Кабуки

Стены на этаже, где приходилось размещаться Микасе вместе с остальной командой, в определенный момент времени либо полностью перестали дышать, либо впали в такое первородное состояние, в котором зарождение жизни отодвигалось на очень далекий план. Она уже очень давно не слышала такой давящей тишины, в которой, как ей на секунду подумалось, можно было услышать даже шипение отравляющего газа или звук открепляющихся от сырости обоев, насаженных на непрочный клей. Даже если бы в коридоре не было такой подозрительной тишины, для Микасы ситуация все еще выглядела серьезно и требовала ее немедленного вмешательства. Беспокойство было связано с тем, что дверь в комнату девушки была слегка приоткрыта, но так хорошо замаскирована, что ее взломанное состояние стало бы заметно только тем людям, которые решили проверить свою теорию на практике и поднести к тончайшему дверному проему какой-нибудь высушенный листик, который в ту же секунду начал бы колыхаться на тонкой струйке ветра, выходящей из комнаты. Внутри помещения нарастала такая же тишина, как и во всем коридоре, поэтому Микаса подумала, что в случае самозащиты ей придется в первую очередь бить рядом с дверью, так как уверенность в том, что ее поджидают в атакующей позиции именно на входе, была достаточно высока. Микаса стояла спиной к стене, стараясь не дышать верхней поверхностью груди и постепенно переходя на глубокое утробное дыхание, чтобы ее не смогли преждевременно обнаружить даже люди с выдающимися охотничьими способностями наподобие тех, которые частенько проявлялись у Саши. Медленно продвигаясь к дверному проему, как по доскам, выложенным на поверхности болота, девушка пыталась за несколько минут придумать стратегию на случай, если она не успеет вовремя среагировать, и ей дадут подсечку по ногам. Обороняться из лежачего положения всегда было сложнее, поэтому Микаса планировала отвлекающий маневр, связанный с забросом постороннего предмета в комнату перед тем, как ворваться туда самой. Командный пункт в ее голове вряд ли бы принял сейчас такой план, потому что в качестве дистанционных средств отвлечения у нее сейчас был либо зонт, либо ее неудобная обувь, либо веер, который до сих пор оставался где-то в сумке у Саши, поэтому ей оставалось только неровно вздохнуть, представляя, как ей все-таки придется прилагать усилия и протыкать чью-то непослушную плоть зонтом. Уже практически прикоснувшись к двери, Микаса сделала последнюю попытку убедить себя, что ее комнату может ворошить кто-то из персонала гостиницы, но опять же все рушилось об эффект недостижимой тишины, с которым вряд ли кто-то мог совершать свой ежедневный обход. — Микаса? Услышав знакомый голос, ее сравняло с землей от того контраста боли, облегчения и непонимания, которые она почувствовала в виде ощущения покалываний в сердце, которое билось так быстро, что могло помочь Микасе ориентироваться в кромешной темноте своего подсознания с помощью акустических волн, но даже это окрыленное состояние не помогло подавить в ней чувство тревоги, которое обычно появляется у людей, нарушивших военный устав и осужденных к казни на рассвете. — Эрен, ты подвергаешь риску нашу конфиденциальность, вламываясь ко мне так. За своим формализмом Микаса пыталась скрыть искреннее удивление от той сверхчувствительности, которую продемонстрировал Эрен, заметивший и определивший ее личность, пока она невидимо продвигалась к нему в коридоре, как бесшумное глубоководное создание, перемещающееся на дне под очень высоким давлением. Слегка апатичный, он не посчитал нужным ответить на это лишенное души обвинение и только слегка поднял руки над головой, делая вид, что сдается перед Микасой. — Когда ты озвучивал мне ту просьбу около театра…Ты разве планировал прийти сюда раньше меня? Микаса не смогла слишком долго держать себя под колпаком наигранного обвинения, и когда Эрен почувствовал в ее голосе привычное беспокойство и уязвимость, то вернул себе инициативу и чуть наступил в ее сторону, продолжая вовлекать ее в мир своих гиперреалистичных галлюцинаций, которые он ей предлагал, как в игре на поедание конфет с завязанными глазами. — Было уже поздно, и ты не возвращалась. Если честно, то я думал, что ты останешься со всеми остальными внизу. Он без какой-либо неловкости вытащил из кармана ключ, идеально подходящий под замочную скважину Микасы, и медленно провернул его на пальце, как будто показывал поводок своему домашнему любимцу, ждущему его взаперти целый день, чтобы после его прихода вместе пойти на прогулку. — Где ты его взял? У девушки отсутствовало недоверие к нему, но сейчас она