Услышь мелодию моей души

— Ты забыл? — он поднял ладонь, показывая еле видный шрам. — Мы не можем развестись. Это клятва. На крови. — Это формальности, — холодно парировал Порш. — Меня мало интересуют клановые законы, Вегас. Я свободный человек, и то, что мы родились в мафиозной семье, этого не меняет. — Я не дам тебе развод. Можешь не пытаться, — Вегас откинулся на спинку стула, его поза была расслабленной, но в глазах горела сталь. — Вегас, — голос Порша стал тише, но от этого только опаснее. Он перевёл взгляд на пачку таблеток. — Зачем? Ты уже всё понял, да? — Надо быть полным идиотом, чтобы не понять, что ты не хотел от меня детей. — Каких детей?! — Порш взорвался, его хладнокровие исчезло как дым. — Ты себя слышишь? Ты убил нашего ребёнка! Ты своими руками убил этот плод, а не я, блядь! Не перекладывай с больной головы на здоровую, ублюдок! Он швырнул пачкой таблеток ему прямо в лицо. Пластик ударился о лоб, но Вегас даже не моргнул. — Хватит этого цирка, — Вегас медленно поднялся, его рост навис над Поршем. — Никакого развода не будет. Мне плевать, что ты хочешь. Ты сдохнешь в этом браке, такова твоя судьба, Порш. Смирись. Киттисават не растерялся. Он скользнул рукой под пояс и резко вытащил карманный пистолет, сразу же сняв с предохранителя. — Хватит этого блядского цирка, — Порш придавил дуло к виску мужа, который, к удивлению, напрягся. — Подписывай и убирайся к чёрту. — Ты всё ещё помнишь, как держать оружие? — Вегас усмехнулся, но не отступил. — И что сделаешь? Дырку в моей голове? — Если нарвёшься — прострелю тебе колено. Сначала одно, потом второе. — Глупыш, впрочем, как и всегда, — Вегас сделал шаг вперёд, напирая. Порш, сохраняя ледяное спокойствие на лице, сместил дуло и выстрелил в вазу, стоявшую у Корнвита за плечом. Фарфор разлетелся с оглушительным звоном. — Следующий шаг — и я вышибу тебе мозги. Поверь, во мне ничего не дрогнет. Потому что я больше тебя не люблю. Я тебя ненавижу всем своим существом. И желаю тебе самого худшего в жизни. — Как же тебе промыл мозги Кинн… Или с кем ты трахался все эти дни? — Тебя это ебать не должно! Подпиши документы, сучий ты потрах! Либо сдохни! Вегас покачал головой, прикрыв глаза. — Не буду я подписывать. Стреляй. — Отлично, — хмыкнул Порш и, направив пистолет в стопу Вегаса, нажал на курок. Глухой хлопок, и Корнвит скривился, сдавленно застонав, а затем рухнул на пол. Кровь начала растекаться по плитке. Порш, сохраняя ледяное выражение лица, взял со стола бумаги и протянул их корчащемуся от боли Вегасу. — Подписывай. — Убери! — Вегас задохнулся, пытаясь оттолкнуть лист. Но Порш оказался быстрее. Он резко ударил его коленом по лицу и, сев сверху, прижал за шею к полу. — Ты насиловал меня. Бил, унижал, изменял. Но забыл, в какой семье мы с тобой росли. Я был слаб и слеп. Сейчас же мне ничего не страшно — ни умереть, ни убить тебя, — дуло уткнулось в щеке Вегаса. — Ну? — Стреляй, — усмехался Вегас, его чёрные глаза горели диким азартом. — Мало было? Давай ещё. — Какой же ты уёбок, — замахнувшись, Порш ударил его прикладом по виску, рассекая кожу над бровью. Новая волна боли накатила на Вегаса, и он, рыча, попытался скинуть Порша. Между ними завязалась отчаянная драка, пистолет выбило из рук. Они катались по полу, душа друг друга, пока Вегасу всё же не удалось оказаться сверху. — Убей меня! Убей меня, Вегас! Я лучше сдохну, чем буду жить в браке с тобой! — орал Порш, брызгая слюной ему в лицо, чувствуя, как перехватывает дыхание. — Убей меня, как твой папаша убил твою мать! Эта правда на секунду оглушила Вегаса. Порш, собрав последние силы, схватил осколок разбитой вазы и, замахнувшись, со всей силой ударил альфу по затылку. Глухой стон, и Вегас замер, его кровь закапала на лицо Порша, а затем он рухнул на него всей тяжестью, обездвиженный. Порш с трудом скинул с себя обмякшее тело и, дохромав до прихожей, нажал на тревожную кнопку. Сам он выглядел, мягко говоря, не очень: одежда была разорвана в нескольких местах и щедро испачкана кровью — и своей, и Вегаса. Губа распухла и кровоточила, голова гудела, а на шее краснели уже проступающие синяки от попытки удушения. Но внутри было странно, непривычно... легко. Он доказал. Себе, Вегасу, всему миру. Что он не безвольная игрушка. Что может постоять за себя, что может убить, если придётся. Что он — не «доступный омега», а Киттисават, выросший в тех же жестоких законах, что и все они. Телохранители во главе с Питом ворвались в пентхаус. Взгляд Пита сразу нашёл Порша, сидящего у стены. Тот лишь молча кивнул в сторону кухни и устало прикрыл глаза. — Срочно вызовите врачей! Наследник второй ветви ранен! — кричал в рацию один из телохранителей. Порша мелко трясло, когда мимо него пронесли на носилках тело Вегаса. Он был, к сожалению, ещё жив. Пит не отходил от Порша ни на шаг, его молчаливое присутствие было яснее любых слов. Позже вся семья узнала о произошедшем. Порш не стал ничего скрывать или приукрашивать. Он выложил всё как есть, к общему ужасу, со всеми подробностями. Мать долго плакала, Пат рвался в бой, собираясь напасть на Канна, только Корн сидел в кресле своего кабинета, сосредоточенно и тягостно молча. А затем вынес вердикт: — Я признаю ваш брак недействительным. Никакая клятва на крови не может спасти то, что было разрушено. Порш меньше всего ждал от старого волка такой поблажки. Такого... спасения. Может, старый хитрец вспомнил, как его собственная жена вскрыла вены от горя и ужаса совместной жизни? Была ли это жалость или акт капитуляции — Порш знать не хотел. Ему был важен лишь итог: он свободен. Он понимал, что свобода пока только формальная. Чтобы вернуть её окончательно, ту самую, которую у него украли много лет назад, нужно было дождаться, пока Вегас придёт в себя и подпишет бумаги. Спустя неделю после конфликта разгорелась настоящая война между первой и второй ветвями. Кан рвал и метал, кричал, что все его труды напрасны и ему ничего не достанется от третьей ветви. Но Корн быстро напомнил брату, кто здесь глава семьи и шея всего клана, методично задушив несколько ключевых точек влияния отца Вегаса. Тот в итоге приполз, вынужденно склонив голову. Кинн тем временем официально оповестил всех о своём скором разводе и предложил Поршу пожить у него — в одной из своих квартир, тихой и безопасной. Китисавату, впрочем, терять было уже нечего. Он согласился. Да и компания Кинна стала для него тихой гаванью после всего, что мужчина для него сделал. Порш питал к альфе тёплые, сложные чувства, но боялся довериться снова. Боялся, что однажды снова окажется в такой же ловушке, из которой едва вырвался живым. Он терпеливо дождался, когда Вегас придёт в себя в больничной палате, пришёл к нему и, холодно надавив, добился-таки подписи. Точку в их браке пришлось ставить под крики и вызов медсестёр — Порш, кажется, сломал ему в процессе палец. Или два. Кхун, Порче и Ким были в ужасе, узнав всю правду. Они безоговорочно поддержали Порша, обещали защищать и оберегать. Порче первое время обижался, что старший брат ничего не рассказал, но быстро остыл. И Поршу пришлось успокаивать своего младшего, который слишком эмоционально воспринял всю историю. Развод Кинна тоже состоялся быстро и без лишних драм. Таван согласился моментально, прекрасно понимая, что получит солидную выплату. Забрав деньги, он собрался уходить, но Кинн, заметив его непривычную бледность, прямо спросил: — Изменял? — С Вегасом, — ответил Таван без тени сожаления. — Больше нет смысла это скрывать. И я жду ребёнка. Но не говори ему. Мы уедем за границу и начнём жизнь с чистого листа. Без вашей мерзкой семейки. — Удачи тебе, Таван, — сдержанно ответил Кинн. — И тебе. Не профукай Порша. И больше не давай никому ложной надежды. И Таван ушёл из их жизни так же стремительно, как и появился.

