Услышь мелодию моей души

Порш сидел, поджав ноги под себя, в широком бархатном чёрном кресле. Поза была детской, защитной, но его взгляд, устремлённый куда-то в пространство между ним и психологом, был взрослым и невероятно уставшим. Кхун Пхэт, сидевший напротив, не скрывал лёгкого удивления. Визит Порша всего через день после их первой сессии был неожиданным. И сам парень выглядел иначе — не разбитым и опустошённым, как тогда, а растерянным и глубоко задумчивым. Казалось, за последние сутки в его внутреннем мире что-то серьёзно сдвинулось с места. — Я вижу, ваши мысли сегодня очень активны, Кхун Порш, — мягко начал психолог, давая тому возможность начать разговор. — Что-то произошло? Порш медленно перевёл взгляд, но не ответил сразу. Пальцы теребили бахрому на декоративной подушке. — Я... не вернулся домой прошлой ночью. И больше не хочу возвращаться, — наконец выдохнул он. Это было не исповедью, а констатацией факта, который сам по себе был для него целым событием. — Первый раз за все годы брака. — И где вы были? — спокойно спросил Кхун Пхэт. — В отеле. С... Бывшим другом. Он сделал паузу, в его глазах мелькнула борьба. — Он сказал, что подаёт на развод. В следующем месяце. Психолог кивнул, не выражая ни одобрения, ни осуждения. — И как вы к этому относитесь? — Я не знаю! — голос Порша дрогнул, в нём прозвучало искреннее смятение. — Я должен быть... рад? Или испуган? Вместо этого я просто... сижу и пытаюсь понять, кто я, если всё это закончится. Если Вегас... если этот брак... перестанет быть центром моей вселенной. Он был моей болью, моим наказанием, моей тюрьмой. Но он же был и... смыслом. Ужасным, извращённым смыслом. А теперь? Он замолчал, его грудь тяжело вздымалась. — А этот... Альфа. Он говорит вещи. Такие вещи, от которых всё внутри переворачивается. Как будто я принадлежу ему не как вещь, а как его... — он запнулся, не в силах подобрать слова. — Как часть? — тихо подсказал Кхун Пхэт. Китисават смотрел на него широко раскрытыми глазами, словно впервые слышал это слово в таком контексте. — Да, — прошептал. — Как часть. И самое страшное, что где-то глубоко внутри это чувствуется правильно. Он снова уставился в пространство. Лицо отражало внутреннюю битву между привычной боли, и наоброт, к воскрешению светлых эмоций в груди. — Кажется, — тихо сказал психолог, — мы подошли к самому интересному. Давайте поговорим об этом чувстве «правильности». Что оно для вас значит? — Наши запахи смешались в идеальный дует, — тихо сказал парень. Порш помнил, как проснулся утром в полном одиночестве. Терапаньякула в номере уже не было, но его присутствие витало в воздухе — густой, властный аромат хвои пропитал всё: простыни, подушки, сам воздух. И, что было самым тревожным, он въелся в собственную кожу. Так как он не выпил свои лекарства накануне, восприятие запахов обострилось до мучительной остроты. Он чувствовал феромоны Кинна не как фоновый шум, а как физическое давление, как невидимые руки, всё ещё обнимающие его и сопротивление копилось внутри. Ему совершенно не хотелось смывать это. Было что-то пугающе правильное в том, как их запахи смешались и наслоились друг на друга. Выйдя на кухню, омега заметил на столе блистер с двумя таблетками и рядом аккуратно сложенную записку. Почерк был размашистым и узнаваемым. «Твои феромоны бушуют. Понял, что ты забыл выпить таблетку. Не забывай больше. Сато ждёт тебя внизу, я отпросил его у отца.» Порш вспыхнул, по щекам разлился жар. Значит, Кинн чувствовал его запах? Этот самый, отвратительный, по собственному мнению, подгорелый медовый аромат, который Вегас либо игнорировал, либо с раздражением просил «заглушить» в периоды течки. Для Вегаса естественный запах был проблемой, неудобством. Хотя, как только они прилетели сюда, он хотел снова почувствовать их. А Кинн... Кинн не просто чувствовал. Он отреагировал. Заметил, позаботился, взял на себя ответственность. Порш невольно коснулся пальцами своей шеи, того места, где была железа. Затем, с силой откинув все нахлынувшие мысли и сложные чувства, решительным движением вытолкнул две таблетки из блистера, закинул их в рот и сделал глубокий глоток воды, словно пытаясь смыть вчерашнюю ночь, этот запах и это новое, тревожное знание о том, что кто-то может ощущать его гораздо глубже, чем он сам к этому готов. Заметив, как взгляд Китисавата снова стал отсутствующим, а пальцы замерли на бахроме подушки, Кхун Пхэт мягко прокашлялся. — Кхун Порш? — голос был спокойным, но настойчивым, осторожно возвращая того в реальность кабинета. — Вы снова ушли. Вернёмся к тому чувству «правильности», которое вы упомянули? Что именно в этом смешении запахов ощущалось для вас правильным? Порш медленно моргнул, словно выныривая из глубины своих мыслей. Он снова почувствовал на себе призрачное ощущение — запах хвои на своей коже, который так яростно пытался смыть. — Это... — начал и замолчал, подбирая слова. — Это не было навязчивым. Как... как будто два недостающих пазла вдруг встали на свои места. Его запах... не заглушал мой. Наоброт дополнял. — Он посмотрел на психолога, в глазах читалась растерянность. — Звучит безумно, да? — Ничто из того, что вы чувствуете, не является безумным, — мягко парировал Кхун Пхэт. — Это просто информация. Ваша нервная система, ваша глубинная, инстинктивная часть даёт вам сигнал. Попробуем расшифровать. Что значит для вас «дополнять»? Что восполнял в вас его запах, чего не хватало? Омега сжал подушку. Ответ был на поверхности, страшный и облегчающий одновременно. — Безопасность, — прошептал. — Его запах... он был как стена. Как щит. И когда смешивался с моим... мои собственные феромоны, которые всегда казались мне такими... уязвимыми, такими кричащими о моей слабости... они вдруг становились частью чего-то большего. Частью этой... стены. Я переставал быть просто мишенью. Я становился... защищённым. Выдохнул, и впервые плечи немного расслабились. Он только что озвучил то, что боялся признать даже самому себе. Его тяга к Анакинну, та самая «принадлежность», коренилась не только в страсти или старой привязанности. Она коренилась в первобытной, животной потребности чувствовать себя в безопасности. И Кинн, сам того не ведая, давал ему это ощущение на химическом, самом базовом уровне. Кхун Пхэт кивнул, взгляд был тёплым и понимающим. — Это очень важное осознание, Кхун Порш. Наши обонятельные центры тесно связаны с лимбической системой — той частью мозга, что отвечает за эмоции, память и инстинкты. Для омеги особенно естественно искать в запахе своего альфы. Это не слабость. Это биология. Он сделал паузу, позволяя Поршу переварить это. — Но давайте пойдём дальше. Вы сказали, что ваш... муж, — психолог слегка выделил это слово, — просил вас «скрыть» ваш естественный аромат. Как вы себя чувствовали в такие моменты? Порш нахмурился, его пальцы снова сжали подушку. Воспоминания были неприятными. — Униженно, — отрезал он, и в его голосе прозвучала застарелая горечь. — Как будто во мне есть что-то грязное, постыдное, что нужно прятать. Как будто сама моя сущность — это ошибка. — А вчера, когда Кинн не только почувствовал ваш запах, но и... принял меры, позаботившись о ваших таблетках... что вы почувствовали тогда? Контраст был настолько разительным, что Порш на мгновение застыл. — Я... — он сглотнул. — Я смутился. Мне было неловко, что он это почувствовал. Но... — он искал слова, — ...но также было... приятно. Что он заметил. Что это имело для него значение. Не как проблема, а как... факт, о котором нужно позаботиться. — То есть, его реакция была не «спрячь это», а «я позабочусь о тебе», — уточнил психолог. Порш медленно кивнул. Да. Именно так. — Получается, — тихо сказал Кхун Пхэт, — что вопрос не только в самом запахе, а в том, какая реакция на него следует. Одна реакция заставляет вас чувствовать себя неполноценным и одиноким. Другая — замеченным и... защищённым. Он откинулся в кресле. — Это даёт вам пищу для размышлений, Кхун Порш. Когда вы думаете о своём будущем, о том, с кем его строить... чья реакция на вашу самую глубокую, инстинктивную сущность кажется вам более здоровой? Та, что заставляет вас прятаться, или та, что позволяет вам чувствовать себя в безопасности? Китисават не ответил. Ему не нужно было отвечать. Ответ был написан в напряжённой линии плеч, в том, как его тело, долгие недели учившееся сжиматься, теперь бессознательно искало то пространство, где оно могло бы, наконец, расслабиться. Парень сидел в тишине, впервые позволяя себе всерьёз задуматься не о том, как выжить, а о том, как жить. И какого альфу он хочет видеть рядом в этой жизни.