чувствовала, как будто пытается просочить руки через наручники, обильно политые охлаждающим маковым маслом. Раздвоенный образ Эрена, который мозг Микасы почему-то отказывался в этом моменте времени соединять в единую личность, сел на край ее кровати и снова показался вернувшимся в свое нейтральное состояние, вынудив Микасу снова воспринимать его в перевернутом виде. — Микаса, ты сейчас напоминаешь мне тот момент в суде, где меня допрашивали после первого превращения в титана и готовы были казнить на месте, — ее дернуло от осознания, что он вплетает ее в качестве отрицательного героя в тот момент их жизни, который для обоих был очень болезненным. — Если так сильно хочешь знать, то я взял запасные ключи у той девчонки снизу. Она была немного не в себе и готова была пойти на все ради того, чтобы я помог ей выбросить ту обезглавленную рыбу, которую кто-то ради шутки положил внутрь половицы, где у них хранятся деньги. Микаса вспомнила, как распрощалась с ней несколько минут назад и поняла, насколько ясно теперь в ее голове складываются те слова про «не самые приятные обстоятельства», про которые девушка говорила во время очередного приступа тошноты. — Эрен, зачем ты здесь? Его тело напряглось, как будто он хотел совершить прыжок за самую удаленную белую отметку на полу, но мысль Микасы продолжать не стал. — Даже если ты просто хотел подождать, пока я вернусь сюда и убедиться в том, что я в порядке. Но ты ведь даже не позаботился о том, чтобы закрыть дверь с обратной стороны. В этом помещении могли находиться документы, содержащие военную тайну, и… — Микаса, они все хранятся у Армина, — отрезал Йегер, и Микаса почувствовала, как сильно ее закачало по сравнению с тем, что она чувствовала во время первой переправки на корабельном борту. — И я достаточно погружен в то, кто у нас ответственен за это, несмотря на то, что меня устранили от всех бумажек, на которых красуется красная печать. Она почувствовала морозное покалывание в пальцах и ощущение, сравнимое с тем, как если бы человек с постоянной манией преследования нашел у себя под дверью записку, в которой ему желают смерти, и убедился в том, что все это время был прав. Ощущение страха за душевное помутнение Эрена снова накрыло ее с головой, и оно становилось еще более пугающим в преддверии наступающей темноты. — Если бы хотел уличить командиров в том, что они что-то планируют в отношении меня, то попытался бы проникнуть через его комнату. Для этого не надо было бы даже стараться. — Планируют в отношении тебя? — голос Микасы оборвался, как крона дерева, в которое попала молния, и теперь оно начало падать вниз, вытаскивая на поверхность обглоданный насекомыми корень. — Эрен, ты поэтому так отдалился? Думаешь, что командование против тебя что-то замышляет? — Даже я понимаю, насколько это глупо. Учитывая то, что никто из них не может превращаться в титанов. Параноидальный тон, с которым говорил Эрен, все больше лишал Микасу почвы под ногами, и на секунду она не была уверена, что стала бы останавливать замах, если бы кто-то в этот момент решил ее ударить. — Микаса, — он взглянул на нее, и его глаза снова превратились в пейзаж холодного берега, к которому после весеннего схождения льда всегда прибивало трупы. — Ты ведь сама недавно пробиралась до своей комнаты, как будто тут засел какой-то марлийский разведчик, уже приготовивший на тебя пыточные инструменты, а заодно и текст с твоим добровольным признанием в проведении контрмиссии. — Я не знала, что это был ты, — она потянулась, как будто хотела опустить между ними занавески, чтобы продолжить говорить с ним без контакта с его подозрительным взглядом. —Ты поступаешь непредсказуемо… — А ты бы убила меня, если бы я и дальше продолжил поступать непредсказуемо? Если бы поджидал тебя здесь, но уже с окровавленной частью тела для вызова титана? А, Микаса? В этой тишине его голос стал на несколько тонов выше, и это заставило девушку слегка попятиться назад, как слепую и глухую добычу, которая может полагаться только на свое осязание и слияние с местным окружением. Сам Эрен как будто потратил много сил на этот вопрос, потому что после этого его тело болезненно расслабилось и сместило свой естественный центр тяжести, поэтому, если бы он попытался резко встать со своего места, то почувствовал бы себя как человек, которому глубоко вонзили топор в позвоночник и теперь пытаются вытащить его назад, изо всех сил отталкивая его спину ногой в противоположную сторону. Эрен планировал медленно погрузить Микасу в горькую кипящую смесь из вопросов, которые он никогда бы не решился озвучить вслух, но в какой-то