***

Казалось, жизнь наконец начала налаживаться. Порш даже не вернулся в Нью-Йорк за вещами. Они ему были не нужны. Никаких воспоминаний, кроме шрама внизу живота от Вегаса. Ничего, что могло бы напоминать. Так они с Кинном и стали жить вместе. В разных комнатах огромной квартиры, где можно было не пересекаться днями, но они завтракали и ужинали за одним столом. Вечерами Кинн играл на белом рояле у окна, а Порш читал книги по экономике, сидя рядом в кресле. Иногда в руки Кинна попадала скрипка, и после её тревожных, визжащих нот он всегда вспоминал прошлое, все ужасы своей жизни. В такие ночи он засыпал на кровати Порша, а утром они просыпались уже вместе — обнявшись. Прошёл месяц, когда Кинн предложил поездку за границу. На Мальдивы, подальше от лишних глаз. Порш согласился. Перелёт прошёл легко, и вот они оказались на райском острове, одни. Домик был небольшой, но со всеми удобствами. В одну особенно штормовую ночь, когда волны накатывали почти до самого виллы, Порш сидел и смотрел на бескрайний океан. Он понимал простую истину: так могло бы быть все эти годы. Только с Кинном, который, наверное, заботился бы о нём. По крайней мере, сейчас мужчина ничего лишнего не позволял себе, иногда даже избегал смотреть на Порша, свято соблюдая границы, которые тот, впрочем, для него и не выстраивал. Анакинн прочертил их сам и не переступал. Порш вышел на берег. Луна скрылась за горизонтом, небо затянули тяжёлые тучи. Он вошёл в воду, зашёл по пояс. Кожу опалили первые капли тропического ливня. И Китисават почувствовал себя таким свободным, что первая тонкая ниточка счастья стянула его разорванное в клочья сердце. В тот момент, когда волны уже начали накрывать его с головой, за руку его схватил дрожащий от ужаса Кинн. Он втащил Порша на берег, схватил за плечи, его глаза были дикими от страха. — Ты что собирался сделать?! Твою мать, Порш, я с ума сошёл! Подумал, ты... ты! — Что, собираюсь утопиться? — Да! — выкрикнул Кинн, его пальцы впивались в мокрую кожу. — Я читал, что люди, которые всё для себя решили, всегда затихают... а потом... Никогда! Никогда так не делай! Волна толкнула их к самому берегу. — Ты читал про депрессию? — тихо спросил Порш. — Да, — сдавленно признал Кинн, не отпуская его, будто боясь, что тот растворится. — Кажется, я прочёл уже больше десятка книг. Порш сглотнул ком в горле, а потом, схватив альфу за шею, поцеловал его. Первый раз. Первый раз за все эти долгие годы. Он целовал его жарко, мокро и отчаянно, кусая пухлые губы. Крепкие руки тут же подхватили его под бёдра и понесли к вилле. Кинн отвечал ему так же — жадно, жарко, без оглядки. А потом уже в спальне, уложив мокрого Порша на простыни, он вдруг оторвался и замер над ним. — Ты... ты точно этого хочешь? — Блядь, тащи себя и свой член сюда, Терапаньякул! — выдохнул Порш. И Кинн сдался. Он целовал и кусал, казалось, каждый сантиметр кожи, вылизал Порша с головы до пят и, забыв напрочь о презервативах, кончил в него раз, другой, третий, четвёртый, занимаясь с ним животным, исступлённым сексом до самого рассвета. Они навёрстывали упущенное с лихвой. Проснулись ближе к обеду. Кинн притянул Порша к себе, прижав к груди. — Я тебя люблю. Всегда любил. — Я... Всё сложно, Кинн. Но поверь, я испытываю к тебе не меньшее. Просто... это сложно. Одно дело — секс. Другое — всё остальное. — Я не тороплю. Помнишь? — его губы коснулись виска Порша. — И буду ждать. И в этой тихой, солёной от океана и дождя комнате, среди простыней, пахнущих их смешанными запахами, это звучало не как обещание, а как начало. Начало чего-то нового, хрупкого и настоящего. Не бегства от прошлого, а медленного, осторожного шага вперёд. Вместе.