***

Кинн вернулся в главный дом. Телохранители, встречавшиеся ему на пути, смущённо кивали в «вай» и желали боссу хорошего дня, но он прошёл мимо, не отвечая, чувствуя нарастающее напряжение. Как будто те намеренно скрывали от него что-то, прячя свои стыдливые глаза. Дойдя до своего крыла, опустил ручку двери, и...Его встретил неимоверный беспорядок. Картина напоминала последствия урагана. Как будто в апартаментах бушевала тусовка на сорок человек или у кого-то случился откровенный психоз. Так вот, почему все так странно себя вели. Телохранители наверняка слышали шум, но не решались зайти, зная, что из хозяин уехал и не вернулся. И этот «кто-то» спал, свернувшись калачиком, в его кресле в кабинете. Чтобы добраться до него, Кинну пришлось буквально продираться через горы битой посуды, разбросанных и порванных вещей Тавана и его собственных, через осколки стекла и фарфора, через землю из-под опрокинутых цветочных горшков. Таван лежал в шумоподавляющих наушниках, укутавшись в плед, словно невинный младенец посреди созданного им же хаоса. Анакинн ошарашенно огляделся. Все его отчёты, документы, техника — всё было сметено со столов и валялось на полу. Ценные бумаги, некоторые в единственном экземпляре, с печатями лиц, договориться о встрече с которыми можно было месяцами, были разбросаны, помяты, искалечены. Он глубоко вдохнул, пытаясь сбить волну агрессии, подкатывавшую к горлу. Затем решительными шагами подошёл к креслу и с силой дёрнул наушники с головы Тавана. Тот резко открыл глаза, попытался перехватить их, и в этот момент Кинн заметил его руки — всё в свежих порезах и ссадинах, уже успевших запекшись. — Объясни, — потребовал Кинн. Он не стал ждать ответа. Наклонился и начал с холодной, яростной собранностью собирать с пола самые важные документы, вылавливая их из-под осколков и грязи. Каждый помятый лист, каждый утраченный оригинал был ударом по его терпению. «Чёрт возьми...» — мысленно выругался, разглядывая порванный договор, на подписание которого ушли недели переговоров. Но Таван молчал. Просто смотрел на Кинна большими, пустыми глазами, и это молчание было хуже любых криков. Оно было обвинением, насмешкой и криком о помощи одновременно. Кинн чувствовал, как взрывается изнутри. Гнев, горячий и ядовитый, требовал выхода. Ему хотелось схватить Тавана, встряхнуть, закричать, заставить говорить. Но он не мог. Таван — омега. С ним нельзя жестоко. Эта мысль, как ледяная вода, обрушилась на ярость. Нельзя обижать его и спасать Порша от абьюза, ведь они оба... слабый пол. Ирония этой мысли была горькой. Он не мог спасать одного, ломая другого. Он не был Вегасом. Мафиози не опустится до этого уровня. Хватило того единственного раза, когда альфа, ослеплённый яростью, влепил Тавану смачную пощечину. Чувство стыда за тот поступок грызло до сих пор. Вместо взрыва он сдавленно выдохнул, плечи опустились. Мужчина тяжело сел на край уцелевшего стола, заваленного теперь хламом, и провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы от сдерживаемых эмоций. Тишина в комнате стала давящей. Затем Кинн поднял на него взгляд. В глазах не было ни капли тепла, лишь холодная, отточенная решимость. — Объясни, — повторил он, и голос был тихим, но от этого лишь более опасным. — Иначе я отправлю тебя первым рейсом к брату и родителям. Он надавил на самую больную тему. Таван ненавидел свою семью, боялся их осуждения и контроля. Угроза вернуться в то гнёздышко ханжества и лицемерия была для него страшнее любого крика. Моделька задрожал. Безразличная маска наконец треснула, обнажив животный страх и губы дрогнули. — Ты... ты собираешься развестись со мной, да? — выдохнул, и голос был хриплым от слёз, которые тот, казалось, даже не чувствовал. — Из-за него. Из-за Порша. Это не было вопросом. Это было констатацией. И в словах звучала не ревность, а отчаяние загнанного в угол зверя, который видел, как рушится последняя опора его существования, пусть и гнилая. — При чём тут Порш? — Кинн покачал головой, но в глазах вспыхнуло раздражение. — Ты сходишь с ума, как Вегас, что ли? Вы сговорились, блядь? — позволил себе повысить голос и с силой ударить ладонью по столу, отчего оставшиеся на нём осколки звякнули. — Ты не ночевал дома! — выкрикнул Таван, голос сорвался на визг. — Ты всегда возвращался ко мне в кровать, а вчера... ты даже не написал! Не вернулся! А сейчас... — Он встал и с силой дёрнул Кинна за пиджак. — От тебя воняет омегой! Чёрствой, сломанной омегой, Кинн! Ты не чувствуешь этот назойливый запах?! — Я ночевал в отеле, где были переговоры, — сквозь зубы процедил Кинн, перехватывая руку и с силой встряхивая. — Среди партнёров есть омеги, и ты прекрасно это знаешь. Я жал им руки, на мне остались феромоны. Так что ты устроил, а? Но Таван лишь истерично закатил глаза, и в этот момент терпение Кинна лопнуло. Окончательно. Сколько можно было потакать этому избалованному, неблагодарному омеге? Он схватил Тавана за футболку и с силой поволок за собой, как непослушного щенка, через зал, усеянный осколками. Выволок в центр гостиной и ткнул пальцем в порванные, дорогущие вещи из модных домов, в украшения, валявшиеся вперемешку с землёй и стеклом. — Ты представляешь, сколько это стоит?! — рык оглушительно грохнул в тишине. — Ты представляешь, сколько мне приходится работать, чтобы обеспечить нашу семью всем этим?! Он резко опустился на корточки, с силой таща за собой рыдающего Тавана, и схватил горсть разбросанных бриллиантов и битого фарфора. — Кто за это ответит, а?! — он тряс этими обломками перед его лицом. — Кого мне наказать, Таван?! Затем с силой оттолкнул от себя, и Таван грузно упал на пол. — Я тебе никогда ничего не обещал, — Кинн выпрямился, дыхание было тяжёлым, а взгляд — ледяным. — Скажи спасибо, что мы ещё не развелись. Хотя да... я уже думаю над этим. А всем этим, — снова жестом указал на разруху, — ты только подогреваешь во мне желание избавиться от тебя. И развернувшись и вышел за дверь, громко хлопнув ею. Мысли ударялись в голове одна об другую, не давая ему холодно соображать. И единственное место, где они могли затихнуть и дать отдохнуть... Мафиози взял свою машину и вместе с Бигом поехал туда, куда не ездил много лет. На кладбище. Туда, где была похоронена их с братьями мать. Она всегда была голосом их разумов. Даже спустя столько лет после своей гибели. По дороге он купил её любимые белые лилии и направился прямиком к месту. Сейчас, казалось, что ее мудрость, пусть и погребённая под мрамором, укажет верный путь. Хотя Кинн понимал, что путь только один — беспрекословный развод. У матери была собственная гробница — мавзолей, на который Корн не поскупился. Ирония была горькой, если учитывать, что он её никогда не любил. Кинн засунул руку в керамическую вазу у входа и нащупал холодный ключ. Сняв замок, толкнул массивную дверь. Внутри пахло благовониями и чистотой. Храмовые работники тщательно ухаживали за этой могилой. Она была женщиной с чистой душой. Несмотря на всё, что творил её муж, как очернял их семью торговлей наркотиками и оружием, женщина занималась благотворительностью. Детские больницы, приюты, фонды помощи животным — Мари всегда жертвовала