Услышь мелодию моей души

Рождение омеги в могущественной мафиозной семье стало настоящим потрясением для всех. В этом жестоком мире, где правили железные законы, силы и власти, омеги считались никем — всего лишь бледными тенями на фоне гордых и свирепых альф. Их судьба была предрешена: тихо исчезнуть, выданные замуж за первых попавшихся доминантов, лишь бы стереть позорное пятно с безупречной родословной, где царили только те, кто рождался с властью в крови. И всё же… этот ребенок появился на свет, словно немой укор, нарушив вековой порядок. Порш появился на свет в семье Китисават — клане, чьё имя веками наводило ужас на улицы Бангкока. Они правили тенями, держали город в железной хватке, но при этом сами находились под пятой Великой семьи Терапаньякул, возвышавшейся над ними, словно неприступная скала. Патчара Китисават, глава рода, даже в страшном сне не мог представить, что в его семье родится омега. Ведь их кровь, испокон веков текущая в жилах лишь альф и редких бет, была чиста от подобного «позора». Генетические тесты проводились из поколения в поколение, словно священный ритуал, подтверждая безупречность их доминантной линии. И вот — гром среди ясного неба. «Омега». Одно слово. Один диагноз. И рухнувший мир. Нампын, мать Порша, едва не лишилась рассудка, сжимая в дрожащих руках хрупкое тельце новорождённого. Её тёмные глаза, полные ужаса, то и дело скользили к мужу, застывшему в мёртвом молчании. Казалось, в тот миг из него вырвали саму душу — он стоял, будто тень, утратившая и цель, и надежду. Они не переставали любить своего ребёнка. Нет, в глубине сердца пламя материнской и отцовской нежности пылало даже ярче, отчаяннее. Но вместе с ним разгорался и всепоглощающий страх — ведь они знали, какая участь ждёт омегу в их мире. Каждая их мысль была проклятием и молитвой одновременно: «Как защитить его? Как уберечь?» Беда уже стучалась в их двери, и тихий плач младенца звучал как зловещее предзнаменование. Беда пришла, как всегда, под маской благоразумия — в лице дяди Корна, главы клана Терапаньякул. Холодный, расчетливый патриарх, чьи тонкие губы вечно складывались в улыбку, за которой скрывалась стальная хватка хищника. Новость о рождении омеги в семье Китисават достигла его ушей мгновенно — ведь в этом мире даже стены имели уши, преданные тем, кто платил щедрее. А у него были причины заинтересоваться. Всего два года назад судьба подарила ему наследника — доминантного альфу, кровь от крови, будущего повелителя их империи. И теперь сама жизнь подбрасывала ему идеальную возможность: связать два клана брачными узами, превратив слабость Китисават в свою силу. Ведь что может быть лучше, чем прибрать к рукам союзников, навсегда поставив их в зависимость? — Как трогательно, — пробормотал он, перебирая матовые чётки в пальцах. — Судьба сама протягивает нам нить… Осталось лишь затянуть петлю. Его взгляд, тёмный и непроницаемый, скользнул в сторону младенца на руках приемной сестры. Патчара почувствовал угрозу кожей — каждый нерв в его теле звенел тревогой. Он знал: Корн не просто так заинтересовался его сыном. В мире, где слабость приравнивалась к смертному греху, омега в семье Китисават был не просто изъяном — он становился разменной монетой. И тогда Патчара принял решение, на которое не каждый глава мафиозного клана осмелился бы: он увез семью подальше от Бангкока, от ядовитых шепотов и алчных взглядов. Под чужим именем, вдали от привычной роскоши и власти, он построил новую жизнь — скромную, но безопасную. В США он открыл сеть небольших, но уютных отелей, рассчитывая со временем превратить их в процветающий бизнес. Пять лет. Пять относительно спокойных лет, в течение которых Порш рос, окруженный любовью, вдали от жестоких законов их мира. Но судьба, казалось, лишь временно отвела от них свою тяжелую длань. Экономический кризис, череда неудачных решений — и бизнес рухнул, оставив после себя лишь долги и горькое послевкусие поражения. Возвращаться было унизительно. Возвращаться — опасно. Но выбора у них не оставалось. И вот они снова в Бангкоке. Город встретил их не радушно. Тени прошлого тут же начали шевелиться, будто почуяв свежую кровь. Корн протянул им руку помощи — кто, как не любимый брат, мог поддержать сестру в трудную минуту? С лицемерной нежностью в голосе и ядом в сердце он предоставил им роскошные апартаменты в самом престижном районе Бангкока. Будто бы заботливый родственник, он вновь ввел Патчару в мафиозные дела, щедро снабжая деньгами и связями. Нампын, измученная годами страха и неопределенности, позволила себе расслабиться. Может быть, она ошиблась? Может, брат действительно желал им добра? Ведь он так искренне улыбался, когда приглашал ее с Поршем в Главный дом — резиденцию Терапаньякулов, где царила показная роскошь и холодное величие. Там она снова встретила свою старую подругу — Мари, жену дяди Корна и мать Кхуна и Кинна. Их беседы за чашечками ароматного жасминового чая казались такими беззаботными, почти как в юности. Но за дорогими гобеленами и утонченными манерами скрывалась жестокая игра, в которой ее маленький Порш был всего лишь пешкой. А тем временем Кинн, средний сын Терапаньякулов, уже с интересом поглядывал на робкого омегу, в чьих глазах отражалась чистота, давно утраченная в их жестоком мире... С каждым годом Порш все больше привязывался к Кинну. Их странная дружба, словно тонкая нить, сплетала два мира — хрупкого омегу и юного доминантного альфу, чья натура уже начинала проявляться в дерзком блеске глаз и властных интонациях. Даже когда в семье Китисават родился Порче — младший брат Порша, — это не изменило его привязанности. Напротив, Кинн, словно ревнивый покровитель, лишь сильнее втягивал его в свою орбиту. Он, привыкший получать все без исключения, не собирался делить внимание Порша ни с кем. Особенно очаровывал Порша тот момент, когда Кинн брал в руки белую скрипку своей матери. Его длинные пальцы, обычно такие резкие