***

Ожидание оказалось недолгим. Уже через пару недель Порша начало мутить на работе. Сначала его резко отпугнул новый парфюм секретарши — тяжёлый, приторный аромат пиона. Потом внезапно заставил сжаться живот резкий, доминантный запах альфы-охранника. А когда на ланче его стошнило от вида супа том-ям, с которого он раньше сдувал пенку, сомнений не осталось. Он до последнего цеплялся за мысль о стрессе, о последствиях прошлой травмы — но семейный врач, пожилая женщина с мудрыми глазами, развеяла все сомнения мягкой улыбкой. «Беременность. И, судя по всему, очень даже здоровая. Ваш организм, кажется, наконец-то в безопасности, чтобы выносить жизнь», — сказала она, а потом добавила тише, словно делилась секретом: «Такое часто случается с истинными парами. Тело узнаёт своего альфу и… расслабляется». Порш молчал. Правда застряла в горле комом. Как сказать? Как объяснить этот внезапный подарок судьбы, когда сам ещё не поверил в него? Но жизнь, как всегда, подтолкнула его резко и безжалостно. Через несколько дней в сводке светских новостей мелькнула фотография: Кинн Терапаньякун в дорогом ресторане, напротив него — элегантная женщина с деловым, но открытым взглядом. Заголовок кричал: «Новая муза? Кто разбил брак Терапаньякуна?» В Порше вскипела дикая, первобытная смесь гормонов, страха и старой, грызущей неуверенности. «Он уже устал ждать. Нашёл замену. Очередную омегу получше, покрасивее, не изувеченную прошлым». В приступе этой слепой паники он набросал вещи в чемоданы, швыряя всё подряд — от дорогих рубашек до книги, которую Кинн подарил ему на прошлой неделе. Он плакал, ругался шёпотом, проклинал свою доверчивость, а потом, обессилев, просто сидел на полу среди хаоса, когда на пороге появился он. Кинн влетел в дом, скинул ботинки и, не замечая бардака, сияя какой-то внутренней радостью, подхватил Порша на руки. — Слышал новости? Контракт подписан! Это же… — он замолчал, заметив выражение его лица. — Порш? Что случилось? Почему ты на полу? И… это чемоданы? — Хватит врать, — голос Порша прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Я всё видел. В новостях. — Что именно ты видел? — Кинн осторожно опустил его на ноги, его улыбка померкла. — Её! Твою новую коллегу! — Порш вырвался, достал телефон и тыкал в экран так, будто хотел проткнуть его насквозь. — Вы прекрасно проводили время! Улыбались! Все уже гадают, кто сменил Тавана в твоей постели! Кинн сначала смотрел на него с неподдельным недоумением, а потом его лицо озарилось пониманием, смешанным с досадой. Он не стал спорить. Вместо этого он шагнул к своему портфелю, вытащил толстую папку и протянул её Поршу. — Открой. Сейчас же. Порш, всё ещё дрожа, расстегнул застёжку. Взгляду предстали юридические документы, сметы, планы помещений. Названия фондов: «Укрытие», «Второй шанс», «Гнёздышко». — Это не коллега по постели, Порш. Это Анна, мой финансовый консультант и соучредитель. Мы подписали соглашение о создании сети кризисных центров для омег. Для тех, кто оказался в ситуации, похожей на твою. Кого бьют, унижают, ломают. — Кинн говорил быстро, страстно, его глаза горели. — Я не смог спасти тебя вовремя. Не смог быть рядом тогда. Но, чёрт возьми, я могу попытаться спасти других. Чтобы ни один омега не прошёл через то, что прошёл ты. Всё ради тебя. Каждый документ, каждая подпись… они все о тебе. Слова долетали до сознания Порша сквозь туман обиды и страха. Он смотрел на бумаги, на печати, на цифры пожертвований — колоссальных, невероятных. И стена внутри рухнула. Слёзы, на этот раз тихие и очищающие, потекли по его щекам. — Ты… уже спас меня, — он выдохнул, и голос его снова стал его собственным — уставшим, но тёплым. — Ты дал нам второй шанс. Не нам двоим. Нам… троим. Последние слова он прошептал, едва слышно. Кинн замер. Воздух вокруг словно загустел. Он медленно, будто боясь спугнуть хрупкий момент, опустился перед Поршем на одно колено. — Повтори. Пожалуйста, повтори, что ты только что сказал. — Троим, Кинн. У нас… у нас будет ребёнок. Тишина. А потом — рывок. Кинн вскочил, снова подхватил Порша, закружил в безумном, счастливом танце по комнате, заваленной вещами, смеясь и прижимая его к груди так сильно, что тому стало не хватать воздуха. — Порш! Боже мой, Порш! — он смеялся, а потом внезапно голос его оборвался. Он аккуратно, как хрустальную вазу, опустил омегу на пол, и Порш увидел, как по его лицу катятся слёзы. Настоящие, тяжёлые, мужские слёзы. Кинн не пытался их скрыть. Он потянулся, прижал лоб ко лбу Порша, его дыхание было тёплым и прерывистым. — Ты… ты подарил мне весь мир. Ты понимаешь? Порш кивнул, не в силах вымолвить ни слова, просто проводя пальцами по его мокрым щекам. — Будь моим, — выдохнул Кинн, целуя его ладони. — Официально. Не просто партнёром по несчастью. Моим мужем. Навсегда. Дай мне право защищать тебя и нашего малыша каждый день до конца своих дней. — После… — Порш сглотнул, его рука невольно легла на ещё плоский живот. — После того, как он родится. Если я… если я смогу его выносить. Кинн взял его лицо в свои большие, тёплые ладони, заставив встретиться взглядами. В его глазах не было и тени сомнения, только непоколебимая сталь и бесконечная нежность. — Ты выносишь. Я сделаю для этого всё. Я буду дышать за тебя, если понадобится. Я построю вокруг тебя крепость из тишины и покоя. Наш ребёнок родится. И он будет жить в самой счастливой семье на свете. Я клянусь тебе в этом. Не просто словами. Всей своей жизнью. И в этой клятве, произнесённой среди хаоса из чемоданов и разбросанных вещей, впервые зазвучала не надежда на будущее, а его несомненное, прочное начало.