баснословные суммы. Поэтому могила всегда была усеяна цветами от благодарных людей, чьи жизни спасла. Но ей не повезло выйти замуж за тирана. Не повезло оказаться не в тех отношениях. Сначала отец благословил, потом стал считать своей собственностью и окончательно обезумел, когда женщина перестала мириться с таким отношением. Кинн провёл пальцами по скрипке, стоявшей в прозрачном чехле в углу. На ней мать играла для них, детей. Но особенно она любила играть дуэтом с Кинном. Несмотря на руки, созданные для убийства, он справлялся с инструментом виртуозно, даже лучше, чем музыкант Кимхан. Но после её смерти альфа ни разу не прикоснулся к скрипке. Словно боялся, что та обожжёт ладони, покрытые кровью. Мать спасала жизни. Кинн — отнимал. Отнимал, чтобы помочь отцу, чтобы их клан процветал и были деньги. Отнимал, потому что это получалось у него лучше всего. Он положил букет лилий рядом с портретом матери, и губы дрогнули. Затем, с решимостью обречённого, взял прозрачный чехол. Руки дрожали, когда расстёгивал молнию. Он достал инструмент. Белый, изящный, такой же, как много лет назад. Он всё ещё пах ею — лёгким ароматом духов и старого дерева. Кинн встал с колен, поставил скрипку на плечо и занёс смычок. Не играл так давно... пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета, неуверенно легли на гриф. Он закрыл глаза. И заиграл. Ту самую мелодию, что написала его мама. Ту, что мужчина помнил наизусть, точь в точь, как будто вчера ещё слышал из-под её пальцев. Звук был неуверенным вначале, сбивающимся. Но затем, будто сама тень матери легла на руки, мелодия полилась чисто и мощно. Она заполнила каменные стены гробницы, поднимаясь к сводчатому потолку — печальная, пронзительная и бесконечно красивая. Это был крик его души. Плач по невинности, которую потерял. По матери, которую не смог защитить. По тому мальчику, который когда-то верил, что мир можно изменить красотой, а не силой. По потерянной первой любви. Он играл, и слёзы текли по лицу, смешиваясь со звуками скрипки. В этом священном месте, среди тишины и памяти, глава мафиозного клана, убийца и тиран, был просто мальчиком, который до сих пор тосковал по своей маме и своему ушедшему, казалось бы, безработному прошлому. За спиной послышались шаги. Кинн резко оборвал мелодию и вцепился в рукоять пистолета, спрятанного под пиджаком. Сюда, в это святилище памяти, никто не смел входить без разрешения — это было табу, осквернение. Но жизнь мафии не оставляла места для такой роскоши, как полная безопасность. Поэтому он искренне удивился, сквозь пелену невысохших слёз увидев перед собой младшего брата. Отношения с Кимом всегда были натянутыми, но их связь, скреплённая общей кровью и потерей, была глубже, чем с кем-либо. Это была правда. Несмотря на разные ценности и жизненные пути, они научились принимать друг друга такими, какие есть. Поэтому Ким, не говоря ни слова, просто подошёл и положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую, знакомую. — Красиво, — тихо сказал Ким. — Даже лучше, чем получалось у мамы. Он устало улыбнулся и положил к подножию портрета свой собственный букет. — Что тебя принесло сюда с утра пораньше? — спросил, его голос был лишён обычной насмешливости. Кинн убрал скрипку в чехол и уже собрался вернуть её на место, но Ким перехватил руку. — Забери себе, — твёрдо сказал младший брат. — Она хотела, чтобы скрипка досталась именно тебе. Ради неё, забери. Кинн с усилием кивнул, чувствуя, как в горле снова подкатывает ком. Они вышли из прохладной гробницы, и Ким запер массивную дверь. Оба стояли, засунув руки в карманы, под пронзительно синим небом. Неподалёку, окружив периметр кладбища, расположилась охрана Кима и Биг, что давало братьям редкую возможность ненадолго расслабиться. — Я снова это чувствую, Ким, — Кинн провёл рукой по лицу и сжал пальцы у корней волос, словно пытаясь вырвать навязчивую мысль. — Желание подчинить себе Порша. Я снова схожу с ума, как тогда. — Дерьмо, — тихо выдохнул Ким, глядя куда-то вдаль. — Но сейчас же ты не собираешься сбегать от этого? Да? Кинн не знал, что ответить. И тут Ким пихнул его в плечо — несильно, по-братски. — Помнишь, что я предположил перед твоей свадьбой с Таваном? Что вы с Поршем — истинные. Это было видно невооружённым взглядом. А сейчас это чувствуется, когда вы рядом. Чем больше ты отдаляешься, тем хуже вы оба это переносите. Ким глубоко вздохнул, и его лицо стало серьёзным. — На самом деле, у нас с Че тоже не всё так радостно, как кажется со стороны. Истинность — это... как болезнь. Зависимость. Наша мать погибла от этого. И я... — он сжал кулаки в карманах, — я иногда хочу запереть Че, чтобы он никуда не выходил, не общался с друзьями, не учился, не выступал на публике. Эта чёрная, собственническая часть меня сводит с ума каждый ебаный день. И только когда я прочувствовал это на своей шкуре, я наконец понял, почему ты сбежал в Америку. Твоё желание подчинить его, сломать... это всё оттуда же, Кинн. От истинности. Я могу и ошибаться, конечно, — он пожал плечами, — но я почти уверен. Вы — две половинки одной судьбы. Проклятой, может быть. Но вашей. — Я разведусь в следующем месяце, — Кинн выдохнул, и в этих словах была вся тяжесть принятого решения. — Устал. Не стоило вообще начинать всё это дерьмо с Таваном, блядь. — Тогда Порш был другим, — мягко, но настойчиво парировал Ким. — Не вини себя за такой радикальный поступок. Ты действовал из боли. — Я сломал ему жизнь своим решением, Ким, — резко, почти с ненавистью к себе, бросил Кинн. — Нет, — Ким повернулся к нему, и его взгляд был неожиданно твёрдым. — Ты не в праве отвечать за путь чужой жизни. Ты можешь существовать в ней только как фон. Как русло реки. Направлять. Но не контролировать её поток. И... — он сделал паузу, — если бы ты тогда, в прошлый раз, попытался подчинить Порша так, как требовала твоя первобытная часть, он, скорее всего, закончил бы как наша мама. Верно. Суицидом. Их мать порезала вены в одной из ванных комнат, пока дети были у Нампын, а Корн — в отъезде. Когда её нашли, шансов не было. — Истинность не всегда благо, Кинн. Иногда это проклятие. — Я, честно, не замечал, что у вас с Порче какие-то проблемы, — перевёл тему Кинн, не в силах больше говорить о матери. — Проблемы не между нами, — поправил Ким, глядя куда-то в сторону. — Они у меня в голове. Поэтому я и избегаю его подолгу. Боюсь навредить. Повязать против его воли. Потому что как только я целую его... мне сносит все тормоза. Поэтому мне проще держаться чуть поодаль, пока он ещё неопытен во всём этом. Пока его собственная воля не окрепла. — Ты посеешь в его голове сомнения, — тихо, но с укором сказал Кинн. — Как я когда-то сделал это с Поршем. — Ты сломал, — безжалостно уточнил Ким. — А Вегас — склеил. Криво, косо, и эта конструкция в итоге не выдержала. У тебя есть шанс собрать всё заново. Но уже правильно. Поэтому не проёбывай, брат. Истинность даётся всего один раз в жизни. Помолчал, а затем добавил уже более мягко: — А ты... поговори с Порче. Я уверен, мальчик поймёт тебя. Он умный и добрый мальчик. Кимхан кивнул, в глазах мелькнула тень той самой, знакомой Кинну борьбы. — Постараюсь.

