запутанных волос, пока он мягко придерживал ее за запястье, не позволяя ладоням Микасы найти ту спрятанную траекторию на его лице, где сейчас проходила теплая дорожка из его слез. — Микаса…— он незаметно подловил ее правую руку во время очередного прохода перед его лицом, уже не отпуская ее, как пугливая голодная птица, которая целый день смотрела на гроздья красивого, покрытого капельками солнца винограда, около которого все время вертелись шумные люди, и еле заметно поднес за секунду побледневшие пальцы Микасы к своим губам. — Я как будто всю жизнь ношу эту маску…человека, который только и делает, что ищет повод. Практически невесомые касания Эрена дали ей такое невообразимое чувство легкости, что она больше не чувствовала тяжесть собственных ног и его напряженный затылок, который она подпирала собой снизу, и в ней нарастало ощущение, что в рану на ее теле как будто наконец проникли чистыми обработанными руками, избавляющими ее от запущенной душевной инфекции. Через это протертое окно Микаса снова смогла посмотреть в те светлые воспоминания, где она в последний раз ощущала такое неотяжеленное состояние, как сейчас, когда в детстве она расковыривала охотничьим ножиком огромные капли сосновой смолы, пробуя их на вкус, и ходила по моросящей, приподнимающейся от пара земле теплыми после сна ногами, во все эти моменты своей жизни Микаса чувствовала, как будто соединяется с коллективным биением и вселенской жизнью, которая проходила даже там, куда не могло дойти воображение обычного человека. Он видела все это запертое биение жизни в открытых и все еще освежающих глазах Эрена, который смело и почти без удивления смотрел на нее, пока она свисала над его лицом, пытаясь не отворачиваться, когда она с близкого расстояния капала на него слезами, вызванными пробужденным восхищением перед ним, за которым он, как за добычей, все это время охотился с винтовкой, пока оно в неведении ждало его около водопоя с поднятой головой. — Эрен…я люблю тебя…

***

Он подстроился под ее колени, чтобы Микасе ради него не пришлось слишком сильно напрягать шею, пока она склонялась к нему за очередным поцелуем. Она отрывалась от его лица только в момент, когда нужно было набрать воздух в легкие, которые как будто еще сильнее начали спускаться через маленькое незаметное отверстие, как у шарика, который перед надуванием прокололи бытовой иголкой. Микасе как будто все время приходилось набирать кислород с запасом, потому что с каждым разом Эрен все менее охотно давал ей от себя отстраняться, притягивая ее за руки, которыми она опиралась на его грудь, и не понимая, сколько это еще может продлиться. — Микаса…— Эрен посмотрел на нее полуопущенными глазами, в которых маленькие прибрежные домики складывались от подводного землетрясения, облизывая губы с наслаждающимся неповоротливым ощущением, как будто Микаса дала ему попробовать топленый вересковый мед прямо со своего пальца, а потом коснулась его языка, пока ее подушечки все еще были мягкими и липкими, не омраченными стерильностью резко пахнущего мыльного раствора, в котором она оставляла их мокрую и пропахшую летними цветами одежду. Он сам притягивал ее к себе, стараясь отвечать ей с той искренностью, на которую еще был способен, разыскивая ее губы среди падающих на его лицо волос, которые расплескивались по нему, как грим, похожий на тот, что некоторые актеры из сегодняшнего театра намазывали себе на скулы с помощью жирной туши. — Эрен…— она задыхалась над ним, направляя в его губы последние сжатые сгустки воздуха, похожие на слоистые облака пара, оседающие во время приема контрастного душа в предварительно нагретой кабине, неравномерно краснея рядом с его лицом, как мраморный пол, на котором толкнули под локоть человека, несущего полный стакан с томатным соком. — Спасибо… — Не говори так, как будто просишь меня о чем-то, — Эрен медленно покинул свое положение и развернулся к девушке, поравнявшись с ней глазами и принимая ее трепетное тело в свои руки, как будто напоминая ей, что именно Микаса, а не он, несла тот самый догорающий факел в постоянно затапливаемой пещере его подсознания, где ей приходилось тащить его на себе, спасаясь от истощающей анемии, и нырять в разжижающую мозг ледяную воду, щупая дно в поисках осколков его личности, рассеянные там как нательные украшения человека, утонувшего при кораблекрушении. — Это я должен…Даже не представляю, что я должен сделать. Чтобы понять, за что ты меня… Микаса не дала ему закончить, прильнув к нему, как рубашка во время жаркого летнего