и требовательные, становились удивительно нежными, извлекая из струн мелодии, от которых замирало сердце. Порш мог часами сидеть рядом, затаив дыхание, пока звуки музыки обволакивали их, создавая иллюзию уединенного мира, где не было ни кланов, ни предопределенных ролей — только они двое. Но иллюзии — опасная штука. Особенно в мире, где даже музыка может быть лишь ширмой для холодного расчета. С каждым годом ненависть Порша к собственному телу росла, как ядовитый плющ, опутывающий душу. В десять лет Кинн уже обладал рельефом начинающего воина - его плечи расширились, а руки обрели силу, достойную наследника клана Терапаньякул. Порш же оставался хрупким, с тонкими запястьями и изящными линиями, которые так ясно кричали о его природе. Тогда он объявил войну собственной физиологии. Тренировки стали его навязчивой идеей - он повторял упражнения телохранителей до изнеможения, сквозь боль и слёзы, пока мышцы не горели огнём, а дыхание не становилось прерывистым. Ночные пробежки, сотни отжиманий, изматывающие подтягивания - всё это превратилось в ежедневный ритуал самоистязания. И когда однажды утром он разглядел в зеркале первые намёки на рельефный пресс, его охватила истерическая радость. Он мог часами стоять перед зеркалом, проводя пальцами по выступившим мышцам, словно доказывая самому себе, что способен перебороть природу. В эти моменты он почти забывал, что под натянутой кожей и проступившими венами всё равно бьётся сердце омеги - слабого, несовершенного, презираемого. Но иллюзия силы была лучше, чем признание правды. Пусть весь мир видел в нём беспомощного омегу, в отражении он наконец-то видел воина. И тогда судьба нанесла новый удар. Коварный и беспощадный. Кинну исполнилось пятнадцать. Поршу тринадцать. Казалось, их дружба, такая хрупкая и при этом невероятно прочная, выдержит всё. Но дядя Корн решил иначе. Приказ прозвучал холодно и безапелляционно: средний сын клана Терапаньякул отправится учиться за границу. Ни обсуждений, ни возражений. Всего несколько дней на сборы, и Кинн должен был исчезнуть из жизни Порша на неопределённый срок. В аэропорту Порш рыдал, вцепившись в Кинна так, будто силой одной только хватки мог удержать его в этом мире. Его пальцы впивались в ткань пиджака, сминая дорогую материю, а слёзы текли ручьями по бледным щекам. Он не стыдился их, ему было все равно, кто увидит, кто услышит. Единственное, что имело значение, это то, что его солнце уезжает. А Кинн… Кинн стоял неподвижно. Он не плакал. Не дрожал. Даже голос его не дрогнул, когда он, обняв Порша в последний раз, прошептал: — Я вернусь. Всего два слова. Но в них была вся его уверенность, вся непоколебимость доминантного альфы. Он знал — это не конец. Просто пауза. И когда самолёт взмыл в небо, унося с собой часть его души, Порш всё ещё стоял на месте, ощущая, как пустота внутри растёт с каждой секундой. Но он верил. Верил, что Кинн сдержит слово. А пока… пока ему предстояло научиться жить без него. Месяцы разлуки превращались в годы, а некогда крепкая нить между ними истончалась, как дымка на ветру. Сначала были долгие звонки, где каждый пытался впихнуть в слова всю свою тоску. Потом короткие сообщения, сухие и деловитые. А потом... тишина. Последнее «Привет» в чате так и повисло неотвеченным, будто стертая память о том, что когда-то их миры были неразделимы. Когда Поршу исполнилось шестнадцать, Патчара принял решение, которое давно зрело в его душе. Он продал роскошные апартаменты, подаренные Корном. Этот дар всегда отдавался ядом, каждый квадратный метр напоминал о негласных обязательствах. Семья переехала на окраину, в тихий район, где мафиозные разборки казались чем-то далеким, почти нереальным. Здесь, в скромном доме с садом, где по утрам пели птицы, рос их второй омега — Порче. Хрупкий, как первый подснежник, и такой же беззащитный перед жестокостью этого мира. Патчара сжимал кулаки, глядя, как сын играет на лужайке. Он поклялся, что этот ребенок никогда не узнает того страха, который довелось пережить Поршу. Нампын украдкой вытирала слезы, разбирая коробки. Она знала, что это бегство. Но иногда только бегство дает шанс на спасение. А в бывшем их доме, где теперь поселились чужие люди, навсегда осталась частица их прошлой жизни. Как засохший цветок между страниц старой книги. И где-то там, за океаном, Кинн, получивший известие об их переезде, раздробил телефон о стену. Потому что некоторые потери осознаются только тогда, когда уже ничего нельзя вернуть. Восемнадцатилетие Порша решено было отмечать с показной роскошью в Главном доме Терапаньякулов. Патчара согласился на это, стиснув зубы до боли. Каждый мускул в его теле протестовал против возвращения в логово клана, который однажды уже сыграл с ними злую шутку. Но отказаться было нельзя: Корн лично настоял, и в их мире это значило больше, чем любое формальное приглашение. Бальный зал сверкал хрусталем и золотом, гости смеялись под тихую музыку, а шампанское лилось рекой. Но Порш, облаченный в строгий смокинг, чувствовал себя чужим на этом празднике. Он стоял у высокого окна, пальцы нервно перебирали край бокала, а взгляд то и дело скользил к массивным дверям. Он ждал только одного человека. Кинна. Того самого мальчика, чей смех когда-то наполнял его мир смыслом. Того, кто обещал вернуться. И исчез на долгие годы. Где-то за спиной шептались гости, чокались бокалами, обсуждая политику и деньги. Но Порш не слышал ничего, кроме собственного сердца, стучавшего в такт старой мелодии. Той самой, что Кинн когда-то играл на белой скрипке. И когда двери наконец распахнулись, он обернулся так резко, что едва не уронил бокал. Но это был не Кинн. Всего лишь очередной гость, чье лицо тут же слилось с толпой. Порш закрыл глаза, сжав веки так сильно, что в висках застучало. «Где ты?» А где-то в другом конце города, в затемненном лимузине, Кинн закуривал сигарету, глядя в ночное окно. Он знал о вечеринке. И сознательно не приехал.