***

Ким тихо повернул ключ в замке и зашёл в апартаменты, скинув кроссовки в коридоре. План был простым — уйти в студию и зависнуть там до глубокой ночи, прячась от собственных мыслей после разговора с Кинном на кладбище. Но этот разговор всё изменил. Он видел, как годами страдали Кинн и Порш, как их собственные поступки и невысказанные чувства разрывали их на части. И Ким меньше всего на свете хотел такой же участи для своего Че. Не мог позволить страху и этой тёмной, собственнической части себя испортить то чистое и светлое, что было между ними. Спасибо матери, которая всегда помогала ему соображать кристально чисто, и принимать более менее адекватные решения. Не могла была словно пластырь на все душевные раны. Золотой пластырь, который берегли до последнего. Поэтому, вместо того чтобы бежать, как щенок, поджав хвост, музыкан пошел искать свою любимую звёздочку, которую чуть не затушил своими собственными руками. Порче сидел в комнате за столом, уткнувшись в конспекты по какому-то предмету. На лице была сосредоточенная гримаска, и он что-то бормотал под нос. Ким подкрался бесшумно, со спины. Обнял, прижавшись подбородком к плечу, и глубоко вдохнул. Сладкий, чистый аромат феромонов Че ударил в ноздри, и в груди неприятно, знакомо скребнуло то самое желание. Желание прижать крепче, спрятать от всего мира, сделать так, чтобы эти глаза смотрели только на него, чтобы этот запах принадлежал только ему. Но сегодня... нет, прямо сейчас... не даст этому чувству взять верх. Лучше скажет правду. — Че, — тихо произнёс Ким, не отпуская его. — Нам нужно поговорить. Че повернул голову, удивлённый серьёзным тоном в голосе Кима. Обычно после таких объятий следовали лёгкие шутки или просто молчаливое наслаждение близостью. — Что-то случилось? — спросил, откладывая ручку. Ким медленно отпустил, позволив тому развернуться на стуле, и отступил на шаг, давая им обоим пространство. Он смотрел на Че, на ясные, открытые глаза, и слова застревали в горле. Как объяснить этот внутренний ад, не испугав? — Со мной, — наконец выдохнул Ким. — Со мной что-то не так. Он провёл рукой по своим длинным волосам. Взгляд был отведён в сторону. — Когда я рядом с тобой... иногда мне становится страшно. Не за тебя. А за себя. Потому что во мне просыпается что-то... уродливое. Что-то, что хочет запереть тебя в самой дальней комнате этого дома, чтобы никто, никогда больше не мог на тебя посмотреть. Чтобы твоя улыбка, твой смех, твоё внимание... принадлежали только мне. Он рискнул взглянуть на Че. Тот слушал, не перебивая, выражение лица было серьёзным. — Я вижу, как ты общаешься с другими на учёбе, как у тебя появляются новые друзья, как мир открывается перед тобой... и эта часть меня рычит от ярости. Как зверь на цепи. И чем больше я тебя люблю, тем сильнее становится эта... тень. Замолчал, давая тому всё обдумать. Признание было высказано. Самый тёмный, самый постыдный секрет души теперь лежал между ними. — Я держусь от тебя на расстоянии не потому, что не хочу быть рядом, — тихо добавил Ким. — А потому, что боюсь, что однажды эта цепь не выдержит. И я... я нанесу тебе рану, которую уже нельзя будет исцелить. Как наш брат ранил Порша. Я не хочу быть для тебя Кинном. Я хочу быть для тебя просто Кимом. Че слушал, не шелохнувшись. Его глаза, обычно такие беззаботные, были полны глубокой, сосредоточенной мысли. Он не отшатнулся, не выглядел испуганным. Просто смотрел на Кимхана, словно пытаясь разглядеть ту самую тень, о которой тот говорил. — Я знал, — наконец тихо сказал Че. Ким моргнул, ошеломлённый. — Что? — Я знал, что ты... отдаляешься не просто так. Я чувствовал это. Иногда, когда ты на меня смотришь, в твоих глазах бывает что-то... тяжёлое. Как будто ты борешься с самим собой. Он медленно поднялся со стула и подошёл к Кимхану, останавливаясь так близко, что их носки почти соприкасались. — Спасибо, — прошептал Че, — что сказал мне. — Спасибо? — Ким с трудом выдохнул. — Я только что признался тебе, что во мне сидит монстр, который хочет лишить тебя свободы, а ты говоришь «спасибо»? — Ты сказал мне, — повторил Че, и в его голосе зазвучала твёрдая, взрослая нота, которую Ким слышал от него всё чаще. — Ты не позволил этому монстру управлять тобой и навредить мне. Вместо этого ты пришёл и положил его к моим ногам. Доверил мне свою самую тёмную часть. Он взял руку Кима в свои. Пальцы были тёплыми и уверенными. — Эта «тень»... она ведь тоже часть тебя, да? Та часть, что так сильно меня любит, что готова на всё, чтобы защитить? Просто... её инстинкты немного устарели. Как у пещерного человека. Ким не мог не фыркнуть, услышав это. Уголки губ дрогнули. — Пещерной человек... это точно. — Мы можем... приручить его, — сказал Че, глядя прямо в глаза. — Вместе. Когда ты чувствуешь, что эта тень просыпается... скажи мне. Не отдаляйся. Дай мне шанс... показать тебе, что мне не нужна клетка, чтобы быть твоим. Что я и так твой. Добровольно. В словах не было наивности. Была решимость. Была вера — не только в Кимхана, но и в их связь. Ким смотрел на него, и впервые за долгое время тяжёлый камень на его груди сдвинулся с места. Он не был один со своим демоном. Че не боялся его. Он предлагал руку, не для того чтобы вытащить из тьмы, а чтобы остаться с ним в ней, пока он сам не найдёт выход. Он сжал его руку в ответ, чувствуя, как дрожь в собственных пальцах постепенно утихает. — Хорошо, — прошептал Ким. — Вместе. Это правильно. Так и должно быть в здоровых отношениях. Все можно решить разговором... Верно же?

