Цветы из стали

Они с матерью были странными — не от мира сего. В деревне их сторонились, кроме тех случаев, когда нужна была помощь лекаря. Тогда-то шли к ним, а все остальные бабки-повитухи, знахарки и травницы давно уже плевались ядом и переходили на насылание проклятий (так как по прямому назначению они никому не были больше нужны). Мать помогала всем, дорого не брала. Не терпела только оскорблений — или когда лезли в её прошлое. Откуда была нагуляна девчонка — в деревне судачили, конечно. Но после войны ничего особенно удивительного не было в том, чтобы растить ребенка одной — а от проезжего заклинателя или от пропавшего без вести в неразберихе мужа — никто сказать не мог. Мать одиночка и мать одиночка. Все одно тяжело жить, а смотреть косо или заливать жалостью не перестанут. Говорили и о третьем — Лин знала не больше прочих, но ей хотелось верить в это третье — что мать была госпожой погибшего во время войны клана заклинателей. Потеряла всё и теперь вынуждена влачить такое существование. Другие так и вовсе шёпотом добавляли, что вся её семья была зверски убита во время резни в Безночном городе, а муж сгинул во время осады Луаньцзан — в поисках его неупокоенной души она и пришла в такое гиблое место как эта деревня рядом с Илином. У Лин были основания думать о третьем варианте — мать владела заклинательскими техниками и тишком обучала им свою девчонку. У неё был меч и она знала, что с ним делать. Но Ци никогда не использовала. И только став старше Лин поняла, что когда-то давно у матери было золотое ядро — теперь же не месте энергетической системы остались только сухие русла меридианов. Такое нельзя восстановить, говорила мать. Ещё были книги. Пугающе много книг, половину из которых мать написала сама. Часть она давала Лин почитать, но некоторые запрещала трогать. И, несмотря на сильное любопытство, Лин никогда бы не пошла против слов матери. Никогда — до этого самого дня, когда мать решила свести счеты с жизнью. Лин было уже 13 (а то и все 15, как считали соседи, предполагавшие, что её нагуляли на войне). Мать болела — и с каждым годом её состояние становилось всё тяжелее. Лин это знала, но никогда не думала об этом, как о чем-то неотвратимо предвещающем смерть. Вернувшись однажды домой, Лин застала мать, посреди залитых маслом результатов многолетнего труда. В печке полыхал огонь и опасно потрескивали тряпки в непосредственной близости от неё. На столе лежал меч в кожаных ножнах, свиток и странное украшение, которое мать носила не снимая. Сама же она затягивала тесьму на дорожной котомке, у ног её рассыпались писанные кровью талисманы. «Лин, тебе пора уходить. Возьмёшь с собой», — она толкнула котомку, а затем потянулась к талисманам. В этот момент занялись тряпки у печи и огонь потихоньку пополз по комнате. Лин, замершая от ужаса, не среагировала. «Я ухожу, — сказала мать. — Ухожу навсегда, так чтобы больше никогда не вернуться в этот презренный мир. Куда идти — написала там, на столе. Прощай, Лин. И проследи, чтобы все здесь сгорело до тла — не жалей ничего из книг и рукописей. Люди не стоят того, чтобы знать обо всём этом». Она налепила себе на грудь пару кровавых талисманов, а затем откупорила склянку. Лин хотелось кричать, остановить это безумие — но тщетно. Она так и продолжала в ступоре наблюдать, как мать, увешенная талисманами уничтожения души, пьёт яд. Тело со стуком рухнуло с табурета — только тогда Лин смогла пошевелиться — под ногами обнаружилась до тех пор незамеченная сдерживающая печать. Огонь заревел сильнее — занялись книги и свитки на полках. Лин не обратила внимания, она вцепилась в подол матери. Лицо той безмятежно улыбалось — она не могла уже пошевелить ни одним мускулом, но глаза ещё пока не потухли и не остекленели. Лин редко видела, чтобы мать радовалась. Ещё реже она улыбалась. И сейчас, глядя на пламя, пожирающее их маленький домик, Лин была уверена: та счастлива. Опасное потрескивание заставило оглянуться — полка с книгами, наполовину охваченная пламенем рухнула — и к ногам Лин отлетела последняя рукопись. Название попалось на глаза само собой — Пересадка золотого ядра. Лин вскочила как ошпаренная — неужели у матери был способ вернуть себе силы, но она к нему не прибегла. Девчонка, не осознавая того, что по щекам её не останавливаясь бегут слезы, подхватила котомку, сгребла всё со стола, последней подхватила с пола рукопись — и бросилась за дверь. Была глухая ночь и Лин в гордом одиночестве потопала по дороге в сторону ближайшего города. Слёз больше не было. Мыслей связных тоже — крутилась только навязчивая о том, что обладая такими знаниями о Ци, меридианах и золотых ядрах было попросту не честно самой быть без ядра. Лин сжимала зубы и упрямо заставляла себя продолжать переставлять ноги — это помогало прогонять дурацкие мысли. Сначала необходимо успокоить разум и убраться подальше — остальное потом. Только к рассвету она добралась до города. Там, разжившись у торговки теплой маньтоу, принялась думать о делах насущных. В тех сказках, что ей пересказывали соседские детишки всегда говорилось, что после смерти родителей непременно будешь безутешно реветь над их могилой. Ну да у неё всё не как у людей: вместо могилы у матери — костёр, вместо безудержных слёз она впервые нарушала материнский наказ, вместо горя — мысли о том, что же делать дальше. Мать хотела уйти и сделала то, о чём, похоже, давно мечтала. Лин было больно, что её оставили одну — но отданные вещи и скомканное прощание говорили сами за себя — мать сделала всё, что могла, чтобы помочь ей выжить. К котомке был примотан меч, на шее висела странная металлическая бляшка с криво проделанным отверстием для шнурка, у сердца лежало последнее письмо. А в нём — слишком мало слов: «Иди в Юньмэн и скажи главе, что твоя мать мертва». Кем мог приходиться матери этот самый глава — неужели, у нее были какие-то дела с великими орденами? Лин дожевала маньтоу и справилась у торговки, где можно найти лодочника, чтоб до Юньмэна довез. Та посмотрела странно, но махнула рукой куда-то себе за спину.