дня, проведенного за сбором невидимых мелких ягод на поле, горящем из-за сухой травы, и пробралась под его рубашку, нащупав окаменевший от напряжения пресс, пока он от неожиданности сжал ее талию с обеих сторон, как будто хотел подсадить ее до высокого места, куда она не дотягивалась самостоятельно. Прогибаясь под давлением Микасы, он практически рухнул в ее руки, как переспевшее яблоко, упавшее от столкновения с обычным игрушечным бумерангом, запущенным на дерево, пытаясь обычными человеческими усилиями сдерживать края своей расходящейся, как плохо наложенный медицинский шов, плоти. — Эрен… Он сидел в легкой прострации, наблюдая за тем, как она дрожащими пальцами расстегивает ему рубашку сверху вниз, не всегда справляясь с этим с первого раза, как неловко оставляет влажную скользящую дорожку на его шее, и как пытается говорить с ним на только что придуманном языке кожных укусов, богатое наполнение которого позволяет одним словом описать сразу несколько значений. Пытаясь отвечать ей на уровне первозданной, уже практически вышедшей из употребления интуиции, Эрен закусывал ее нижнюю губу до крови и растягивал мимолетную ниточку слюны между их ртами, когда Микаса в конце концов согласилась на то, чтобы впустить к себе его язык. Бесконечно повторяя имя Эрена в виде мысленного шепота, произносимого самой себе на самое основание чувствительной барабанной перепонки, Микаса на секунду потеряла инициативу, поэтому Эрен приблизился к ней резким движением и проводил свои пальцы под свою же рубашку, которую Микаса у него временно одолжила после событий сегодняшней ночи. Он терял самообладание, чувствуя на себе ее горящий пробудившийся взгляд, который, как ему казалось, он смог бы почувствовать даже сквозь стену, и уже полностью осознал свое желание взять на себя всю ответственность за происходящее. — Эрен… Она первый раз вскрикнула, почувствовав его руки у основания своих бедер, которые не знали, куда им направляться из-за ощущения качающегося маятника между чувством желания и чувством стыда за свои действия, тянущими Эрена в разные стороны, как разнонаправленные силы, стремящиеся по инерции вернуться в одну и ту же точку. Казалось, что Эрен успокаивает сам себя, совершая медленные и плавные движения по ее бедрам, оставаясь на этом высоком, но уже знакомом уровне кипения, в то время как Микаса шла дальше и уже окончательно снимала с него рубашку, отвлекая глубокими поцелуями его первые недоверчивые реакции, связанные с ее попытками расстегнуть ремень на его брюках. — Черт…Микаса…— он прошипел ее имя с упоением сквозь зубы, пока она, сама того не замечая, подставила ему на пробу свое изящное заостренное плечо, обнажившееся от наполовину сползшей вниз рубашки. — Я не успеваю за своими мыслями… Микаса сотрясалась приятной пугающей дрожью от своих первых попыток близости, запутываясь в воображаемых, никогда не существующих узлах на тех остатках его одежды, которые все еще висели на Эрене, как якорь, застрявший в зыбучем песке, и ей становилось легче от осознания, что он испытывает то же самое. До момента, пока Эрен не остановился вблизи пылающей точки, сжимающей и перекручивающей весь низ живота Микасы, попытавшись глубже изучить ее проникающими пальцами, они с ним шли примерно на равных. — Эрен! — она даже не попыталась сдержать крик и вцепилась ему в плечи, как будто прося у него защиты от чего-то, что медленно надвигалось и дышало у нее за спиной, — Я больше не могу… — Ты именно сейчас…решила остановиться? — спросил он, уже чуть ли не запрокидывая голову от запаха изменившегося окружения и запинаясь от волнения на каждой вопросительной интонации в своих придуманных на ходу мыслях, пока не отпустил свою руку и не понял, о чем секунду назад говорила Микаса, смотря на то, как его пальцы сносит поток теплой липкой влаги, появившейся на свет из-за одного только мысленного впечатления от происходящего. — Мне никогда не было…так стыдно…Эрен… Она сидела перед ним, как ребенок, которого нашли в чулане с дорожками сладкой еды около рта, к которой нельзя была прикасаться из-за дефицита таких редких вещей в доме, и в ее взгляде был груз отрицания своего тела и своих естественных реакций, которые всю жизнь держались под контролем травмирующих условий существования, выбивающих стул из-под ног любой эмоции, не предназначенной природой для выживания. Почувствовав, что Микаса нуждается в его поддержке, Эрен вернул ее на спину, передвинув ее затылок к изголовью кровати, откуда открывался самый успокаивающий и самый освещенный вид на почти