***

Беременность Порша протекала не просто хорошо — она сияла. Казалось, само его тело, наконец ощутившее себя в безопасности, расцветало. А Кинн… Кинн превратился в эталон трепетной, почти одержимой заботы. Если раньше он уважал границы, то теперь выстроил вокруг Порша неприступную крепость из внимания и комфорта. Он сдувал с него пылинки в прямом и переносном смысле: Утро начиналось не с кофе, а с того, что Кинн, уже вернувшийся с пробежки, осторожно будил Порша подносом с имбирным чаем и сухариками — единственным, что не вызывало тошноты в первые месяцы. Он самолично выносил на балкон все цветы с резким ароматом, заявив, что «их пыльца может быть опасной». Работа Порша была переведена в полностью удалённый формат. Кинн организовал для него идеальный кабинет с креслом, поддерживающим поясницу, и огромным монитором. «Никаких стрессовых поездок в офис. Никаких внезапных встреч с альфами, чьи феромоны могут быть агрессивны», — заявил он, и в его тоне звучала не просьба, а мягкий, но непререкаемый закон. Еда стала отдельным ритуалом. Личный повар, нанятый Кинном, творил чудеса, угождая самым причудливым желаниям Порша. Захотелось манго в два часа ночи? Через сорок минут спелый плод, очищенный и нарезанный, лежал на ночном столике, а Кинн, сонный, но улыбающийся, наблюдал, как Порш с наслаждением его ест. Сон охранялся как величайшая ценность. В доме воцарилась тишина. Кинн заменил все часы на бесшумные, а если Порш не мог уснуть из-за болей в спине, альфа часами массировал ему плечи и поясницу, напевая под нос старые джазовые мелодии, пока тот не погружался в сон. Радость семей была шумной, тёплой и слегка хаотичной. Мать Порша, узнав новость, разрыдалась от счастья, а затем немедленно начала вязать крошечные пинетки, бормоча о том, что «настоящее чудо». Корн, патриарх, впервые за многие годы улыбнулся своей редкой, истинной улыбкой. Он молча положил тяжёлую, тёплую ладонь на плечо Порша и кивнул — высшая форма одобрения. Кхун и Порче устроили импровизированную вечеринку, украсив квартиру гирляндами, и засыпали брата вопросами и советами из интернета, от которых тот только отмахивался, смеясь. Даже суровый Кан, отец Вегаса, прислал сдержанную, но дорогую поздравительную открытку — знак признания и, возможно, попытка загладить вину. Но самый трогательный момент ждал их на пятом месяце, во время планового УЗИ. Комната была тихой, пахло антисептиком. Порш лежал, сжимая руку Кинна так сильно, что тому побелели костяшки. Он боялся. Боялся услышать тишину, увидеть на экране пустоту, как тогда. Врач водила датчиком, а на экране плясали таинственные тени. И вдруг — чёткий, громкий звук. Тук-тук-тук-тук. Частое, энергичное, как стук крошечного барабанщика. — Вот сердцебиение, — улыбнулась врач. — Очень сильное и ритмичное. Порш выдохнул, и слёзы брызнули из его глаз сами собой. Кинн прижался лбом к его виску, его веки были плотно сомкнуты. — А теперь, если хотите, можем попробовать определить пол, — предложила врач, перемещая датчик. Оба затаили дыхание. Мир сузился до мерцающего экрана. Врач прищурилась, приблизила изображение. — Ну, посмотрите-ка сюда, — её голос стал мягче. — Видите? Похоже, у вас будет… Она сделала паузу для драматизма, глядя на их напряжённые лица. — …прекрасная маленькая принцесса. Слово «принцесса» повисло в воздухе, хрустальное и невесомое. Порш ахнул. Кинн замер, его глаза широко распахнулись. — Девочка? — выдохнул он, как будто не веря собственным ушам. — У нас… будет дочка? Он повернулся к Поршу, и в его глазах отразился целый калейдоскоп эмоций: благоговейный страх, безмерная нежность, гордость и какая-то детская, чистая радость. — Девочка, — повторил Порш, и его голос дрогнул. Он представил крошечные бантики, платья, смех, который будет звучать в их доме. Представил, как Кинн, этот суровый альфа, будет на коленях собирать кукольный домик или учить её играть на рояле. Кинн не стал сдерживаться. Прямо там, в кабинете УЗИ, он опустился на колени у кушетки, не выпуская руки Порша, и прижался губами к его животу, туда, где билось это новое, драгоценное сердце. — Привет, малышка, — прошептал он, его голос был грубым от сдерживаемых слёз. — Это твой папа. Мы с папой Поршем ждём тебя. Мы тебя уже любим. Очень. И в тот момент, под мерный стук сердца их дочери на мониторе, они оба поняли: это не просто продолжение рода. Это — их будущее. Яркое, нежное, полное света. И они готовы были защищать его всей своей жизнью.