***

Порш вырвался из душного марева фальшивых улыбок и притворных тостов, шагнув в прохладную ночь. Сад Главного дома, некогда казавшийся ему волшебным, теперь дышал тихой грустью. Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался у пруда, где лунная дорожка дрожала на чёрной воде. Схватив первый попавшийся камень, он швырнул его в воду. Так резко, что по поверхности побежали сердитые круги. Вопрос, который он не смел задать вслух, сжигал его изнутри. Он рухнул на траву, уткнувшись лицом в колени, пальцы впились в волосы. И тогда раздался шелест. Тихий, но чёткий, как змеиный след на песке. Порш не поднял головы, но почувствовал, как кто-то опустился рядом. — Вечеринка не по вкусу? Голос был низким, чуть хрипловатым, но в нём не было насмешки. Только... понимание? Порш медленно выпрямился. Рядом сидел Вегас. Тот самый мальчик, которого он мельком видел годы назад в аэропорту. Стоящий в тени своего отца, Кана, брата Корна и главы Второй семьи. Те, кто занимался самой грязной работой в империи Терапаньякулов. Те, кого боялись даже телохранители. Но хрупкий подросток исчез. Перед Поршем был мужчина. Высокий, с чёрными, как смоль, волосами, падающими на острые скулы. Его нос с горбинкой придавал лицу хищную выразительность, а в тёмных глазах читалась странная смесь любопытства и... жалости? Он смотрел на Порша так, будто видел его насквозь. — Ты ждал его, да? — Вегас кивнул в сторону особняка, где гремела музыка. Порш сжал кулаки. — Не твоё дело. Вегас усмехнулся, доставая сигарету. — Ошибаешься. Кинн — мой кузен. А ты... — его взгляд скользнул по Поршу, — Ты всё ещё веришь в сказки. Он закурил, выпуская дым клубами в ночь. А Порш вдруг понял: этот человек знает то, о чём он даже не смеет думать. И это страшило. Вегас выдохнул дым колечками, наблюдая, как они растворяются в ночном воздухе. Его губы искривились в язвительной усмешке. — Он в городе. Прямо сейчас, наверное, сидит в нашем казино, у бара, — его пальцы небрежно обхватили воображаемый бокал. — Заливает в себя виски за виски, курит, как паровоз, и делает вид, что не получает твои жалкие сообщения. Порш почувствовал, как в висках застучала кровь. — Ты лжешь,— прошептал он, но в голосе уже дрожала неуверенность. Вегас рассмеялся. Низко, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули. — О, милый омега...— он наклонился ближе, и Порш уловил запах табака и дорогого парфюма с горьковатыми нотками. — Мой кузен трусливый щенок. Вместо того чтобы приехать и сказать тебе правду в лицо, он прячется за стаканом, как последний мальчишка. Смешно, не правда ли? Его пальцы неожиданно сжали запястье Порша — жестко, но не больно. — Но знаешь, что действительно забавно?— Вегас притянул его ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты до сих пор веришь, что он когда-нибудь посмотрит на тебя как на равного. Как будто доминантный альфа способен полюбить свою игрушку. Порш резко дернулся, но хватка лишь усилилась. — Я не... — Не его? — Вегас перебил, скользнув взглядом по его дрожащим губам. — Тогда почему ты здесь один, а он там с бутылкой и чужими губами? Он отпустил Порша так же внезапно, как и схватил, вставая и затягиваясь сигаретой. — Беги к нему, если хочешь. Убедись сам. Но помни... — он оглянулся через плечо, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Двери Второй семьи всегда открыты для тех, кто устал быть чьей-то второстепенной тенью. С этими словами он растворился в темноте, оставив Порша с разрывающимся от боли сердцем. Дни сливались в монотонную череду пустых часов. Порш не выходил из комнаты. Лишь лежал, уставившись в потолок, механически перелистывая учебники, которые больше не вызывали в нём ни интереса, ни даже раздражения. Еду он принимал молча, почти не притрагиваясь к ней, а сон стал единственным убежищем, где не было ни боли, ни предательства. Нампын наблюдала за ним с тихим ужасом. Её мальчик, всегда такой живой, упрямый, пылающий внутренним огнём, теперь напоминал угасающий уголёк. Она сидела у его кровати по ночам, гладила волосы, шептала слова утешения, которые, казалось, не достигали его сознания. Но настоящий кошмар начался, когда организм Порша, долгое время дававший сбои, наконец заявил о себе в полную силу. Течка. Первая, жестокая, не оставляющая права на слабость. Дом мгновенно превратился в крепость. Телохранителей отправили прочь, прислуге объявили внеплановый отпуск. Даже Патчара, обычно такой властный и непреклонный, теперь метался между кабинетом и спальней сына, беспомощный перед природой, против которой не было оружия. В гостевом доме поселились врачи — они приходили с уколами, препаратами, пытаясь хоть как-то облегчить состояние Порша. Но лекарства лишь притупляли боль, не в силах поганить жар, разливающийся по венам. И только Нампын оставалась рядом. Она протирала его лоб влажными полотенцами, пела колыбельные, которые когда-то успокаивали его в детстве, сжимала его руку, когда тело содрогалось от новых спазмов. — Мама...— голос был хриплым, чужим. — Это когда-нибудь... кончится? Она не ответила. Просто прижала его к себе, как в те дни, когда он был маленьким и верил, что её объятия могут защитить от всего на свете. За окном бушевала гроза. Капли дождя стучали в стёкла, словно пытались достучаться до того, кто уже не верил в спасение. В редкие минуты, когда боль отступала, а жар превращался в назойливый, но терпимый зуд, Порш оставался наедине со своими мыслями. И тогда перед глазами, будто навязчивый кинокадр, возникал он — Кинн. Не тот мальчик, с которым он когда-то делил детские секреты, а взрослый, уверенный в себе мужчина, каким его показывали в новостях. «Самый молодой инвестор года. Благотворитель. Визионер.» Эти слова звучали в голове Порша, как насмешка. Он видел, как Кинн, облаченный в безупречный костюм, пожимал руки политикам, как улыбался детям на фоне новенькой больницы где-то в Африке. Он строил свою империю. Не просто продолжая дело клана, а возводя его на новый уровень. И делал это там, далеко, где имя Порша ничего не значило. Пальцы Порша лихорадочно листали фотографии на экране телефона. Вот Кинн на благотворительном гала. Вот на встрече с инвесторами. Вот в аэропорту, с холодным, отстраненным взглядом. С каждым новым снимком жар внизу живота разгорался сильнее, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Порш кусал губу до крови, пытаясь заглушить стыд, смешанный с неконтролируемым желанием. Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что даже сейчас, когда Кинн вычеркнул парня из своей жизни, его тело предательски реагировало на каждый его образ. — Прекрати… — шептал он, зажмуриваясь. Но руки уже сами тянулись вниз, а в голове звучал тот голос — низкий, насмешливый, который когда-то шептал ему: «Я вернусь». Ложь. Всё это была ложь. А он… Он всё ещё не мог успокоиться. И когда волна течки накрывала его с новой силой, Порш сдавленно рычал в подушку, проклиная и себя, и Кинна, и этот мир, где омега всегда оставался лишь тенью чьей-то великой судьбы. Когда течка наконец отпустила, оставив после себя лишь измождённое тело и горький привкус стыда, Порш лежал, уставившись в потолок, и думал, что теперь всё кончено. Но судьба, казалось, решила подкинуть ему ещё один сюрприз. Первым гостем, переступившим порог дома после долгой изоляции, стал Вегас. Он стоял в дверях, залитый мягким утренним светом, с непринуждённой ухмылкой и пакетом в руках. — Выглядишь ужасно, — констатировал он, не здороваясь. Порш, обычно такой вспыльчивый, даже не нашёлся, что ответить. Он просто устал. Устал настолько, что даже вид Вегаса — этого вечного провокатора, человека, чьё имя в их кругах произносили шёпотом, не вызвал в нём ни раздражения, ни страха. — Привёз тебе сладостей, — Вегас потряс пакетом, откуда донёсся знакомый сладковатый аромат. — Твои любимые. Хотя, судя по виду, ты давно ничего не ел. Порш молчал. — Ну ладно, — Вегас вздохнул, бросая пакет на стол. — Тогда просто прогуляемся. Твой сад, кстати, не так уж плох. И странное дело. Порш согласился. Не потому, что хотел компании. Не потому, что испытывал к Вегасу хоть каплю доверия. А просто потому, что сил сопротивляться больше не было. Они вышли в сад, где воздух был напоён запахом свежей зелени и цветущих деревьев. Вегас шёл рядом, не торопясь, его чёрные волосы слегка колыхались на ветру. — Знаешь, а ты неплохо держался, — неожиданно сказал он. — Для омеги, конечно. Порш вздрогнул, но Вегас лишь усмехнулся. — Расслабься. Я не Кинн. Мне не нужно твоё восхищение. И в этих словах было что-то такое… искреннее. Порш посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. И впервые за долгое время почувствовал, что дышать стало чуть легче. Может быть, не все альфы были одинаковыми. Может быть, среди них попадались и те, кто не считал омег игрушками. Но это была опасная мысль. Очень опасная.