***

В это время Кинн сидел в машине перед офисом Порша, его пальцы барабанили по рулю. Он не знал, был ли Порш внутри — телефон всё ещё был мёртвым грузом в кармане, а спрашивать у Бига казалось проявлением слабости, признанием, что он не в курсе дел человека, который занимал все мысли. Он повернул голову и заметил на заднем сиденье футляр со скрипкой. Белый, нахальный, как укор совести. Глубокий, усталый вздох вырвался из его груди. Мама умерла по той же причине. Корн, из своих эгоистических мотивов и страхов просто погубил шикарную женщину, как Вегас губит Порша прямо сейчас. Что у них происходило внутри семьи на самом деле Кинн не знал. Но он помнил, как первый раз дал Китисавату денег, и как тот пришел к нему во второй раз. Он замечал его синяки, потрёпанный вид, но у альфы не было никаких полномочий, чтобы хоть что-то сказать против и полезеть внутрь чужой семьи. Смешно делать такое, когда собственная разваливается на части. «Что же я делаю со своей чёртовой жизнью?» — пронеслось в голове. Всё пошло не так, если даже его младший брат, всегда считавшийся более импульсивным, сейчас поступал мудрее и честнее, чем мафиози. Кинн, сидел здесь, в запертой машине, боясь сделать простой звонок. Потом, покачав головой, будто отгоняя наваждение, он резко открыл дверь. — Жди в холле, — коротко бросил он Бигу, выходя на тротуар. — Хорошо, господин Кинн. Он быстрыми, решительными шагами прошёл к стеклянным дверям офиса. Войдя внутрь, направился прямиком к стойке ресепшен. Та самая девушка, Дженни, узнала его мгновенно и выпрямилась, пытаясь скрыть лёгкую нервозность. — Господин Кинн, добрый день. — Порш Китисават на месте? — спросил, опуская формальности. — Кхун Порш поднялся в свой кабинет буквально полчаса назад, — почтительно ответила девушка. Кивнув в знак благодарности, Кинн направился к лифтам. Он не звонил, не предупреждал о своём визите. Возможно, это было ошибкой. Возможно, это было именно тем, что нужно было сделать. Но мафиози больше не мог сидеть сложа руки, пока его жизнь и жизнь Порша катились под откос. Пришло время перестать быть руслом реки и стать её плотиной. Или тем, кто разрушит старую дамбу, чтобы вода наконец потекла своим настоящим путём. Лифт нес его вверх, а сердце колотилось в висках, выбивая ритм старых ошибок. Картины прошлого накатывали с жестокой, красочной ясностью. Вот он, обезумев от гормонального гона, видит в каждом тумане сознания Порша — рыдающего, связанного, покорного ЕГО воле. Вот он, сжав зубы, объявляет отцу о решении уехать, о уже готовом месте в университете. Потом гон отступает, оставляя после себя стыд и ужас, и он пытается передумать, но поздно — отец неумолим. Вот он встречает в клубе Тавана — красивого, потерянного и так нуждающегося в спасении. Он вытаскивает его из грязи, пытаясь заполнить пустоту, что оставил после себя Порш. Он обрывает все нити, перестаёт отвечать на сообщения, запирает прошлое на ключ. Вот он выходит из кабинета отца, узнав о свадьбе Порша с Вегасом, и в пьяном угаре отчаяния и мести делает предложение Тавану. Годы пустого брака, попыток быть «идеальным мужем». И вот он снова видит ЕГО — Порша, ставшего только сильнее, красивее, и все тщательно выстроенные барьеры в его голове рушатся в одно мгновение. Сотрудники в коридоре удивлённо здоровались, кивали, провожая его взглядами. Он не обращал внимания. Взгляд был прикован к одной двери. Он опустил ручку и вошёл внутрь. И замер. Порш сидел за своим столом, но не один. Напротив него, развалившись на диване с непринуждённой уверенностью, сидел мужчина — явно альфа. Высокий, статный, с умными глазами и той самой улыбкой, что говорила о полном осознании собственной привлекательности. — Кинн? — удивлённо произнёс Порш, прерывая свой рассказ. Незнакомец медленно поднял на Кинна взгляд, без тени суеты поднялся и совершил почтительный, но не подобострастный поклон. — Добрый день, господин Кинн, — его голос был ровным, а улыбка — обезоруживающей. Кинн узнал — тот самый перспективный парень из отдела инноваций. Умный, успешный, завидный холостяк. Идеал для омеги. Волна ревности, острая и первобытная, прокатилась от мозга к груди, заставив сжать кулаки так, что костяшки побелели. — Я зайду тогда позже, господин Порш, — парень усмехнулся, проходя мимо Кинна к двери. И в этой усмешке читалось понимание, вызов. И честно говоря, Кинну в тот момент дико захотелось отдать приказ — залить его ноги бетоном и сбросить в реку. Он физически почувствовал вкус этой жестокости на языке, но вовремя подавил её, сглотнув. Он вёл себя как неадекватный. Но, казалось, было уже поздно. Когда он проморгался и снова посмотрел на Порша, то увидел, как тот инстинктивно вцепился в ткань рубашки на груди. А потом... потом Анакинн принюхался, и глаза расширились от понимания. Блядь. Он только что бесконтрольно выпустил шквал своих феромонов. Подавил его. Пригвоздил к креслу грубой, альфийской силой. Сука. — Извини, пожалуйста, — резко повернулся, подошёл к окну и с силой распахнул, впуская внутрь поток свежего воздуха. Он пытался выгнать свой же запах, смыть это проявление дикости. Но что-то было не так. Он обернулся и увидел лицо Порша — не просто красное от смущения. Оно было залито румянцем, дыхание сбилось, а в глазах плескалась не паника, а что-то иное... что-то глубокое, тёмное и откликающееся. Кинн глубоко вздохнул, и обоняние, обострённое ситуацией, уловило это — запах мёда, который не просто витал в воздухе, а сгущался, становился интенсивным, густым и... опасным. Сладким ядом, проникающим прямо в мозг. — У тебя... течка? — с нарастающим ужасом выдохнул, видя, как Порш откатился на стуле от него, прикрывая лицо руками и сгибаясь пополам от внезапного спазма. Он инстинктивно шагнул вперёд, рука потянулась, чтобы коснуться, утешить. —Тише, я помогу тебе... Но встретил яростное сопротивление. Порш с силой ударил по руке, отбрасывая её. — Отойди, Кинн! Нечем дышать! Не могу... — его голос был хриплым, прерывающимся. Он разогнулся, и Кинн увидел лицо — залитое густым румянцем, с пеленой животного возбуждения в глазах. И его внутренний альфа в ответ прорычал, требуя действия, требующего подчинить, взять, пометить. Кинн стиснул руки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Нельзя. Нельзя. Он его истинный. Это ударило в мозг с такой силой, что сердце альфы чуть не отказало, пока он смотрел на разворачивающуюся картину перед глазами. Порш его истинный, и это стало ясно так по тупому. Так не романтично и глупо, но... Это шок. Действительно огромный, разрывающий душу в клочья. Если бы он тогда не уехал, не бросил... Обуздал бы все, сейчас их жизнь сложилась бы иначе. Запах истинной течки омеги, предназначенного тебе, всегда сбивает все тормоза. Это было физиологией, против которой почти невозможно бороться. Почти. Но Кинн был другим. Его альфа никогда не коснётся Порша в таком состоянии аффекта. Никогда не сделает ничего против воли. Поэтому, сжав зубы, он заставил себя отступить. Сразу полез по шкафам в поисках спасения. Движения были резкими, неточными. Найдя красную аптечку, он с щелчком открыл её. Шприц и маленькая колбочка с прозрачной жидкостью — мощный подавитель течки. Его собственные руки отчаянно дрожали, возбуждение туманило разум, требуя от него прямо противоположного. Он с силой включил вытяжку на полную мощность, а затем, собрав волю в кулак, выпустил в комнату новую волну своих феромонов — не нежных, а властных, гасящих. Он пытался подавить течные феромоны Порша, создать альфийский щит, чтобы защитить от любых других альф в здании. Набрав препарат в шприц, он подошёл к Поршу. Тот уже почти не контролировал себя, взгляд был полным вожделения и слепого обожания. Кинн, игнорируя пронзительную боль в сердце, быстро закатал рукав его рубашки и, найдя вену, ввёл иглу. Его учили этому на службе. Он делал это себе под огнём, другим людям. С осколком в боку. Но сейчас руки ходили ходуном, когда вводил лекарство в тело Порша. Это даст лишь несколько часов передышки. Дальше придётся терпеть, справляться... как-то. Кинн честно не знал, как омеги переживают течку в одиночку. Он всегда оставлял Тавана одного, не в силах вынести этот запах, этот призыв, который не был предназначен ему. Сейчас же этот запах был самым желанным и самым мучительным на свете. Он вытащил шприц, оторвал кусок от своей собственной рубашки и туго перевязал место укола. Затем, опустившись, он аккуратно подхватил Порша на руки. Кресло под ним и его брюки были мокрыми от прозрачной смазки. Он сжал свою ношу, чувствуя, как бёдра соблазнительно трутся о его напряжённый член, и закусил губу до крови, чтобы заглушить стон. Клыки так и настойчиво требовали впиться в эту обнажённую шею, оставить свою метку, заявить права раз и навсегда. Как надо было сделать восемь лет назад. Как стоило сделать правильно. Стерпится, слюбится? Так говорят же. Нельзя. Так не правильно. Он опустился с ним на диван, держа парня на коленях, и просто сидел, пытаясь дышать ровно, сражаясь с самим собой в самой тяжёлой битве своей жизни — битве между инстинктом и любовью. — Кинн... — его имя на губах Порша прозвучало как стон, как мольба и призыв одновременно. Губы, обжигающе горячие, скользнули по шее, и Кинну потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы взять Порша за волосы и мягко, но твёрдо оттянуть голову назад. Он заглянул в глаза. Зрачки были расширены до предела, поглотив всю радужку, оставив лишь чёрные, бездонные пулы, полные животной, неосознанной потребности. В них не было Порша, которого он знал. Был только инстинкт. Тело встретив ответ другого истинного будто сошло с ума окончательно. — Нет... — собственный голос прозвучал хрипло. — Пожалуйста, дай подавителю подействовать. Я вынесу тебя отсюда на обеде. Пожалуйста, Порш... Он не успел договорить. Порш, не контролируя движений, проехался своей попкой по его напряжённому до предела члену. Ткань брюк натянулась так, что, казалось, вот-вот лопнет. Глухой, сдавленный стон вырвался из груди Кинна. — Умоляю, сиди смирно, — он прижал голову к своему плечу, лишая себя возможности видеть это развращающее зрелище, и начал медленно раскачивать его из стороны в сторону, как ребёнка. Это был отчаянный, примитивный способ успокоить. Просто подождать, пока он уснёт. Подождать, пока организм сдастся и не перестанет извергать этот сводящий с ума аромат. Всего несколько минут. И это сработало. Ослабленный препаратом и собственным истощением организм Порша быстро капитулировал. Тело обмякло, дыхание выровнялось, став глубоким и тяжёлым. Сладкий, терпкий запах течки пошёл на спад, всё ещё витая в воздухе, но уже не такой концентрированный и агрессивный. Кинн, всё ещё дрожа от напряжения, закутал бесчувственное тело Порша в свой пиджак, скрывая мокрые пятна на брюках. Он дождался, когда коридоры окончательно опустеют в обеденный перерыв, выпустил ещё одну, сокрушительную волну своих феромонов, чтобы отогнать любых возможных любопытных, и только тогда вышел. Биг, увидев их, мгновенно сообразил, что происходит. Он распахнул дверь машины, но не смог сдержать рефлекторного сжатия ноздрей и подавленного кашля. Даже для него, не-альфы, феромоны Кинна в таком количестве были удушающими, физически давящими. Кинн уложил Порша на заднее сиденье, его собственное тело было одним сплошным напряжённым узлом. Он сел рядом, не в силах оторвать от него взгляд. Битва была выиграна. На этот раз. Но он отдавал себе отчёт, что это была лишь первая схватка в войне, которую ему предстояло вести не только с Поршем, но и с самим собой. Уже в отеле, где работали исключительно проверенные беты, Кинн немедленно вызвал врача. Тот приехал быстро, с профессиональной сдержанностью осмотрел Порша в соседней комнате и вернулся к Кинну с двумя шприцами. — Один — витамины для поддержки, второй... — врач вздохнул, — подавители. Для вас, господин Кинн. — Колите, — сквозь зубы бросил Кинн, протягивая руку и отворачиваясь. — Вам вообще нельзя колоть их. Если вы не забыли, — врач снова покачал головой, голос был спокоен, но в нём звучала тревога. — Ваш организм может сбиться с цикла. Гон начнётся позже положенного срока, и он будет... непредсказуемым. Более сильным, возможно, даже опасным. Кинн резко повернул голову, его глаза, всё ещё полные остаточного напряжения, сверкнули. — Похуй. Коли. Он не мог позволить себе потерять контроль. Не сейчас. Не когда Порш был так уязвим, так близко. Он чувствовал, как собственные инстинкты, приглушённые волей, всё ещё бурлят под кожей, требуя вернуться в ту комнату и заявить свои права. Ему нужна была вторая линия обороны. Химическая кастрация, если потребуется. Игла вошла в вену, и по руке разлилось знакомое жгучее ощущение. Он стиснул зубы, принимая этот огонь, этот яд. Это была цена. Цена за его самообладание. Цена за то, чтобы не стать для Порша тем, кем был Вегас. Цена за то, чтобы остаться человеком в глазах того, чьё мнение для него значило всё. Всё ради парня в соседней комнате. Только ради него.