покрытую тьмой комнату, и потянулся к ней за успокоительным поцелуем, не замечая, что упирается голыми локтями в то место на кровати, которое было насквозь пропитано источником ее смущения. — Ты можешь закрыть глаза…если хочешь, — говорил он Микасе, практически беззвучно передвигая губами прямо рядом с ее покрасневшим ухом, пока она возвращала себе самообладание, обнимая его за изнывающие от жара спину и плечи. — Если честно…мне так тоже было бы проще. Лишь отдаленно понимая, о чем говорит Эрен, Микаса собрала пальцами ног белую простынь, делающей ее похожей на кромку тонкого льда, с обратной стороны которого бьется провалившийся в воду человек, и ощутила неприятное томительное ожидание, как будто она сидела с завязанными глазами во время слепой дегустации и ждала, что именно ей предложат попробовать. Она притянула к себе лицо Эрена, чувствуя, как благодаря его распирающему взгляду, на поверхности ее сломленной души появляется сладкий белый налет, как на поверхности меда, простоявшего долгое время нетронутым. — Эрен…Если ты не будешь закрывать глаза…То я тоже… Эрен смущенно опустил взгляд и, предчувствуя какую-то защитную реакцию со своей стороны, попытался улыбнуться ей внутри своих мыслей и пообещать не вмешиваться в тот курс, который она решила избрать для них обоих, как единственный человек, не побоявшийся взять ответственность за поиск спасительного воздушного течения для постоянно снижающегося летательного средства, на котором они оба оказались впервые. Частично нарушив установленные ею же правила, кажущиеся теоретически успешными до момента их испытания на реальных людях, Микаса рефлекторно приопустила верхние веки, чтобы за светоотражающими частицами, налипшими на ее мокрых ресницах, увидеть рассыпающийся образ Эрена, который слегка приподнялся над ней, чтобы завершить начатый Микасой процесс расстегивания ремня. Уже не чувствуя никакой тяжести ниже пояса, Эрен снова вернулся к ней, как человек, который в своей жизни специально выбрал для себя роль не самого заметного плана, чтобы как можно быстрее вернуться в любимую темноту закулисья, высказав всего несколько ключевых реплик на сцене. Он пробежался по ее шее, пока она со всхлипами пыталась зажать своими переливающимися в полутемноте бедрами его тело, разделенное мысленным пунктиром в тех местах, где он сейчас соприкасался с ней плотным горячим контактом, испепеляющим остатки ее стыда, как тлеющие в огне комки мелкой бумаги, на которых до этого кто-то расписывал ручку. — Микаса…— он склонился над ней, как медленный красный туман, опускающийся на поля, где утром происходило какое-то бессмысленное боевое столкновение, унесшее много жизней, и, находя на ощупь ее откинутую на подушку руку и переплетая ее пальцы со своими, обменялся с ней полностью открытым сознательным взглядом, как и обещал несколько минут назад. — Микаса, повтори мне то, что ты говорила до этого. — Если ты не будешь закрывать глаза… — прошептала она ему в губы, одновременно с этим чувствуя, что совершает промах по какой-то жизненно важной части. — До этого…До всего этого. Микаса ощутила, как Эрен оставляет отпечатки пальцев на ее бедрах, которые сейчас казались ей слепленными из наполовину жидкой белой глины, зафиксировав их на определенной высоте, и с чувством невероятных внутренних усилий подается вперед, нарушая единственный слабый просвет между их телами, заставляя Микасу на время потерять слух от звука реактивного стона, пронесшегося прямо над их головами и сметающего за собой их летние, связанные из соломы шляпы. — Я люблю…люблю тебя…Эрен, я люблю тебя. Услышав то, что хотел, Эрен нашел в себе уверенность сделать первое движение внутри Микасы, пока та медленно провалилась под ним, желая научиться дышать заново и бессильно роняя закусанный до крови кулак на подушку, пропитанную ее слезами и потом, которые из-за горячего атмосферного фронта становились похожими на вязкое черное топливо, добывающееся из-под земли. — Микаса…Не останавливайся…— Эрен протискивал каждое свое предложение сквозь зубы, завершая свои речевые обороты толчками в теле Микасы, как будто расставлял с их помощью знаки препинания. — Я хочу…Чтобы ты думала только обо мне…Чтобы твои мысли…Были связаны только со мной… Она притянула к себе лицо Эрена, сплетаясь с ним языками, горящими, как при высокой температуре, передавая ему очередное признание через этот живой мост, пересечь которой можно было только в дождевике, держась за веревочную ограду, проложенную с обеих сторон. Микаса ловила ртом каждую каплю этой