***

Две недели. Вегас появлялся регулярно. Не слишком навязчиво, но и не давая забыть о своём существовании. Он приходил без предупреждения, всегда с чем-то в руках: то с редкой книгой, которую Порш когда-то обмолвился, что хотел бы прочесть, то с новым сортом чая, то просто с дерзкой шуткой, вырывавшей у Порша невольную улыбку. И что самое странное. Порш начал ждать этих визитов. Сначала он злился на себя за это. Ведь Вегас был Терапаньякулом, пусть и из Второй семьи. Ведь он, несмотря на всю свою показную простоту, оставался хищником, альфой до кончиков пальцев. Но... Но когда Вегас сидел рядом, развалившись в кресле и обсуждая последние клановые сплетни, Порш чувствовал себя... собой. Не омегой, не позором семьи, не разменной монетой — просто Поршем. — Ты слишком много думаешь, — как-то сказал Вегас, наблюдая, как Порш нервно теребит край рукава. — Это вредно. — А что мне делать?— Порш не узнал собственный голос — такой усталый, такой... потерянный. Вегас наклонился вперед, его глаза сверкнули чем-то опасным и заманчивым одновременно. — Жить. Дышать. Ненавидеть. Хотеть, — Он сделал паузу. — Просто перестань ждать того, кто никогда не придёт. И Порш понял, что говорит не только о Кинне. С каждым днём их разговоры становились всё откровеннее. Вегас, обычно такой скрытный, начал понемногу приоткрывать завесу над своей жизнью. Рассказывал о делах Второй семьи, о сложных отношениях с отцом, о том, как ненавидит лицемерие Главного дома. А Порш... Порш начал доверять. И это было страшнее любой течки. Потому что если Кинн разбил ему сердце, то Вегас... Вегас мог разрушить всё, во что он ещё верил. Но когда в очередной раз раздался стук в дверь, Порш всё равно пошёл открывать. Тот день начался как обычно — солнце, пробивающееся сквозь листву, ленивое жужжание пчел и сладковатый аромат цветущего жасмина. Но когда на пороге появился Вегас, Порш почувствовал, как что-то внутри него замерло. Он был одет безупречно. Строгий черный костюм, подчеркивающий мощь его плеч, белоснежная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, чтобы обнажить сильную шею. Даже волосы, обычно слегка растрепанные, сегодня были уложены с безукоризненной точностью. От него пахло дорогим древесным парфюмом и едва уловимым запахом сигаретного дыма. Будто он действительно приехал прямо с важного совещания. — Ты сегодня... другой, — не удержался Порш, ощущая, как учащается его пульс. Вегас лишь усмехнулся, блеснув острым клыком: — А ты, как всегда, наблюдательный. Они направились в сад, к той самой каменной лавке под старым баньяном, которая стала их любимым местом. Вегас шел не спеша, его пальцы нервно постукивали по бедру, выдавая необычное для него волнение. Когда они сели, наступила странная пауза. Вегас задумчиво смотрел вдаль, а Порш украдкой изучал его профиль. Резкие скулы, гордый изгиб носа, губы, которые сейчас были слегка сжаты, будто он что-то обдумывал. И вдруг Вегас повернулся к нему, и в его глазах Порш увидел что-то новое. Какую-то решимость, смешанную с редкой для него неуверенностью. — Я подумал... — голос Вегаса звучал непривычно тихо, почти нежно. Он замер на секунду, затем медленно полез во внутренний карман пиджака. — Что у тебя должно быть что-то от семьи. На его ладони лежал браслет. Изящный золотой ободок, украшенный бриллиантами, с выгравированным фамильным гербом Терапаньякулов. Тот самый, который носили только члены главной ветви клана, только в виде печаток на пальцах. Порш замер, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. — Это... — Твой, — перебил Вегас, и в его голосе прозвучала та самая стальная нотка, которая не терпела возражений. Но в следующий момент его пальцы неожиданно мягко обхватили запястье Порша, и он начал застегивать браслет с почти невероятной для такого большого человека аккуратностью. — Теперь ты под нашей защитой. Официально. Когда холодный металл коснулся кожи, Порш почувствовал странное тепло, разливающееся по всему телу. Он поднял глаза и увидел, как Вегас смотрит на него. Не как на слабого омегу, не как на игрушку или развлечение, а как на... — Ты что, объявил меня частью своей семьи?— прошептал Порш, все еще не веря происходящему. Вегас рассмеялся, но в его смехе не было привычной язвительности — только какая-то новая, незнакомая теплота. — Нет, Порш Китисават. Я объявил тебя своим. Тени вечера уже сгущались, окрашивая сад в сиреневые тона, когда они подошли к черному лимузину. Воздух между ними вибрировал от невысказанного напряжения. Тяжелого, сладкого, невыносимого. Порш чувствовал, как браслет на запястье будто жжет кожу. Он видел, как Вегас оборачивается, чтобы сказать что-то еще — наверное, очередную язвительную шутку, но... Но что-то внутри него сорвалось с цепи. Он резко шагнул вперед, вцепился пальцами в безупречный воротник Вегаса и притянул его к себе, прежде чем разум успел остановить тело. Их губы столкнулись в поцелуе. Неловком, яростном, полном всей той боли, одиночества и жажды, что копились годами. На мгновение мир остановился. А потом Вегас ответил. Грубо. Жестоко. Идеально. Он развернул Порша и прижал к холодному металлу машины, своим телом заслонив от всего мира. Его большие ладони впились в хрупкие бедра омеги, пальцы оставляли синяки, которые завтра будут напоминать об этом моменте. — Наконец-то, — рыкнул Вегас прямо в губы, прежде чем снова захватить их в жадный поцелуй. Где-то вдалеке упал цветок жасмина. Где-то в США Кинн вдруг замер, почувствовав непонятный укол в груди. А здесь, сейчас, между телом и холодным металлом, Порш впервые за долгие годы чувствовал, что он жив. По-настоящему жив. И когда Вегас оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза горели тем самым опасным огнем, который обещал: Это только начало. Конечно же, в семье это никто не оценил. Поздний ужин проходил в тягостной тишине. Ложка Порша бесцельно водила по тарелке, когда Нампын внезапно замерла, ее взгляд приковался к золотому блику на его запястье. — Это привез Вегас? — ее голос прозвучал слишком ровно, словно сквозь стиснутые зубы. Порш машинально прикрыл браслет рукавом, но было поздно. Фамильный герб Терапаньякулов уже бросил алый отблеск на белоснежную скатерть. — Он просто... — Я знаю, что значит этот символ, — перебила мать, поставив стакан с такой силой, что хрусталь звонко запел. Ее глаза, обычно такие теплые, стали холодными, как лезвие. — Ты понимаешь, что теперь ты... Она не договорила, лишь резко встала, опрокинув стул. За ее спиной в дверном проеме уже стоял Патчара, его лицо было каменным. — Они поставили на тебя клеймо, — прошипел отец, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Как на скотину на аукционе. Порш почувствовал, как браслет вдруг стал невыносимо тяжелым. Но самое страшное было в глазах матери — в этой немой мольбе, которая кричала: «Сними это. Пожалуйста». А он... Он лишь молча натянул рукав еще ниже, чувствуя, как золото жжет кожу. Дом замер в ледяном молчании. Даже слуги перешептывались украдкой, бросая на Порша странные взгляды. Смесь