***

Вегас уже смирился с тем, что Порш не собирается возвращаться домой после их последней ссоры. Хотя, на что он, собственно, надеялся? Что Порш кинется ему в объятия, будет признаваться в любви за завтраком? Их больше ничего не связывало, кроме брака. Кроме шрамов на ладонях. И даже это уже не имело никакого смысла. Вегасу просто хотелось обладать им, чтобы Порш был только его и не достался никому. Пока омеги не было, Вегас вошёл в его спальню, достал из шкафа футболку и повалился на кровать. Чёрт, стояк креп с каждой минутой. Ему хотелось секса именно с Поршем. Таван не приносил того удовлетворения, что давал ему муж. Поэтому, сняв трусы, он обмотал футболку вокруг руки и принялся дрочить. Как извращенец. Как отвратительный альфа. Но всё же он кончил, выгнувшись в спине, с глухим стоном, в котором смешались наслаждение и ненависть к самому себе. Кстати, Таван... Удивительно, что тогда парень вышел на него сам. Попросил встретиться в ресторане и подписать контракт. А потом ещё и отсосал за это. А Вегасу не сложно было чиркнуть своей подписью. Ради хорошей дырки потратить пару миллионов бат не жалко. Особенно будет весело, когда Кинн всё же узнает, на каком именно члене скакал муженёк, чтобы получить лишние деньги. Вегас буквально радовался всем нутром, понимая, как унижает этим всё достоинство главы первой семьи. Как кончает в его сучку, метит и делает своим каждый раз. Вытерев свою сперму той же самой футболкой, он отшвырнул её и, переодевшись, вышел из апартаментов. Сегодня ему нужно было проверить, как прошла сделка, и съездить к отцу — извиниться. Нельзя, чтобы такой сильный человек окончательно отвернулся от него. По дороге вниз мужчина встретил Тавана. На нём не было лица, и это заставило Вегаса сменить курс. Он подбежал к парню, шедшему по своим делам, и затолкал в боковой коридор, в слепую зону, а оттуда — в подсобку. Живя здесь, он знал этот дом наизусть. — Чёрт бы тебя побрал, Вегас! Ты что себе позволяешь?! — ругался Таван, отпихивая его. — Я забавляюсь со своей шлюшкой, в чём проблема? — Какой ты мерзкий! — Таван пихнул его и надул губы. — Я не в настроении. Не лезь ко мне! — А что такого случилось, что моя звёздочка не в настроении? — поинтересовался Вегас с притворной заботой. — Кинн не ночевал дома. Сказал, был на переговорах, но от него воняло омегой! Только тупой не почувствовал бы это! Вегас сглотнул и нахмурился. Порш тоже не ночевал... Не может же быть такого, что они с Кинном где-то были вместе? Нет, это точно бред. Порш не мог пойти к нему и настолько унизить собственное достоинство. Это просто смешно. Хотя... после всего, что произошло... Вот дрянь. Как только появится на пороге, точно будет рассказывать, где и как был. Вегас фыркнул, и на его губах появилась язвительная, кривая ухмылка. — Ах, бедняжка, — голос прозвучал сладким, как яд. — Тебя, выходит, променяли на какого-то другого омегу? Как трогательно. Может, твой благоверный наконец нашёл кого-то менее... надоедливого? Он наслаждался мгновением, видя, как от слов лицо Тавана искажается от обиды и злости. — Не переживай так, звёздочка. Раз Кинну стало скучно, всегда можешь вернуться ко мне. Моя дверь для тебя открыта. Особенно если придёшь с новым контрактом. Он лениво потянулся, демонстративно поворачиваясь к нему спиной, и направился прочь по коридору, не оглядываясь. Вся поза кричала о полном безразличии. Но внутри всё кипело. Мысль о том, что Порш мог быть тем самым «другим омегой», которым пропах кузен, впивалась в его мозг, как раскалённая спица. Веселье кончилось. Настроение безнадёжно испортилось. Хотя и так было неахти.

***

Кинн серьёзно не понимал, во что ввязался, ровно до того момента, пока глубокой ночью Порш не начал рыдать навзрыд, корчась на кровати в мучительных спазмах. Это было не просто желание. Это была агония. Ледяной пот катился по вискам и спине Порша, его тело выгибалось от судорог, а рыдания разрывали тишину комнаты — беззвёздные, отчаянные, полные животной, неутолённой потребности. Он не просил, он умолял — чтобы Кинн коснулся, положил конец этим мучениям. И Кинн стоял на краю, чувствуя, как каждый нерв в теле кричит в унисон. Он исправно колол себе подавители каждые несколько часов — те самые, что оставил врач. Но течка Порша была настолько сильной, настолько истинной, что буквально испаряла лекарство из его крови, сжигала волю дотла. Это была химическая война, и его собственная биология сражалась против него. Такова доля истинных. Голос Кима эхом отдавался в его голове. Горькая, проклятая правда. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, используя боль как якорь. И смотрел на Порша, на это воплощение самых тёмных желаний и самой светлой боли, и знал — он не сдвинется с места. Пока Порш не примет. Пока не решит для себя, свободный от химии и принуждения, что хочет его, Кинна, — он не тронет. Никогда. Пусть лучше он сам будет уходить в ванную каждые три часа, чтобы под рёв воды заглушить свои стоны. Пусть будет вдыхать его одежду, пропитанную смазкой, в безумной, одинокой попытке утолить неутолимое. Это будет унизительно, мучительно для них обоих. Но это будет выбор. А не изнасилование, замаскированное под инстинкт. Он отвернулся от кровати, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло, пытаясь остудить пылающую кожу. За спиной продолжались рыдания. Это был ад. — Кинн... — хриплый, разбитый голос донёсся с кровати, пробиваясь сквозь рыдания. — Пожалуйста... дай мне себя. Кинн, пожалуйста... Это уже не была просьба. Это был вопль разрывающейся души, слившейся с телом, которое больше не могло выносить пытку. Порш ломался. Его инстинкт, усиленный до невыносимой мощи истинной течкой, перемалывал волю, гордость, его всего. Кинн зажмурился, чувствуя, как по спине пробегает судорога. Каждое слово Порша было раскалённым гвоздём, вбиваемым в его собственную решимость. Альфа внутри ревел, требуя подчиниться, утолить, забрать. Это было бы так просто. Так естественно. Кинн стоял у окна, сжимая подоконник так, что кости пальцев побелели. Лунный свет отбрасывал длинные тени по полу, но не мог заглушить жар и густой, пьянящий аромат, что наполнял комнату. Каждый прерывистый вздох Порша, каждый стон впивался в спину раскалёнными иглами. — Перестань, — голос прозвучал хрипло, будто пересыпан битым стеклом. — Закрой рот, Порш. Но омега лишь глубже вжался в матрац, его бедра извивались в немом приглашении. — Не могу… Кинн, пожалуйста. Мне нужна твоя узел… Я чувствую пустоту, она сводит меня с ума. Простыня с трехом разошлась под пальцами. Звук рвущейся ткани заставил Кинна резко обернуться. Его зрачки сузились в щёлочки, в них плясал звериный огонь. Вся комната плавала в сладком яде желания Порша, и каждый клеточный альфинский инстинкт требовал отозваться, вонзиться, пометить. Он сделал шаг вперёду, к кровати. Воздух вокруг него сгустился, его собственный запах — хвои и коньяка — рванул навстречу медовому соблазну омеги. — Ты не понимаешь, что просишь, — проскрежетал Кинн, нависая над ним. Он не прикасался, лишь впивался взглядом в покрасневшую кожу, в блестящие от пота виски, в запрокинутое горло, где пульсировала жилка. — Я не стану тебя беречь. Я разорю тебя. Порш закинул голову, глаза блестели лихорадочным блеском. — И разори, — выдохнул он, почти молитвенно. — Я твой. Только твой. Наполни меня… своей силой. Рык замер в горле, так и не сорвавшись. Вместо того чтобы обрушиться на Порша, Кинн резко выпрямился. Движение было резким, почти механическим, будто он с огромным усилием отрывал себя от магнитного поля. Не смотрел на омегу, на позу, полную мольбы и отчаяния. Один шаг. Второй. Он шёл к двери, чувствуя, как каждый нерв в теле вопит от протеста, требуя вернуться. Истинность это точно наказание. А самое страшное будет потом, когда Порш все поймет сам. — Кинн! — голос Китисавата был обрывистым, полным боли и непонимания. — Пожалуйста! Но альфа не обернулся. Его рука с белой костяшками легла на ручку. Медленный, тяжёлый щелчок замка прозвучал громче любого грома. Затем — глухой, окончательный стук захлопнувшейся двери. Он остался по ту сторону. В тишине и холоде коридора, вдали от сладкого удушья соблазна. Прислонился лбом к прохладной поверхности двери, слыша за ней тихие, надрывные всхлипы. Его собственное тело горело огнём, а внутри бушевала буря, но дверь была закрыта. Тишина стала пугающей. Сначала — надрывные рыдания, потом — тихие всхлипы, а потом... ничего. Абсолютная, оглушительная тишина, более пронзительная, чем все стоны. «Потерял сознание. В агонии», — пронеслось в голове у Кинна ледяной иглой. Паника, острая и стремительная, на мгновение затмила всё, и гордость, и принципы. Он беззвучно открыл дверь и замер на пороге. В луне света, падающей из окна, Порш лежал, разметавшись, дыхание было ровным, а ресницы, ещё влажные от слёз, лежали на бледных щеках. Он просто спал. Течка выжгла его дотла, и истощённый организм отключился. Кинн выдохнул, и напряжение медленно отступило, сменившись тяжёлой, свинцовой усталостью. Он подошёл к кровати, достал из кармана маленький шприц с прозрачной жидкостью — подавители, которые должны были немного расслабить мышцы парня. Укол был сделан быстро и профессионально. Порш всхлипнул во сне, но не проснулся. Альфа опустился на край кровати и провёл большим пальцем по его щеке, смахивая остатки слёз. Прикосновение было неожиданно нежным, контрастируя с грубой силой, что была в нём минуту назад. Он наклонился, и губы коснулись пылающей кожи щеки омеги в лёгком, почти невесомом поцелуе. Потом он приложил свой лоб ко лбу Порша, прикрыв глаза, как бы пытаясь разделить с ним эту боль, эту тяжесть. — Прости, малыш, — шёпот был грубым и сломанным. — Но так будет лучше. Он оставался так ещё несколько долгих минут, дыша с ним в одном ритме, пока не убедился, что жар спадает, а сон становится глубоким и мирным. Только тогда он поднялся и снова вышел, на этот раз оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если тому снова станет плохо. Всю ночь Кинн не сомкнул глаз. Голова гудела от усталости и переизбытка кофе, но он не позволял себе остановиться. Примерно через час после того, как Порш уснул, он коротко написал Бигу: «Привези мой МакБук. Нужно доделать отчет». Голова, касаясь мыслей о муже, была пуста. Как выжженная пустыня. Зато мысли про Порша просто не давали думать ни о чем другом. Они истинные... Это осознание добивало его мозг с каждой минутой все больше и больше. Приехал Биг, молча передал ноутбук, понимающе кивнул в сторону комнаты, где спал Порш, и удалился. Кинн сел в кресло, развернул макбук на коленях, и монотонная работа по составлению отчета стала якорем. Цифры, графики, сводки — они не требовали чувств, только логики. Каждые двадцать минут он отрывался, чтобы проверить Порша. Поправлял сбившееся одеяло, ощупывал лоб, проверяя жар, смотрел, как подрагивают веки во сне. И каждый раз, возвращаясь к экрану, он чувствовал странное умиротворение. Сейчас существовал только Порш. Его тихое, ровное дыхание было единственным звуком, имевшим значение. Покой — тем самым светом в конце тоннеля, сквозь который Кинн пробивался сквозь ад собственной жизни. В этой тихой, жертвенной вахте было больше настоящего товарищества, чем во всех годах, прожитых с Таваном.