***

Время до родов текло, как густой, сладкий сироп — медленно и насыщенно. Живот Порша округлился, стал гордым, красивым яблоком, а Кинн казалось, полностью растворился в роли хранителя их маленького мира. Он читал вслух книжки о воспитании, разговаривал с животиком, рассказывая дочери о звёздах, музыке и о том, как сильно её ждут. Они обустраивали детскую в мягких, нежных тонах — не классически розовых, а в цвете пудры и лаванды. Каждая купленная вещь, от крошечных носков до музыкального мобиля, была наполнена такой любовью, что казалось, она светится изнутри. Однако, за внешним спокойствием таилась тревога. Врачи, зная историю Порша, внимательно следили за ним. И ближе к дате родов их прогнозы стали осторожнее. «Рубцовая ткань», «риски», «нужно быть готовыми ко всему» — эти слова висели в воздухе дамокловым мечом. Кинн старался не показывать страха, но его взгляд становился всё более пристальным, а объятия — чуть более цепкими. Роды начались неожиданно, на пару недель раньше срока. Сначала Порш думал, что это просто тренировочные схватки, но боль, острая и безжалостная, быстро рассеяла все сомнения. Кинн, собравшийся за секунды, действовал с холодной, выверенной точностью, но в его глазах читалась паника. В роддоме всё пошло не по плану. Схватки были долгими, изматывающими, но шейка матки раскрывалась мучительно медленно. Порш, бледный и покрытый испариной, сжимал руку Кинна до хруста, а тот, стиснув зубы, твердил одно: «Ты сильный. Ты справишься. Я с тобой». Когда наконец пришло время тужиться, силы были уже на исходе. Лицо Порша исказилось от нечеловеческого напряжения. Было страшно. Очень страшно. И не только от боли. — Кровопотеря увеличивается, — прозвучал трезвый голос акушерки. В воздухе запахло металлом и серьёзностью. В глазах Кинна мелькнул настоящий, животный ужас. Он видел, как тает решимость в глазах Порша, как его веки начинают слипаться от слабости. — Нет! Порш, смотри на меня! — крикнул он, хватая его за лицо. Его голос прозвучал как хлыст, но в нём была и мольба. — Нашу девочку! Ты же её слышишь? Она хочет к нам! Ещё немного! Ради неё! Это имя — «девочка», их мечта, их принцесса — будто влило в Порша последние капли адреналина. Он собрал все оставшиеся силы, все свои обиды, всю свою волю к жизни, которая когда-то казалась утраченной, и с тихим, хриплым рыком совершил последнее, решающее усилие. И мир взорвался. Не криком, а тонким, чистым, невероятно громким в тишине палаты плачем. Он прозвучал, как первый аккорд самой прекрасной симфонии. — Девочка, — выдохнула акушерка, кладя крошечное, скользкое тельце на грудь Поршу. — Здоровая. Но радость длилась лишь мгновение. Взгляд врачей оставался сосредоточенным и быстрым. Порш бледнел на глазах, его рука, только что державшая Кинна, обмякла. — Кровотечение! Давление падает! Готовьтесь к переливанию! Хаос. Суета. Кинна оттеснили к стене. Он стоял, прижавшись спиной к холодной плитке, и смотрел, как его вселенная разрывается на части. С одной стороны — крошечная дочь, которую медсестра быстро заворачивала в пелёнку. С другой — Порш, такой бледный, что сливался с простынями, а вокруг него мелькали люди в зелёных халатах, что-то кричали, несли пакеты с кровью. Это были самые долгие минуты в его жизни. Он не молился — он заключал сделки с вселенной, с судьбой, с самим дьяволом. «Забери всё. Богатство, положение, мою жизнь. Оставь его. Оставь их». И вселенная, кажется, услышала. Через час, который показался вечностью, главный врач подошёл к нему, устало сняв маску. — Кризис миновал. Он слаб, потерял очень много крови, но стабилен. Спит. Вам повезло. Кинн не помнил, как добрался до палаты интенсивной терапии. Он видел лишь Порша, опутанного трубками и проводами, но дышащего ровно. А потом ему в руки осторожно положили свёрток. Он посмотрел на свою дочь. На её сморщенное личико, тёмный пушок на голове, на крошечный кулачок, который она сунула в рот. В ней было всё: упрямый подбородок Порша и его же, Кинна, разрез глаз. Она была их чудом. Их победой, доставшейся невероятной ценой. Он поднёс её к Поршу, к его щеке. — Посмотри, что ты сделал, — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты подарил нам её. Теперь отдыхай. Мы будем ждать. И в тишине палаты, под монотонный гул аппаратов, альфа, которого боялся весь город, сидел на стуле, прижимая к груди свою новорождённую дочь, и беззвучно плакал, чувствуя, как разорванные нити их судеб начинают медленно, бережно сшиваться в новое, прочное полотно — их семью.