жалости и страха. Мать не поднимала на него глаз за ужином, отец демонстративно уехал на закате, хлопнув дверью так, что дрожали стекла. Только Порче, его младший брат, по-прежнему смотрел на него теми же доверчивыми глазами. И когда глубокая ночь накрыла особняк черным покрывалом, дверь в спальню Порша тихо скрипнула. — Гхм... Можно? — тонкий голосок прозвучал неуверенно. Порш, сидевший у окна с томиком стихов, он перечитывал одну и ту же страницу уже час, обернулся. В дверях стоял Порче. В пижаме с космическими кораблями, с плюшевым медвежонком под мышкой. — Тебе не спится? — спросил Порш, откладывая книгу. Порче молча подошёл и уткнулся лицом в его плечо. Пахло детским шампунем и чем-то беззащитно-родным. — Они все дураки, — буркнул он вдруг, цепляясь пальцами за рубашку брата. — Ты же всё равно лучший. Порш почувствовал, как в горле встает ком. Он обнял брата, пряча лицо в его мягких волосах. — Полежишь со мной? — попросил он, и голос дал предательскую трещину. Порче лишь кивнул и забрался под одеяло, прижавшись к нему всем телом, как когда-то в детстве, после плохих снов. И они уснули так вместе. Утро началось с тихого стука в дверь. Нампын вошла, неся поднос с завтраком — ароматный жасминовый чай, теплые рисовые лепешки и свежие фрукты, нарезанные идеальными дольками. Все, как он любил. Она поставила поднос на прикроватную тумбу и вдруг, без слов, притянула его к себе. Ее пальцы вцепились в его плечи так крепко, что аж заболело, а в волосах Порша стало влажно от ее слез. — Я безумно боюсь за тебя, — прошептала она, и голос ее дрожал, как тростинка на ветру. — Ты всегда будешь моим слабеньким сыночком... Порш замер, чувствуя, как ее сердце колотится где-то под ребрами. Часто-часто, как у напуганной птицы. — Мама... — Нет, послушай, — она отстранилась, взяла его лицо в ладони. Ее глаза были красными, но взгляд твердым. — Вторая семья... Они не просто опасны, Порш. Они другая порода. Ты знаешь, что делал Кан? Что делает Вегас? Ее пальцы дрогнули на его щеках. — Отец... Мы оба... Мы не хотим, чтобы ты стал еще одной жертвой в их играх. Порш посмотрел на браслет. Золотой, холодный, такой чужой на его запястье. — А если это мой выбор? — спросил он тихо. Нампын закрыла глаза, будто от боли. — Тогда... Тогда я буду молиться, — прошептала она. — Чтобы ты хотя бы остался жив. И вышла, оставив после себя запах жасмина и горечь невысказанного. А Порш сидел, сжимая браслет, и думал о том, что иногда любовь — это тоже форма плена. Чёрный лимузин с тонированными стёклами уже ждал у ворот, когда Порш вышел с потерянным выражением лица. Вегас, прислонившись к машине, курил, задумчиво наблюдая, как дым растворяется в холодном утреннем воздухе. — Ну что, герой?— он бросил окурок под ноги и раздавил его каблуком, не отрывая от Порша тяжёлого взгляда. — Выслушал очередную лекцию о том, как я тебя погублю? Порш не ответил. Просто сел в машину, стиснув зубы до боли. Дорога пролетела в напряжённом молчании. Вегас не пытался заговорить, лишь иногда бросал на него взгляды, в которых читалось что-то между раздражением и... пониманием? Конюшня встретила их тишиной и запахом сена. Здесь, за городом, осень раскрасила деревья в багрянец, а земля хрустела под ногами первым инеем. Двое конюхов уже выводили лошадей — вороного жеребца с горящими глазами и стройную гнедую кобылу. — Выбирай, — Вегас кивнул в их сторону, натягивая перчатки. Порш провёл ладонью по шее гнедой, чувствуя, как дрожит её тёплая кожа под пальцами. — Боишься?— Вегас уже сидел в седле, сверху вниз глядя на него. Вместо ответа Порш вскочил на лошадь одним движением. — Хуже отца уже не будет, — буркнул он, и впервые за день в его голосе прозвучал вызов. Вегас рассмеялся. Низко, глухо, как будто оценивая эту дерзость. И они понеслись. Сквозь лес, сквозь ветер, сквозь боль и злость, оставляя позади всё: страхи, запреты, старые обиды. Лес сомкнулся за ними, как живая стена, скрыв от мира всё. И прошлое, и будущее. Только здесь и сейчас: хруст веток под копытами, пар, вырывающийся из ноздрей разгоряченных лошадей, да далекий крик зимородка над водой. Вегас соскочил с седла первым, его сапоги глухо стукнули о прибрежную гальку. Без оглядки он пошел вдоль кромки воды, где осенние листья, словно янтарные кораблики, кружились на зеркальной глади. Порш остался стоять с поводьями в руках, наблюдая, как широкие плечи Вегаса резко очерчены на фоне блеклого неба. Казалось, даже природа затаила дыхание. Ни ветерка, ни шепота листвы. Только тяжелое молчание, натянутое, как тетива. — Боишься остаться со мной наедине? — голос Вегаса донесся со стороны озера, отразившись эхом от скал. Порш вздрогнул. Пальцы сами разжали поводья, выпуская лошадей на волю. — С тобой?— он заставил себя рассмеяться, но шаги к воде дались ему дорогой ценой. Каждый камешек под ногами будто обжигал даже через подошву. — Я пережил течку без подавителей. Ты думаешь, ты страшнее? Вегас обернулся. В его глазах не привычная насмешка, а что-то новое, опасное и манящее одновременно. — Порш...— он медленно снял перчатки, пальцы скользнули по холодному металлу запоясного ножа. — Ты даже не представляешь, на что способен альфа, когда действительно хочет. Озеро вдруг почернело, отразив надвигающиеся тучи. Где-то в глубине леса завыл ветер, но ни один из них не дрогнул. — Тогда возьми меня, — четко без колебаний произнес Китисават. Тишина повисла между ними, густая и звенящая, будто перед грозой. Даже озеро замерло, перестав шелестеть у берега. Порш стоял, сжав кулаки, чувствуя, как собственный пульс бьётся в висках — ровно, гулко, как барабанная дробь перед казнью. Он видел, как зрачки Вегаса резко сузились, как напряглись мышцы на его скулах, будто он сдерживал что-то дикое, первобытное. — Что? — голос Вегаса прозвучал неестественно тихо, но в этом шёпоте слышалось рычание. Порш сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Пока не оказался так близко, что чувствовал жар, исходящий от тела альфы, смешанный с запахом кожи, конского пота и чего-то неуловимо опасного. — Ты слышал меня, Терапаньякул, — он поднял подбородок, бросая вызов. — Возьми. Если осмелишься. Последняя фраза ещё висела в воздухе, когда Вегас двинулся. Он набросился как хищник. Без предупреждения, без нежностей. Его ладони впились в бёдра Порша, поднимая его в воздух с такой лёгкостью, будто тот весил ничего. Спина омеги больно ударилась о ствол сосны, кора впилась в кожу сквозь тонкую ткань рубашки. — Ты сам напросился, — прошипел Вегас, прижимаясь всем телом, чтобы Порш почувствовал все. — И теперь я не остановлюсь. Понял? Никаких «нет», никаких «стой». Ты мой. Его зубы впились в шею, чуть выше воротника, оставляя метку, которая завтра посинеет. Порш застонал, вцепившись пальцами в его волосы. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Где-то вдали сорвалась с ветки испуганная птица. Но здесь, сейчас, под тёмным осенним небом, два мира рухнули и смешались воедино. И никто — ни Кинн, ни родители, ни весь их проклятый клан — уже не мог это изменить.