***

Тишину в апартаментах нарушал лишь скрежет клавиш под пальцами Кинна. В комнате Порша было тихо. Но в другом месте назревала буря. Таван, воспользовавшись запасным ключом, который он когда-то стащил у Кинна, бесшумно проскользнул в апартаменты Вегаса. Он скинул одежду изящным, привычным движением и улёгся на широкий кожаный диван, как пантера, принимающая солнечную ванну. Он ждал. Ждал, чтобы доказать самому себе, что ещё чего-то стоит. Что никакой Порш не сможет овладеть двумя альфами сразу. Вегас вернулся глубокой ночью. Плечи были напряжены от дневных забот, а во взгляде стояла мрачная усталость. Он щёлкнул выключателем и остолбенел. На диване, в луне света, лежал обнажённый Таван, улыбаясь дерзкой, вызывающей улыбкой. Рефлексы мафиози сработали быстрее мысли. Вегас резко рванулся назад, и через секунду ствол пистолета был холодно направлен в грудь незваного гостя. Сердце колотилось — мало ли, ловушка, провокация. — Какого чёрта?! — голос прозвучал хрипло от ярости и адреналина. — Что ты здесь делаешь? И как ты вообще посмел?! Если сейчас вернётся Порш... как мы будем смотреть ему в глаза?! Но Таван уже скользнул с дивана и оказался перед ним на коленях. Его пальцы, ловкие и настойчивые, уже расстёгивали ремень на брюках Вегаса. — Чёрт... — выдохнул Вегас, чувствуя, как вся его злость и напряжение начинают предательски трансформироваться. Пистолет в руке дрогнул. Разум кричал об опасности, о последствиях, о Порше. Но тело, измученное стрессом, требовало разрядки. А тут... сама разрядка так нагло и удобно предложила себя. «Всё равно этот брак обречён, — пронеслось в голове у Вегаса, пока Таван торопливо стаскивал с него брюки. — Что изменится от ещё одного раза?» Он отбросил пистолет в сторону. Металл с глухим стуком ударился о ковёр. Впился пальцами в волосы Тавана, не то чтобы притягивая, а просто подтверждая своё молчаливое согласие. Потерять ему действительно было нечего. Согласие, данное в порыве слабости, мгновенно переросло в нечто жёсткое, почти яростное. Вегас грубо схватил Тавана за волосы и потащил его к дивану — тому самому, на котором Порш провёл все эти дни. — Ах... — только и успел выдохнуть Таван, когда его с силой вдавили в кожу лицом вниз. Вегас не стал церемониться. Он не хотел нежностей. Ему нужен был быстрый, грязный разряд. Он засунул два пальца в полуоткрытый, насмешливый рот парня, заставив его облизать их слюной, а потом, не медля ни секунды, резко ввёл их в уже подготовленную, мокрую дырку. Таван аж подпрыгнул от неожиданности и боли, глухо вскрикнув в кожу дивана. Но это лишь распалило Вегаса сильнее. Его движения были грубыми, почти механическими, будто он пытался не столько получить удовольствие, сколько вытравить из себя всё — злость на Порша, досаду на себя, усталость от этого брака. Каждый толчок был напоминанием: здесь спал его муж. Здесь пахло его мужем. А теперь здесь, на этом же месте, он трахал того, кого считал не более чем разменной монетой в своих играх с Кинном. Это было осквернение. И Вегас с головой нырнул в этот грех, потому что иного выхода он уже не видел. Вегас понимал, что он отбирал у Кинна его мужа. Что унижал его достоинство, превращая законного супруга в свою подстилку, и это осознание приносило ему тёмную, едкую радость. Каждый стон Тавана, каждый покорный взгляд были не просто проявлением страсти, а личным поражением Кинна. Здесь, на диване, который всё ещё хранил следы Порша, Вегас утверждал своё превосходство. Он использовал тело Тавана с жестокой, методичной целесообразностью, кончив в него несколько раз за эти долгие часы, оставив синяки от пальцев и синие засосы, пока от усталости не начали дрожать собственные мышцы. Когда всё закончилось, в комнате повисла тяжёлая, пропитанная потом и сексом тишина. Вегас отстранился, дыхание постепенно выравнивалось. Он с безразличным взглядом окинул взглядом распростёртое тело Тавана, покрытое следами его пальцев и синяками, и швырнул в него скомканное полотенце. — Душ там, — брезгливо кивнул он в сторону двери ванной. Вегас лежал на том же диване, затягиваясь сигаретой. Дым стелился сизой пеленой, смешиваясь с запахом секса и пота. Он не поворачивал головы, когда мимо него прошёл голый Таван, его тело было картой их недавней животной ярости. — Ради чего ты трахаешься со мной? — сухо, почти безучастно спросил Вегас, выдыхая дым в потолок. Таван наклонился, поднимая с пола свои трусы. Движение было плавным, привычным, будто он поднимал собственное достоинство, которое только что было втоптано в грязь. — Не знаю, — его голос прозвучал отстранённо. — Наверное, саморазрушаю себя таким приятным способом. Он надел белье, а затем натянул футболку, скрывая следы пальцев на своей коже. — А ты со мной для чего? — парировал Таван, уже собравшись уходить. Он обернулся на пороге, и на губах дрогнула язвительная усмешка. — Мог бы оттолкнуть, но продолжаешь кончать в меня как в приёмник твоей спермы. Не боишься, что я забеременею? Вегас наконец перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни злобы, лишь холодная, почти научная безразличность. — При первой же возможности сделаешь аборт, — ледяным тоном заявил Вегас. — Мне не нужно потомство от случайной связи. Если не разберёшься с этим сам — найду способ устранить проблему вместе с тобой. Он произнёс это почти бесстрастно, но в каждом слоге слышалось неоспоримое предупреждение. Даже в расслабленной позе он оставался мафиози, привыкшим диктовать условия. — А Порша почему не отправил на ту же процедуру? — язвительно парировал Таван, намеренно целясь в самое больное место. — Или потеря вашего с ним ребёнка после той ссоры... не в счёт? Он знал, что бьёт точно в цель — в ту ночь, когда Вегас в приступе ярости швырнул Порша о стол. Хоть это никто не знал, кроме семьи Корнвита, но все догадывались, что там произошло. — Потому что тот ребёнок был зачат в браке, — голос Вегаса стал тише и опаснее. — А ты — всего лишь дырка для утех. Запомни раз и навсегда: если хочешь продолжать это дерьмо — никогда больше не поднимай этот бред. Иначе лично выкину тебя в Чхао-Праю. — Как весело, — язвительно рассмеялся Таван, в его глазах плясали жёлтые искры. — Ты грёбаный мудак, Вегас. Теперь я понимаю, почему твой муж бежит от тебя, как ошпаренный. Он медленно поднялся с пола, отряхивая колени с преувеличенной брезгливостью. — Ты думаешь, дело в нем? — горькая усмешка тронула его губы. — Он бежит от твоего яда. От твоих рук, которые ломают всё, к чему прикасаются. Ты не муж — ты палач, который удивляется, почему жертва не хочет лежать под его ножом. Таван сделал шаг к двери, но обернулся на прощание. — Кончай в меня, сколько влезет. Можешь даже привязать к батарее. Но знай — Порш предпочтёт самого жестокого альфу на улице, лишь бы это не был ты. Потому что даже в самом грязном переулке ему будет безопаснее, чем в твоих объятиях. И громко хлопнув дверью омега ушел, пока Вегас с силой сжимал сигарету в руках.