момент своей фантазии потерял контроль и начал топить ее с головой, пока она хватала его за руки и билась ногами об несуществующее дно, испуская последние пузырьки воздуха из-под толщи, по которой только Эрен мог пройти ногами и не утонуть. Эрен пытался думать о ее благополучии даже тогда, когда ему приходилось распускать узелки собственного будущего на нитках, которые он за всю свою короткую жизнь еще ни с чем не успел связать, и он чувствовал к себе отвращение при мысли, что никогда не сможет сказать Микасе о ее предназначении напрямую, предпочитая обманывать ее, как родители обманывают своих маленьких детей в том, что домашние животные с их фермы попадают в рай после закалывания. — Микаса…— он быстро пожалел о своем срыве и закрыл глаза от чувства полного бессилия, надеясь, что мир их маленькой комнаты не сможет вместить в себя миллионы неупокоенных сущностей, которых Эрен видел перед глазами каждую ночь, когда засыпал в одиночестве и испытывал короткие судороги от провала в глубокую фазу сна, где они его всегда настигали и разрывали на части. — Если я не смогу ничего изменить…Обещай, что не всегда будешь на моей стороне. Хватит уже пытаться как-то повлиять на меня. Эрен не открывал глаза, когда говорил это вслух, и теперь еще сильнее зажмурился, когда Микаса испустила короткий глухой крик в свои ладони, как будто хотела с помощью эмоциональной вспышки отгородить себя от нанесения вреда самой себе. Эрен, у которого каждая мышца лица сейчас выражала открытое презрение к самому себе, пытался скрыться от последствий мира, сотворению которого решил посвятить все оставшееся у него время, и продолжал с запертыми глазами слушать, как Микаса довершает свой крик, который по звуку уже истощил ее легкие и начал ломать грудную клетку. Момент, который заставил Эрена резко вернуться к прежнему состоянию, был связан со звуком падения Микасы на пол, во время которого она схватилась за голову, скрючившись на полу, как будто вместе со своим телом она потащила на пол скатерть, на краю которой стояла вся имеющаяся в доме стеклянная посуда, вдребезги разбившая все его мысли о дальнейшем проведении этого жесткого эксперимента. В состоянии помутненного сознания Микаса не разобралась, что Эрен сейчас сидит рядом с ней на полу, дважды в минуту прощупывая ее запястье на наличие пульса. Ее пронзила такая боль, как будто кто-то копошился в ее черепной коробке теми клещами, которые здесь обычно используют для того, чтобы подцеплять кубики сахара, и она стиснула зубы, чувствуя, что близка к остановке кровотока у себя в голове, как машинист поезда, который увидел далеко перед собой участок с недостроенными рельсами и резко дернул стоп-кран. Не сумев побороть свой приступ, Микаса выключила у себя в голове свет, оставляя вдалеке только маленький огонек пульсирующей боли, окрашенной в цвета холодного больничного цвета, принесенного на землю со звезд, и уже безвозвратно потеряла сознание у Эрена на руках.

***

— Микаса, смотри! Фигура маленького Эрена, который по ее остаточным воспоминаниям все еще был довольно низким и соприкасался с ней макушкой, если они вставали спиной друг к другу для измерения роста, быстро рванула вперед, как будто Эрен нащупал под ногами полоску скользкого, покрытого дождевой водой льда, придавшего ему ускорение, сравнимое с бегом на четырех ногах. Микаса, чувствуя, как тяжело ей передвигаться в детском теле, не успевала за ним, спотыкаясь на холмистой местности, и стараясь не перевернуться на спину из-за тяжести вязанки, предательски висевшей у нее на полусогнутом позвоночнике. Дрова были насквозь мокрые и утяжеляли ее движения, не позволяя ей догонять Эрена, но она боролась с желанием бросить их на землю, потому что ей приходило ускользающее осознание, что до дома они сегодня не доберутся, и им придется разводить костер под небом. — Эрен! Он продолжал рваться вперед, и пространство вокруг него искажалось, как время искажается внутри янтаря, в котором застыло погруженное в анабиоз насекомое, и в местах, по которым он пробегал, возникали ямы, из которых бил гейзер газообразного космического холода, создающего невообразимое давление внутри глаз Микасы, как будто шприцом с длинной иглой ей закачали живую болотную воду прямо в переносицу. На последнем издыхании Микаса сделала еще один самоубийственный рывок, попытавшись перепрыгнуть через космическую пустоту, раскрывшуюся у нее под ногами, как глаза человека, которому не опустили веки после смерти, но в последний момент ее ступни намертво прилипли к месту прыжка, поэтому она полетела вперед с оторванными нижними конечностями, как