***

Полгода. Шесть месяцев, за которые мир перевернулся с ног на голову. И вот Вегас стоял на пороге особняка Китисаватов. Не как гость, не как союзник, а как проситель. Его обычно безупречный вид был сегодня нарочито скромен: тёмный традиционный костюм без намёка на роскошь, волосы, собранные в строгий хвост, даже любимые кольца сняты. Патчара сидел в кабинете, как король на троне, его пальцы барабанили по резным подлокотникам. — Зачем пришёл, Терапаньякул?— голос главы семьи прозвучал холоднее зимнего ветра. Вегас не ответил сразу. Медленно, с непривычной для него почтительностью, он опустился на колени перед Патчарой, склонив голову. — Я пришёл просить, — его голос, всегда такой уверенный, теперь звучал непривычно тихо. — Просить руки вашего сына. Тишина повисла густая, как смог. Где-то за дверью упала ваза. Должно быть, Нампын подслушивала. Патчара медленно поднялся, его тень накрыла Вегаса, как саван. — Ты осознаёшь, что предлагаешь? — он говорил сквозь зубы. — Мой сын... — Ваш сын, — перебил Вегас, впервые подняв глаза, — самый сильный человек, которого я знаю. И если вы дадите мне честь, я проведу остаток жизни, доказывая, что достоин его. Во взгляде не было привычной насмешки, только странная, почти чужая серьёзность. Порш, спрятавшийся за дверью, вцепился в косяк так, что пальцы побелели. А Вегас... Вегас достал нож. Тот самый, с гербом Второй семьи, и положил его к ногам Патчары. — Моя жизнь в ваших руках. И в этот момент даже железный Патчара дрогнул. Потому что в их мире это значило больше, чем любые клятвы. Воздух в кабинете застыл, словно перед ударом тайфуна. Патчара медленно наклонился, его пальцы сомкнулись на рукояти ножа с холодной точностью хирурга. В глазах Вегаса ни тени страха, только непоколебимая решимость, когда лезвие блеснуло в полумраке. Один резкий взмах, и алая черта расцвела на ладони альфы. Вегас даже не моргнул, лишь стиснул зубы, когда капли крови упали на персидский ковёр, впитываясь в вековые узоры. Но Патчара не остановился. Лезвие сверкнуло снова. Теперь над его собственной ладонью. Губы сжались в тонкую нить, когда он протянул руку, обнажая свежую рану. — Кровь за кровь, — прошипел он, сжимая окровавленную ладонь Вегаса с такой силой, что кости хрустнули. — Но если твоё слово окажется ложью... — То моя жизнь — ваша, — завершил Вегас, не отводя взгляда. Их смешавшаяся кровь капала на пол, как печать рока. За спиной Порша раздалось сдавленное рыдание. Нампын, всегда такая сдержанная, закрыла лицо руками, но слёзы текли сквозь пальцы, оставляя мокрые следы на шёлковом платье. Порш стоял, ощущая, как земля уходит из-под ног. Этот ритуал древний, как сами кланы, не оставлял пути назад. Клятва на крови связывала крепче любых брачных уз. Вегас поднялся, окровавленная рука прижата к груди. В его глазах горело что-то дикое, триумфальное, когда он протянул вторую ладонь Поршу, стоящему за дверью. — Твой ход, омега. Шаги Порша по дубовому полу прозвучали как удары сердца. Тяжелые, мерные, неотвратимые. Он подошел к ножу, лежавшему между отцом и Вегасом, и поднял его, ощущая холод металла на ладони. Лезвие сверкнуло в полумраке кабинета, когда Порш без колебаний провел им по второй ладони Вегаса. Глубже, чем нужно, так, чтобы кровь хлынула сразу, алыми каплями падая на ковер. Вегас не издал ни звука. Только губы его плотно сжались, а в глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное. Гордость и одобрение. Патчара наблюдал за этим, скрестив руки на груди. Когда капли крови Вегаса смешались с уже застывавшими следами их первой клятвы, он хмыкнул. Коротко, почти одобрительно. — Стойкий, — процедил он, глядя на Вегаса. — Как и положено мужу моего сына. Затем Патчара шагнул вперед и взял обе окровавленные ладони Вегаса в свои. Их кровь — отца и жениха — смешалась теперь навсегда, проникнув в линии судьбы, врезавшись в кожу, как клятва, которую нельзя разорвать. — Я даю свое согласие на ваш брак. Голос Патчары прозвучал громко, как приговор. Нампын за спиной Порша всхлипнула, но уже не от горя, а от осознания, что все кончено. Что ее мальчик теперь принадлежит не только ей. Порш смотрел на Вегаса. На его окровавленные ладони, на его горящие глаза, на его губы, сжатые в усмешке, которая обещала: «Теперь ты мой. Навсегда.» И где-то за окном, вдали от этого кабинета, где только что решились судьбы, ветер сорвал с деревьев последние осенние листья. Зима приближалась. Но для Порша и Вегаса она уже наступила.