***

Порш пришёл в себя в полутёмной палате, и первым, что он ощутил, была всепоглощающая, ватная слабость. Тело будто не принадлежало ему. Потом — тишину, нарушаемую лишь тихим пиканьем аппаратов. И страх. Глухой, ледяной укол в сердце. Он слабо повернул голову и увидел их. У окна, в кресле, под утренним солнцем, сидел Кинн. Его лицо было бледным, осунувшимся, с тенями под глазами, но в позе читалась невероятная нежность. Он держал на груди крошечный свёрток в мягкой пелёнке цвета облака. И тихо-тихо, чуть слышно, напевал ту самую джазовую мелодию, которой убаюкивал Порша все эти месяцы. Слёзы хлынули из глаз Порша без звука, горячие и очищающие. Он попытался пошевелить рукой, и Кинн тут же поднял взгляд. В его глазах отразилось целое море — облегчение, любовь, усталость и та самая, давно забытая уязвимость. — Тише, не шевелись, — прошептал он, подходя и опускаясь на колени у койки. — Смотри, кто к нам пришёл. Он осторожно, как величайшее сокровище, положил свёрток на грудь Порша, поддерживая его головку. Порш дрожащими пальцами отогнал край пелёнки. И увидел её. Совершенную. С тёмными ресницами, прикрывающими щёчки, с крошечным носиком-пуговкой и пухлыми, серьёзно поджатыми губками. Его сердце, истерзанное и слабое, наполнилось таким вселенским чувством, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он прижал дочь к своей щеке, вдыхая её чистый, молочный запах, и зарыдал — тихо, содрогаясь всем телом. Это были слёзы боли, страха, который он пронёс через все эти часы, и абсолютного, ослепительного счастья. — Она… жива. Мы… живы, — выдохнул он, захлёбываясь. — Благодаря тебе, — Кинн прижался лбом к его виску, его рука легла поверх руки Порша, обнимающей дочь. В этой связке из трёх рук, защищающих одно маленькое существо, и родилась их новая вселенная. Их девочку назвали Лианой — в честь нежного, но цепкого вьюнка, способного выжить даже на камнях и при этом цвести невероятной красотой. Имя оказалось пророческим. Лиана росла, окружённая любовью, которая была не просто чувством, а тщательно выстроенной системой безопасности и заботы. Кинн и Порш, оба выросшие в жестоких реалиях мафиозных кланов, были едины в одном: их дочь никогда не должна была узнать этот мир с его грязью, кровью и предательствами. Их дом стал её неприступным замком. Он был полон света, книг, музыки и искусства. Вместо уроков стрельбы — балет и фортепиано. Вместо сводок криминальных разборок — сказки на ночь и изучение созвездий в телескоп на собственной террасе. Они растили не наследницу империи, а принцессу — умную, добрую, любознательную. Её мир состоял из запахов свежей выпечки, звуков рояля, отцовских объятий и тихих вечеров, когда Порш читал ей книги, а Кинн рисовал ей забавных зверушек. Они тщательно фильтровали круг общения. Деловые встречи Кинна проходили в офисах, далеко от дома. Любые намёки на «семейный бизнес» пресекались на корню в её присутствии. Порш, используя всю свою волю, научился отключаться от тревог, стоило ему переступить порог их квартиры. Здесь он был не Киттисават, а просто папа. Лиане было три с половиной года, когда в их идеально выстроенный мир ворвалась ещё одна радостная новость. На традиционном семейном ужине, где за большим столом собрались Корн, мать Порша, Кхун и Порше, младший брат Порша вдруг побледнел, отодвинул тарелку с острым салатом и стремительно скрылся в ванной комнате. Порш и Кинн переглянулись. Взгляд Порша, опытный и понимающий, встретился с широко раскрытыми глазами Кинна. Тихая улыбка тронула губы Порша. Когда Порше, смущённый и немного зелёный, вернулся за стол, все пристально на него смотрели. — Что, брат, том-ям не пошёл? — невинно спросил Кхун. Порше промолчал, опустив глаза. Их мать положила руку ему на лоб. — Не горячий. Может, устал? Тут вмешался Корн. Он отхлебнул виски, поставил бокал со стуком и устремил на младшего внука свой пронзительный, всё видящий взгляд. — Говори, мальчик. Не томи семью. У тебя на лице написано то же, что было когда-то на лице твоего брата перед важным заявлением. Порше покраснел до корней волос. Он посмотрел на брата, ища поддержки. Порш мягко кивнул. — Я… мы… — Порше выдохнул и выпалил, глядя в свою тарелку. — У нас с Кимом будет ребёнок. В столовой воцарилась тишина, которую через секунду взорвал восторженный крик Кхуна. Мать Порша всплеснула руками и заплакала, но на этот раз — от счастья. Даже суровые черты Корна смягчились одобрительной ухмылкой. Порш встал, подошёл к брату и обнял его крепко, по-мужски, хлопнув по спине. — Поздравляю, глупыш, — прошептал он, и в его голосе звучала гордость и лёгкая ностальгическая грусть. — Добро пожаловать в самый захватывающий клуб на свете. А Лиана, сидевшая на высоком детском стульчике и серьёзно ковырявшая ложкой десерт, подняла свои огромные, тёмные, как у Кинна, глаза и спросила на чистейшем тайском: — Папа, Порче принёс мне маленького братика? Я буду с ним играть и защищать его, как папа Кинн защищает нас. Кинн, сидевший рядом, откинулся на спинку стула, обнял за плечи Порша, сидящего слева, и посмотрел на свою дочь, на сияющего брата жены, на свою разросшуюся, шумную, живую семью. В его сердце, когда-то холодном и одиноком, не осталось и тени пустоты. Оно было переполнено.