перехлестывающей воды, говорящей об эгоистичном желании Эрена обладать ее мыслями и телом, уже полностью принимая его рваные эмоции в себя и пытаясь преобразовать его ярость в спокойный ночной поток ощущений от осознания мечты, которая незаметно сбылась в тот момент, когда о ней уже перестали думать. — Так жарко, Эрен… — сказала она, когда он слизал у нее со лба еще одну капельку пота, похожую на запекшуюся на солнце соль из той части света, которая до наступления новейшей истории была полностью покрыта водой мирового океана. — Может…попытаться медленнее? Уже погрубевшие толчки Эрена стали для Микасы частью окружающей реальности, которую она пыталась удерживать рядом с собой стискивающими движениями вокруг его плоти, будто пытаясь уберечь свой предрассветный сон от рассеивания, переходящего со времен в полную потери памяти о каком-то важном событии из прошлого. Подумав об этом, Микаса только крепче ухватила Эрена за его полностью промокшие, находящиеся в движении плечи. — Н-не нужно. Эрен, я хочу…Чтобы ты еще быстрее… Он испустил в волосы Микасы глубокий выдох, показывая ей удовлетворение от вслух озвученного приказа, как человек, который долгое время стоял около засмоленного фитиля со спичкой и испытывал внутреннюю дрожь от мысли, что тот в любой момент может полыхнуть от обычного контакта с теплом, но до последнего ожидая, когда ему наконец отдадут команду на поджигание. Перестав чувствовать себя в этом моменте времени, Эрен ввел Микасу в разрывающий унисон десятка оживших фантазий, сбегающих из его головы, как от горящей цистерны, перевернувшейся на неровной дороге, и спустя мгновение заставил Микасу содрогнуться под ним, еще сильнее захватив его внутрь себя. — Черт…Не надо было этого говорить…Микаса… Едва подавляя в себе стоны, Эрен обратил глаза к потолку, ощущая, как сквозь крышу ему на лицу капает проткнутое изнутри небо, которое они с Микасой повредили, решив изменить естественные законы вселенной, и на одну секунду поменять водный и земной мир местами. Из-за этого тонкая голубая растяжка над головой рухнула от космического затопления, заставив Эрена подставить ладони звездному потоку воды, несущемуся на него сверху с огромной скоростью и останавливающемуся за секунду до удара, чтобы вложить ему в руки еще не открытую в природе стихию, которую он перед моментом полного погружения сможет использовать по своему усмотрению. Уже не воспринимая свое тело отдельно от Микасы, он практически рухнул на нее, задыхаясь от ощущения соединения с чем-то вечным, продолжая встречать с восторгом все ее стеснительные попытки податься вперед в ответ на его погружения, что выбивало Эрена из его привычного ритма и заставляло по-новому переосмысливать выбранное им направление скорости. — Микаса…я больше не могу…— прошипел он у нее над головой, вспоминая, что она сказала ему то же самое перед тем, как пролить свою скопившуюся влагу на простынь. Она откинулась на подушке, позволив их с Эреном лбам соприкоснуться и выдыхая в его губы запасной воздух, чтобы он преждевременно не потерял сознание от недостатка кислорода, пока он до крови царапал ее измученные за сегодняшний вечер бедра, готовые в любой момент расслабиться из-за резкого чувства заполнения внизу всего тела. — Прости меня…Все, что я тебе говорил до этого…Это никогда не имело большого значения… Эрен заполнил ее собой до самой глубины, и она почувствовала как с его стороны прокатился короткий разряд теплой влаги, похожей на тот, который Микаса не так давно допустила со своей стороны. — Нет никакой разницы…Как именно все закончится…Я просто хочу, чтобы ты была со мной…Микаса… Он практически на ощупь нашел ее губы, показывая, что сейчас он видит перед собой не больше, чем человек, который открыл глаза под водой, в заключительный раз доставая ее до самого конца, как будто пытался поймать ртом последнюю каплю воды, зависшую на дне перевернутой вверх дном бутылки, и покинул ее тело, преодолевая сопротивление самой Микасы, которая до последнего удерживала его в себе, из-за чего верхние точки внутри нее обожгло, как от тонкой кожицы красного перца, приложенной на открытую рану. Эрен, в минуту осознавая бессмысленность своего возвращения в обычную жизнь, в состоянии, похожем на агонию только что рожденного человека, упал рядом с Микасой, не переставая выделять в воздух густые белые всполохи, маленькую толику которых Эрен оставил у нее на губах, неосознанно прикасаясь к ним запачканными пальцами, чтобы вытереть кровь от последнего сильного укуса. — Микаса… Он лежал, не в