***

Комната тонула в мягком свете настольной лампы, отбрасывающей дрожащие тени на стены. Порш, стиснув зубы, туго затягивал бинт вокруг ладони Вегаса, который развалился на его кровати с видом крайне довольного кота. — Ты совсем с ума сошел? — шипел Порш, завязывая узел с такой силой, что Вегас наконец-то моргнул. — Клятва на крови? Ты вообще представляешь, что теперь будет, если... — Если я тебя брошу? — Вегас перебил его, внезапно приподнявшись на локтях. Его глаза, обычно такие насмешливые, стали серьезными. — Тогда твой отец имеет полное право перерезать мне горло. И знаешь что? Он резко притянул Порша за руку, заставив того потерять равновесие и грузно плюхнуться к нему на колени. — Я бы сам протянул ему нож,— прошептал Вегас, прижимая лоб ко лбу Порша. Его дыхание обжигало губы. — Потому что ты моя последняя клятва. Понимаешь? Порш замер, чувствуя, как бешено колотится сердце. Его или Вегаса, он уже не мог различить. — Ты... — Я, — перебил Вегас и замолчал, потому что больше не нужны были слова. А за окном начал падать первый снег — тихий, чистый, словно новая страница.

***

Кабинет Корна Терапаньякула был погружён в зловещую тишину, нарушаемую лишь тиканьем старинных часов. Кинн вошёл, едва сдерживая раздражение. Его пальцы всё ещё пахли порохом и чужим потом после убедительных переговоров в Шанхае. — Вызывал? — бросил он, сбрасывая окровавленные перчатки на кожаный диван. Корн медленно повернулся от окна. В его руке дымился бокал бурбона, но глаза были холоднее арктического льда. — Вторая семья, — произнёс он, словно выплёвывая яд. — Клятва на крови. Я видел ладонь Патчары на совете старейшин. Конверт с фамильной печатью скользнул по полированному столу, остановившись перед Кинном. Всё его тело вдруг стало ледяным. Пальцы, привыкшие не дрожать даже при виде расчленённых тел, предательски дёрнулись, вскрывая конверт. «Господин и господин Терапаньякулы...» Где-то в груди что-то треснуло. — Порш... согласился? — собственный голос звучал чужим, будто доносился из-под толщи воды. Раздался оглушительный удар. Кан, до этого молчавший в тени, в ярости врезал кулаком в книжный шкаф. — Да, чёрт возьми!— его голос взорвался, как граната. — Вегас обручился с Китисаватом! Кинн не слышал больше ничего. Только белый шум в ушах. Только образ тех глаз. Таких тёплых когда-то, таких преданных... Теперь они смотрели на другого. И мир, выстроенный годами, рухнул в одно мгновение. А Корн, наблюдая за сыном, медленно допивал бурбон. — Ты опоздал, — произнёс он мягко, почти жалеюще. — На целых пять лет. И в этой фразе был приговор. Окончательный. Без права на апелляцию. Кинн вскинул голову, глаза его горели диким, животным светом. Пальцы впились в собственные волосы так, что кожа на лбу натянулась, обнажая вены у висков. — Я не собирался делать его своей собственностью!— его голос сорвался на хриплый рёв, эхом отразившись от стен кабинета. — Он человек, блядь! Живой человек! Я не хотел запирать его в золотой клетке, как ты маму! Воздух зарядился электричеством. Корн замер, бокал в руке вдруг треснул под давлением пальцев. — Зато теперь,— он говорил медленно, подчёркивая каждое слово, — у Кана есть вся семья Китисават в кармане. У Вегаса Порш. А у тебя? — Корн сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Пыльные воспоминания о детских играх. Кинн дёрнулся вперёд, но вовремя остановился. Его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. — Порш, — Корн смачно произнёс имя, будто пробуя на вкус, — золотая жила Китисаватов, их первичный омега-наследник, теперь принадлежит Второй семье. Не нам.— Он резко швырнул осколки бокала в камин. —Ты профукал не просто парня, сынок. Ты проиграл войну, даже не начав сражаться. Наступила мёртвая тишина. Кинн стоял, сжав кулаки, и вдруг осознал страшную правду: Отец никогда не видел в Порше человека. Только разменную монету. И теперь, когда монета ушла к врагу, он смотрел на сына с тем же презрением, с каким банкир смотрит на банкрота. — Вон из моего кабинета, — Корн повернулся к окну, демонстративно вытирая руки салфеткой. — Ты мне больше не интересен. И Кинн ушёл. Не хлопнув дверью. Не бросив последний взгляд. Потому что всё, что было ему дорого, осталось в прошлом. Вместе с мальчиком, который когда-то верил его обещаниям.