***

Свадьба Кинна и Порша была событием, которое ждали все. Не пышная мафиозная помпа, а тихое, изысканное торжество в кругу самых близких. Они решили пожениться, когда их Лиане исполнилось пять лет, чтобы и она стала частью этого дня. День был выбран идеально. Вилла у моря, усыпанная белыми орхидеями. Лиана, в платье цвета шампанского, серьёзно несла на бархатной подушечке обручальные кольца. Порш в кремовом костюме смотрел на Кинна, того, кто прошёл с ним сквозь тьму. Кинн, в традиционном тёмно-синем, смотрел на них обоих, и его глаза говорили больше любых клятв. И вот, в самый торжественный момент, после обмена кольцами, когда священник готовился объявить их мужьями, внезапно побледнел и схватился за живот младший Китисават. — Ой... — простонал Че, и его лицо исказилось от знакомой, схваткообразной боли, пришедшей на пару недель раньше срока. — Кажется, наш малыш решил... посетить свадьбу дяди... В глазах Кима, а затем и всей семьи, мелькнула паника. Хаос нарастал мгновенно. Но Порш, встретившись взглядом с Кинном, вдруг тихо рассмеялся. Это был смех облегчения, принятия и какой-то безумной, прекрасной иронии судьбы. — Ничего не меняется! — громко сказал Порш, обращаясь к священнику и гостям. — Моя семья всегда умеет делать сюрпризы. Продолжайте. Мой брат дарит нам нового племянника или племянницу прямо сейчас. Это лучший подарок на свадьбу. Священник, широко раскрыв глаза, закивал и, стараясь перекричать нарастающий гул, прокричал заключительные слова. «Объявляю вас мужем и мужем!» — Теперь — все в больницу! — скомандовал Кинн, уже организуя движение. — Машину для Порче! Мама, Лиану тебе! Свадебный кортеж с белыми лентами помчался в роддом. Ирония ситуации была настолько велика, что даже Порш, сидя рядом с Кинном в лимузине, не мог сдержать улыбки. — Никогда не бывает скучно, правда? — спросил он. — Никогда, — Кинн прижал его руку к губам. — И я не променял бы это ни на что. Роды Порше, к счастью, прошли быстро и без осложнений. Через несколько часов после того, как его старший брат сказал «да» у алтаря, Порче и Ким стали родителями здорового, громкоголосого мальчика. Когда вся семья, уже в более спокойной обстановке, собралась в больничной палате, Порш осторожно взял на руки своего новорождённого племянника. Малыш сморщился, утих, прислушиваясь к новому голосу. — Добро пожаловать в семью, сорванец, — прошептал Порш, глядя на крошечное личико. — Ты опоздал на банкет, но зато сделал нашу свадьбу исторической. Мальчика назвали Нонт — «мудрый». И все согласились, что малыш, выбравший для своего появления на свет такой драматичный и полный любви день, уже проявил первую мудрость. А Кинн, обнимая за плечи своего нового мужа и глядя на их дочь, спящего племянника и всю свою шумную, непредсказуемую, бесконечно дорогую семью, понял, что это и есть его самое большое богатство. Не власть, не деньги, а этот живой, дышащий, вечно удивляющий его мир, который они построили вместе.

***

Год спустя. Порш сидел на скамейке у детской площадки в торговом центре, лениво наблюдая за Лианой. Она с увлечением строила песчаную крепость, помогая мальчику с непослушными тёмными волосами. Телохранители Пита держались на почтительной дистанции, сливаясь с толпой, но не спуская с них глаз. В воздухе пахло кофе, выпечкой и безопасностью — той самой, которую Порш научился ценить больше всего. Телефон вибрировал. Кинн. «Выезжаю. Через десять минут у входа», — гласило сообщение. Порш улыбнулся, поднялся и направился к песочнице. — Лиана, солнышко, папа Кинн уже едет. Пора собираться. Девочка что-то увлечённо объясняла своему новому другу. Порш с мягкой улыбкой наклонился, чтобы взять её на руки. В тот же миг в его поле зрения попали другие руки — мужские, с тонкими, длинными пальцами и знакомым, едва различимым шрамом на тыльной стороне ладони. Эти руки ловко подхватили мальчика. Порш медленно выпрямился, сердце вдруг замерло, а потом обрушилось куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Он поднял голову. Перед ним стоял Вегас. Тот, но не тот. Повзрослевший. Следы былой дерзкой красоты всё ещё угадывались в чертах, но теперь их обрамляла короткая, аккуратная стрижка, а во взгляде не было прежней ядовитой агрессии. Была усталость. И глубокая, спокойная грусть. Он был одет в простую, но дорогую темную рубашку, без намёка на броскую роскошь прошлого. — Это... твой? — выдохнул Порш, и голос его прозвучал чужим. Он инстинктивно отодвинул Лиану за спину, ограждая её от всего мира одним движением. — Мой, — тихо подтвердил Вегас, его рука легла на плечо мальчика. — С Таваном. А девочка? — Моя, — Порш сделал паузу, чувствуя, как каждое слово даётся с усилием. — С Кинном. Лиана, почувствовав напряжение, прижалась к ноге отца, широко раскрыв глаза. Вегас медленно кивнул, его взгляд скользнул по Лиане — не с жадностью или злобой, а с каким-то странным, отстранённым любопытством, будто он изучал редкий артефакт из другой жизни. — Вот значит как, — он произнёс это почти про себя, и на его губах дрогнула слабая, горьковатая тень улыбки. — А ты... хорошо выглядишь. И бизнес, слышал, успешен. В этой фразе не было ни сарказма, ни скрытой угрозы. Была просто констатация факта. Отстранённая, как от бывшего коллеги. — Ты тоже... ничего, — пробормотал Порш, его мозг лихорадочно искал пути отступления. Каждая клетка тела кричала, чтобы он убрал дочь отсюда. — Извини, Вегас, нам пора. Пошли, милая. Он крепче сжал маленькую ручку Лианы, повернулся спиной к призраку своего прошлого и повёл её прочь — к выходу, к свету, к Кинну. Он не оглядывался, но кожей спины чувствовал на себе пристальный, тяжёлый взгляд Корнвита. Взгляд, в котором уже не было ненависти. Только тихое, бесповоротное прощание с тем, что когда-то считал своей собственностью, и с тем, чем никогда не стал бы.