состоянии пошевелиться под ударяющим градом пота, сходящего у него со спины вместе со второй кожей, по инерции продолжая придерживать Микасу за бедро, как будто не хотел расставаться с моментом последнего вида на горные вершины, просматриваемые из окна тюремного вагона, заныривающего в тоннельную неизвестность, и в полутемноте притянул тело девушки к себе, стараясь утолить боль от резкого выныривания на поверхность, которое он сделал, оттолкнувшись от дна с кусочками разбитого стекла, каждое из которых содержало в себе говорящее в полной тишине отражение Микасы. Она полностью погрузилась в него, как в сон, который продолжается даже после пробуждения, обвивая его руками и разыскивая его губы в тишине, давая себе подтверждение того, что Эрен действительно существует, и это утверждение, несмотря на его очевидность, все время хотелось перепроверить заново, чтобы не дать себе обмануться. Микаса потянула на себя одеяло, накрывая их с Эреном с головой и переплетаясь с ним телами, как семена растений, которые были брошены рядом в землю и проросли друг в друга корнями, закрывая его от мира, который обязательно снова захочет их уничтожить холодными лучами рассветного солнца в момент, пока они еще не выпрыгнули через окно исчезающего в ночи дома. Все еще ощущая на себе его взгляд в полной темноте, Микаса приоткрыла завесу, затягивающую ее в странное потустороннее место, где время идет в несколько раз медленнее, но ускоряется, если начать о нем задумываться, и проваливаясь в сон, поймала у себя на подкорке маленькое воспоминание, нечеткое и как будто облитое слабым пленочным проявителем, как Армин, перед окончательным завершением их совместного вечера, пожелал им обоим хорошо сегодня выспаться.

***

Спустя несколько часов Микаса проснулась от смутного ощущения чужого присутствия, больше похожего на то, как если бы человек, постоянно контролирующий свое окружение, увидел, что его любимая вещь, на которую он смотрел каждый день, оказалась сдвинута на несколько сантиметров от своего изначального положения. Эрен все еще спал рядом с ней, практически нависнув над ее телом даже в нынешнем, оторванном от реальности состоянии, в котором Микаса могла прийти ему в виде любого образа, даже в виде того, который однажды станет для Эрена поводом проснуться, чтобы, лежа на кровати и смотря на незаметные солнечные отверстия, пробитые заряженным теплым свечением на потолке, пытаться заново осмыслить все те значения, которые пришли к нему при мысли о ее лице, спрятанном под одеялом от раздражающего раннего рассвета. Аккуратно выпутываясь из рук Эрена, которыми он перед отбытием в сон накрыл Микасу, как легким полупрозрачным плащом, в котором можно было пройти по морю утренней росы и не промочить ноги, она приподнялась со своего места и направилась к источнику своего внутреннего беспокойства, который указывал ей на себя настолько же ясно, как форма спящего человеческого тела, изображенная на примятой траве. С пробуждающим ото сна жаром Микаса обнаружила, что забыла закрыть на ночь дверь, поэтому мгновенно припала к ней, пытаясь прислушаться к любым посторонним звукам, которые могли бы нарушить ее с Эреном безопасность. В пространстве коридора, который в воображении Микаса постоянно расширялся и терял способность отражать от себя звуки, все признаки жизни были настолько тихими и неестественными, что эта тишина стала похожа на воздушный треск от иголок, втыкающихся в подушку, предназначенную для их хранения, и только на первом этаже зарождалось какое-то подобие чужого присутствия в виде звона ключей и выдвигающихся ящиков, где обычно хранились бытовые приборы. Микаса тихо вздохнула, постепенно приходя к осознанию, что никто за эту ночь не нарушил их спокойствие, и еле слышно провернула ключ внутри замка, стараясь не пробудить в Эрене его охотничью сверхчувствительность и дать ему еще несколько коротких часов до того, как солнце снова начнет поджаривать этот забившийся в угол мир на своей сковородке, разбивая его туда вместе со скорлупой. Уже практически развернувшись в противоположную от выхода сторону, Микаса еще раз напоследок ощутила странное вещественное присутствие прямо рядом с дверью. Сгорая от стыда, как редкое атмосферное явление, которое человек не смог бы заметить невооруженным взглядом даже через бинокль, она подняла лежащий под дверью подаренный театральный веер, судорожно припоминая, что из их компании, где каждый признавался в своем нежелании вылетать из кровати с первыми лучами солнца, Саша обычно встает раньше их всех.