сгоревшая в атмосфере комета, рассыпая повсюду свои дрова и чувствуя, как будто пробивает головой ткань самого пространства, которое изменило ее силу тяжести и позволило ей врезаться в недосягаемую спину Эрена, не меняя при этом высоты. — Микаса! Почему ты не смотришь? Она лежала на мокрой земле позади него, не чувствуя нижнюю половину своего тела, и подняла на него голову, оперевшись на затылок, боясь посмотреть, что произошло у нее ниже пояса, потому что ощущения от движения пальцами ног были только у нее в мыслях. Эрен стоял прямо в озере, в котором светилось изображение красной луны, выглядевшей совсем не как отражение, потому что в этот момент времени ее не было на небе, как и звезд, которые после открытия пространства пожирали землю у них под ногами, и он повернулся к Микасе с рукой, прижатой к левому глазу, из-под которой стекала кровавая дорожка, и по-детски рассмеялся ей в лицо, глядя на нее сверху вниз. — Ты так ничего не увидишь, пока будешь тут лежать. Он подошел к ее располовиненному телу, взял ее на спину, и, убедившись, что она держит его за плечи, направился в сторону озера, игнорируя звук капающей на землю крови, и начал со смехом обрызгивать Микасу, как будто просто хотел поиграть с ней в воде, как когда они были детьми. Впервые за все время она схватила его за волосы и потащила на себя, зная, что возможно причиняет ему боль. — Эрен! Вытащи меня отсюда! Он продолжал делать вид, что развлекается, зачерпывая воду с изображением красной луны и отправляя ее в сторону Микасы, смеясь от того, что она ничем не может ему ответить. — Эрен! Ты что, не видишь, что там кровь? Эрен внезапно расслабил хватку, и Микаса рухнула спиной в эту жидкость, оттирая у себя с лица капли с ярким железным привкусом и немигающим взглядом смотрела на то, как Эрен поворачивается к ней, надевая на себя маску, делающее его лицо похожим на изрезанное лоскутное одеяло. — Ну и? Что же нам теперь делать? — спросил Эрен уже своим нынешним взрослым голосом, не переставая улыбаться, пока поворачивал свою сопротивляющуюся шею до наступления щелчка.

***

Она проснулась с диким внутренним воплем, глядя дрожащими зрачками на расплывающийся потолок и выпинывая из-под ног подушку, которую ей туда подложили. Микаса резко набрала в грудь столько воздуха, как будто хотела спугнуть всех ворон с пшеничного поля, у которого не было видно даже края, и она почти что еще раз потеряла сознание от резкого притока дешевого комнатного кислорода в мозг. Голова раскалывалась пополам, и ее рука непроизвольно задергалась от судороги, пока Эрен не потянулся, чтобы взять ее ладонь в замок. — Очнулась, Микаса? Его голос одновременно разрывал на части и звучал как шелест травы из далекой вселенной, в которой все светящиеся источники на небе еще не были мертвы, и где солнце все еще раскачивалось в колыбели, не зная, что ему суждено вырасти и стать бомбой замедленного действия. — Прости, если напугал тебя. Микасе показалось, что он успел пару раз дать себе пощечину, пока она спала, потому что на его щеке был красный след, как от первого соприкосновения с концентрированной морской водой. — Ты что-то видела во сне? Все еще обессиленная, она прикрыла свои веки, под которыми была полная темнота, всегда воспринимаемая раньше, как должное. Сидящий перед ней Эрен, сжимающий ее руку, казался отголоском ледяной фигуры с лицом, которое очень нечетко вырезали напильником, и теперь оно не выражало ничего, кроме боли за свое существование и за свое искусственное прошлое, созданное в момент, когда кто-то решил выловить эту глыбу из северных вод, и придать ей форму человеческого организма для удовлетворения чужих фантазий. Опасаясь, что сознание Эрена сейчас даст трещину, Микаса сжала его за запястье и попыталась подняться, чтобы сесть рядом с ним, но он остановил ее укладывающим движением за затылок. — Эрен, я бы никогда не убила тебя, — ее голос почти что похрипывал от неудобного положения и от чувства обиды на Эрена, и она держалась за него, как ребенок, которого хотят оставить спать в темноте в чужом доме. Между ними на несколько минут повисло молчание, и Эрен зарылся руками в свои волосы, отвернувшись от Микасы в противоположную сторону, сглатывая какой-то скользкий комок, мешающий ему думать, и она немного привстала на локтях, когда ей показалось, что он скрывает от нее свои всхлипы. — Эрен… Он повернулся к ней, и в его глазах застыло такое выражение, как будто он видит перед собой один из тех водяных смерчей, которые они однажды с командой узрели с безопасного расстояния после первого выхода к морю. — Моя голова…Она не проходит.