***

Когда они сели в машину и пристегнули сонную Лиану на заднем сиденье, Кинн сразу заметил едва уловимую дрожь в пальцах Порша, застёгивающих ремень. Тёплая, тяжёлая ладонь легла ему на бедро, успокаивающе сжав. — Что случилось, дорогой? Порш закрыл глаза на секунду, прислонившись к прохладному стеклу. — Видел Вегаса. У него тоже есть ребёнок. Мальчик, постарше нашей Лианы. Кинн не ответил сразу. Он завёл двигатель, плавно выехал с парковки, и лишь когда они оказались в потоке машин, произнёс ровно и без эмоций: — Значит, его жизнь тоже как-то сложилась. Остаётся только пожелать ему удачи. В его голосе не было ни сарказма, ни злорадства. Была лишь констатация факта и тонкая грань облегчения — раз у Вегаса есть своё, значит, он с меньшей вероятностью будет тянуться к чужому. Дома, уложив дочь спать, они расположились в гостиной. Порш сидел, поджав ноги, и смотрел в темноту за окном. Кинн принёс два бокала вина, сел рядом и молча протянул один. — Переживёшь? — спросил он тихо, его плечо касалось плеча Порша. — Нет. Это просто старые шрамы, они ноют при смене погоды. Не обращай внимания, — Порш отхлебнул вина, чувствуя, как тепло растекается по телу. — Я до последнего не хотел его видеть. Но… я всё же рад, что у него есть сын. Надеюсь, он вырос в нормального отца. — Это уже не наше дело, Порш, — Кинн положил руку ему на шею, медленно массируя напряжённые мышцы. — Но если хочешь, я попрошу своих людей ненавязчиво понаблюдать. Чтобы ты мог быть спокойным. Чтобы убедиться, что с ребёнком всё в порядке. Порш кивнул, прикрыв глаза под ласковыми движениями пальцев. — Пожалуйста. Вегас… он всё тот же неуравновешенный ублюдок в душе. Ребенок не должен страдать из-за своего отца. И Таван… он тоже не образец стабильности. — Таван тоже не идеал, согласен, — Кинн наклонился, чтобы поцеловать его в висок. — Я отдам приказ завтра утром. Как только узнаю что-то конкретное — доложу тебе сразу. Не переживай, детка. Ты в безопасности. Наша дочь в безопасности. Всё остальное… мы просто убедимся, что и там всё спокойно.

***

В течение следующего месяца люди Кинна собирали информацию с присущей им скрупулёзностью. Отчёт, лёгкий на вид файл, содержал в себе целую жизнь. Когда Кинн положил его перед Поршем на кухонном острове, тот долго не решался открыть. — Там нет ничего угрожающего, — мягко сказал Кинн, наливая ему кофе. — Наоборот. Порш сделал глоток, взял папку и начал читать. Строка за строкой, факт за фактом, перед ним вырисовывалась картина, которой он никак не ожидал. Вегас полностью отошёл от «семейного бизнеса» второй ветви. Он основал собственную компанию по кибербезопасности — легальную, успешную, работающую с крупными корпорациями. Никаких тёмных сделок, никаких отмываний. Чистый бизнес. Он жил с Таваном и сыном, которого звали Намтан, в хорошем, но не вычурном доме в пригороде. Никаких клубов, никаких скандалов, никаких намёков на старые привычки. Регулярно, на протяжении последних трёх лет, посещал психотерапевта. Сначала — интенсивно, несколько раз в неделю, прорабатывая проблемы агрессии, контроля и последствия травм собственного детства. Позже — раз в месяц для поддерживающей терапии. В примечаниях терапевта мелькали фразы: «мотивирован на изменения», «фокус на безопасности семьи», «прорабатывает чувство вины». Таван тоже состоял на учёте у специалиста, с пометками о работе над самооценкой и созависимостью. Агенты предоставили несколько фотографий, сделанных с большого расстояния. Вегас на детской площадке, качающий сына на качелях. Вегас, несущий спящего Намтана из машины. Вегас и Таван, идущие за продуктами, их руки сплетены, они о чём-то спокойно разговаривают. На лицах не было следов былой ярости или тоски. Было… обычное, мирное утомление взрослой жизни. Итоговая сводка гласила — «Объект ведёт законопослушный образ жизни. Основные приоритеты — работа и семья. Отношения с супругом стабильны. В воспитании сына проявляет заботу и терпение. Признаков агрессии или деструктивного поведения не выявлено. Оценка угрозы: минимальная.» Порш дочитал последнюю страницу, медленно закрыл папку и отодвинул её от себя на край стола. Он сидел молча, глядя в окно на играющую на балконе Лиану. В груди бушевало странное смятение: облегчение, щемящая грусть и что-то похожее на… отпускание. — Жизнь, — тихо произнёс он наконец, — расставила всё по местам. По своим, странным местам. Кинн обошёл остров и встал рядом, положив руку ему на плечо. — Он выбрал другой путь. Не лучший и не худший. Просто другой. И, кажется, нашёл на нём свой покой. — Да, — выдохнул Порш. Он больше не чувствовал страха или гнева при мысли о Вегасе. Осталась лишь лёгкая, горьковатая ностальгия по тому, что могло бы быть, но не случилось, и тихая благодарность за то, что их пути окончательно разошлись, не оставив за собой новых разрушений. — Он стал хорошим отцом. Это… это главное. Он повернулся и обнял Кинна, прижавшись лицом к его груди. В этом объятии не было больше тревоги прошлого. Была только твердая, незыблемая реальность настоящего — их дом, их смеющаяся дочь за окном, их любовь. И того, что происходило в другой жизни, в другом доме, с другими людьми, это настоящее больше не касалось. История была закрыта. Навсегда.