***

Свадьбу решили играть с огромным размахом. Кан и Патчара не поскупились на празднование, позвав всех влиятельных гостей из обеих семей. Даже Корн, скрепя сердце, выделил средства и разрешил провести торжество в загородной резиденции Главной семьи. В огромном зале с хрустальными люстрами уже царило веселье. Кхун с шумной компанией телохранителей распивал элитный виски в углу, его громкий смех периодически разносился по помещению. Ким, как тень, крутился вокруг Порче, отгоняя от младшего Китисавата любопытных гостей своими колкими замечаниями. А Порш... Порш стоял перед высоким зеркалом в отдельной комнате, его пальцы предательски дрожали, никак не попадая в петлю на вороте рубашки. Прозвучал тихий стук в дверь. — Можно? — Нампын вошла без ожидания ответа, её шёлковое платье шуршало при каждом шаге. Она молча подошла и ловкими движениями застегнула злополучную пуговицу. — Переживаешь? — спросила она, поправляя складки на его плечах. Порш посмотрел на их отражение — мать, такая хрупкая рядом с ним, и всё же... — Я не знаю, — честно признался он, сжимая ладони, чтобы скрыть дрожь. — Это же Вегас. Мы... Нампын положила маленькие ладони на его сжатые кулаки. — Ты всегда был сильнее, чем думаешь, — прошептала она. — И какой бы путь ты ни выбрал сегодня... Громкий стук в дверь прервал её. — Пора, — раздался низкий голос отца за дверью. Нампын быстро провела ладонью по его щеке, смахивая несуществующую пылинку. — Иди. Твой жених ждёт. Порш глубоко вдохнул, в последний раз взглянул в зеркало — на человека в белоснежном костюме с золотым гербом Терапаньякулов на груди — и шагнул к двери. Это была не просто свадьба. Это был ритуал. Священный, древний, пропитанный кровью и традициями их мира. Вместо священника у алтаря стояли старейшины кланов — их морщинистые руки держали не Библию, а кинжалы с выгравированными фамильными гербами. Вместо привычных клятв звучали обеты, написанные не на бумаге, а в памяти поколений. Порш стоял под аркой из белых орхидей, его пальцы сжимали руку Вегаса так крепко, что кости ныли. Он лихорадочно скользил взглядом по залу, выискивая в толпе гостей всего одного человека. Он должен был прийти. Он... Но ряда за рядом, лицо за лицом — только чужие, холодные улыбки. Ни одного намёка на те тёмные глаза, которые когда-то смотрели на него с такой теплотой. Вегас сжал его руку в ответ, привлекая внимание. — Он не придёт, — прошептал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни насмешки. Только правда. Жёсткая, неумолимая. Последняя надежда рухнула где-то глубоко внутри, как падающая звезда. Порш закрыл глаза на мгновение, почувствовав, как что-то в нём окончательно ломается. А когда открыл уже смотрел только вперёд. На Вегаса. На свою новую жизнь. На судьбу, которую выбрал сам. — Я знаю, — ответил он так тихо, что только жених мог услышать. — И уже не жду. И в этот момент старейшины начали древний обряд, переплетая их запястья шёлковым шнуром, окрашенным в цвета обоих кланов. Кинн не пришёл. Но Порш больше не был тем мальчиком, что ждал под дверью. Прозвучала клятва Вегаса: «Кровью своей и честью рода клянусь: Ты — моя война и мой покой. Твой гнев станет моим мечом, Твоя боль — моей песней. Я не буду беречь тебя от опасности, Но сделаю тебя сильнее её. Если предам — пусть твой нож найдёт моё сердце, Если паду — пусть мой щит останется с тобой. До последнего вздоха, до конца времён, Ты — мой омега, моя клятва, моя вечность.» Следом клятва Порша: «Клянусь памятью предков и силой своего духа: Я не буду для тебя слабым. Твои враги станут моей ненавистью, Твои цели — моей битвой. Я приму твою тьму, но не сломаюсь, Возьму твою жестокость, но не покорюсь, Если изменишь — я сам возьмусь за клинок, Если погибнешь — твоё имя станет моим знаменем. Без страха, без сожалений, Ты — мой альфа, моя судьба, моя гибель.» Эти клятвы прозвучали не в тишине храма, а под аккомпанемент щелчков затворов и шепота мафиозных кланов. И когда их запястья перетянули кровавым шнуром, все поняли. Это не просто брак.

***

В последнем ряду, затерянный среди чужих лиц, сидел незнакомец в дешевом парике и поношенном костюме. Его пальцы впились в подлокотники так, что дерево треснуло под напором. Кинн не дышал. Перед ним разворачивалось немыслимое. Кровавый обряд верности, древний и страшный ритуал, который не совершали десятилетия. Только безумцы или те, кому нечего терять... «Если предам — пусть твой нож найдёт моё сердце...» Голос Вегаса звучал чётко, без тени сомнения. Кинн почувствовал, как что-то рвётся у него внутри. «Если изменишь — я сам возьмусь за клинок...» Порш... Его Порш, с твёрдым взглядом и дрожащими ресницами, произносил это. Они связали себя навеки. На смерть. Кто-то из старейшин закашлял — даже видавшие виды мафиози перешёптывались, бросая на пару тревожные взгляды. А Вегас... Вегас смотрел на Порша так, будто перед ним не человек, а добыча. Кинн вдруг осознал: Он опоздал. Не на свадьбу. На все. Его пальцы сами потянулись к кобуре. Старый рефлекс, желание защитить. Но... Шёлковый шнур уже обвил их запястья, впитывая капли крови. Порш больше не его. Никогда не был. А когда обряд завершился, и зал взорвался вымученными аплодисментами, Кинн незаметно вышел. Его парик валялся в кустах, а в кармане — билет в один конец. Бегство? Нет. Только спасение от самого себя.