***

Порш проснулся утром. Тело ломило, будто его переехал каток, каждая мышца ныла протестом. Но куда хуже физической боли было кристально ясное сознание, безжалостно возвращавшее ему обрывки вчерашнего вечера. Последнее, что он помнил... как умолял Кинна, срывающимся голосом прося его... О, ужас. Жгучий, всепоглощающий стыд залил с головой, заставив сглотнуть ком в горле. Это был кошмар наяву. С трудом поднявшись с кровати, он накинул первый попавшийся халат и, пошатываясь, вышел в зал. Картина, представшая его глазам, была одновременно и ожидаемой, и вызывающей щемящую жалость: Кинн спал в кресле, голова неудобно откинулась на спинку, а на коленях всё ещё лежал раскрытый МакБук. Он, как и предполагал Порш, не сомкнул глаз до самого утра. Течки Порша всегда удавалось купировать медикаментами, подавителями... но вчера желание, дикое и всепоглощающее, оказалось сильнее любого химического сдерживателя. Он так отчаянно хотел Кинна, что буквально сходил с ума, а разум пылал яркими, постыдными фантазиями о том, как альфа овладевает им, грубо и без остатка. И пусть это были лишь образы в голове, от этого становилось не менее стыдно. Почему такая сильная? С чем это может быть связано? Но надо было отдать должное выдержке Кинна. Любой другой альфа на его месте уже сорвался бы. Сделал бы хоть что-то — прикоснулся, обнял, даже просто удовлетворил себя рядом. Но Кинн не пересёк и черты, которую сам же провёл. Он не коснулся Порша раздетого даже пальцем, оставив между ними те самые чёткие, неоспоримые границы, которые было нельзя нарушать. И в этой силе воли было что-то одновременно восхищающее и безнадёжно горькое. Воздух в номере был густым и сладким, будто варёный мёд, пропитанный смолой. Их феромоны — тревожная хвоя Кинна и цветочная сладость Порша — смешались так плотно, что их уже невозможно было разделить. Они висели в пространстве тяжёлым, дурманящим саваном. И в этой густой атмосфере в голову Порша прокралась странная, навязчивая мысль об истинности. Именно так, без всяких усилий, должны пахнуть те, кого свела сама судьба. Чья химия тел, их самые глубинные коды, подходят друг к другу с первозданной, необъяснимой точностью. Он тут же отогнал эту идею, сжав веки. Горькая усмешка зашевелилась в уголках его губ. Нет. Это не судьба. Это отчаяние. Его измученная, одинокая душа так жаждала утешения, что готова была увидеть знак в простом физиологическом совпадении. Он просто падал в пропасть и хватался за первую же ветку, пытаясь убедить себя, что это прочный ствол дерева, посаженного для него свыше. И вот, сквозь ломоту в теле и едкий привкус стыда, сквозь густую пелену смешавшихся феромонов, в сознании Порша родилась мысль, чёткая и неотвратимая, как приговор. Он подумал о разводе. Не как о туманной возможности «когда-нибудь», не как о пустой угрозе в пылу ссоры, а как о единственном разумном выходе. Всё, что связывало его с Вегасом — брак, долг, призраки прошлого, — теперь казалось тонкими, сгнившими нитями. Последние дни, эта течка, это унизительное бегство в номер Кинна, эта агония невысказанного желания и ледяного отказа — всё это обнажило простую правду. Его брак был мёртв. Он умирал долго и мучительно, а вчерашняя ночь поставила точку. Вегас с его яростью и разрушением. Кинн с железной волей и недостижимостью. Он болтался между ними, как марионетка с оборванными нитями. И глядя на спящего Кинна, на лицо, искажённое усталостью, но не потерявшее твёрдости, Порш понял: чтобы выжить, ему нужно перерезать последнюю, самую главную нить. Ту, что до сих пор связывала его с Вегасом. Даже если по ту сторону этой нити его ждало лишь одиночество. Приняв душ, он вернулся в комнату и увидел, что альфа уже не спит. — Все в порядке? — Кинн поднялся с кресла, и его сразу же обняли. Обняли тепло, крепко, с такой благодарностью и нежностью, на какие только был способен Порш. — Ох, — тихо выдохнул Кинн, осторожно касаясь волос. — Ты же уже не в течке, да? — Да, — голос Порша прозвучал приглушенно. — Все прошло. Прости, что тебе пришлось увидеть меня в таком состоянии. Объятия стали слабее, но он не отпускал Кинна, словно боялся, что без этой поддержки ноги подкосятся снова. Кинн не спеша отвел Порша на диван, не разрывая объятий. Его пальцы мягко переплелись с влажными прядями волос омеги. — Не извиняйся. Ты ни в чём не виноват. — голос был тихим и твёрдым, как земля после ливня. — Природу не обманешь. Порш глубже прижался к плечу, вдыхая знакомый запах. — Но я... я говорил такие вещи. Просил... — И я слышал каждое слово, — Кинн мягко прервал его. — И помню. Но это был не ты. Это был инстинкт, оголённый провод под напряжением. Он отвел Порша на расстояние вытянутой руки, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты — это твой выбор. А вчера ты выбрал довериться мне, даже когда терял голову. Спасибо. Порш медленно кивнул, в его глазах стояла тихая признательность. — А что... что будет теперь? — Теперь, — Кинн провёл большим пальцем по его щеке, — ты пойдёшь на кухню и съешь хоть немного риса. Потом отдохнёшь и я отвезу тебя туда, куда ты захочешь. — Ты вчера у офисе приревновал меня, да? Это была ревность? — внезапно спросил Порш, резко переведя тему. Кинн замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сжали плечи Порша. Он отвел взгляд, уставившись в стену, будто пытаясь найти ответ в узорах обоев. Воздух снова сгустился, но на этот раз не от феромонов, а от невысказанных слов. — Да, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как признание, вырванное силой. — Это была ревность. Глупая, иррациональная и... непростительная. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость и это неприятное чувство. — Видеть, как он смотрит на тебя... как скалится... Мне хотелось разбить его в кровь. И это пугает. Потому что я не имею на это права. Ни на тебя, ни на эту ревность. Его голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу между желанием и долгом. Им предстоял явно тяжёлый разговор, который в любом случае произошел бы рано или поздно. Порш сел на диван, подтянув ноги к груди, и сказал: — Ты не думаешь, что нам нужно поговорить? Кинн, стоявший у окна, сжал пальцы. Он медленно повернулся, и лицо было маской усталости и напряжения. — Я вчера приехал к тебе за этим. Я... Порш, я...Я боюсь, Порш. Он сделал шаг вперёд, пальцы бессильно разжались. — Всю жизнь я видел, как мой отец ломал тех, кого должен был защищать. Его любовь была как удар кулака — резкая, болезненная, оставляющая синяки на душе. Кинн сел рядом, но не смотрел на Порша, взгляд был устремлён в какое-то далёкое прошлое. — Я дал себе зарок — никогда не стать таким. Никогда не позволить инстинктам затмить разум. Не причинять боль тем, кого... — он запнулся, — кого я люблю. Он наконец поднял глаза, и в них стояла неподдельная мука. — Но вчера... когда я ревновал тебя, когда слышал твои стоны и едва сдерживался... я увидел в себе его. Ту же ярость, то же желание обладать безраздельно. И я испугался. Испугался, что однажды причиню тебе боль, как он причинял её другим. Порш слушал, не двигаясь, а когда Кинн замолчал, горькая улыбка тронула губы. — Сломать? — тихо переспросил он. — Меня? Кинн, после того, что случилось с моим ребёнком... после Вегаса... во мне уже не осталось ничего, что можно было бы сломать. Потеря малыша окончательно похоронила во мне всё. Надежду, веру, волю бороться. Я уже пустота. Он посмотрел на Кинна, и в глазах стояла бездонная усталость. — Но знаешь, что самое страшное? Даже будучи пустотой, я всё равно тянусь к тебе. Значит, во мне ещё осталось что-то живое. И если ты сейчас оттолкнёшь меня из-за страха сделать больно... вот это и будет окончательный надлом. — Я не оттолкну тебя. Просто дам тебе выбор — действовать самому так, как надо тебе. Кинн медленно опустился перед ним на колени, чтобы их глаза были на одном уровне. Его взгляд был серьёзным и чистым. — Я не буду давить, разглагольствовать, требовать от тебя развода с Вегасом. Делай так, как считаешь нужным. Я... я просто буду здесь. Если захочешь уйти — дверь открыта. Если захочешь остаться — мои объятия тоже. Он бережно коснулся пальцами запястья Порша, едва касаясь кожи, словно боялся разбудить старую боль. — Ты уже достаточно побыл под контролем других. Теперь только твоя воля. Я готов ждать. Месяц, год... сколько потребуется. Потому что я уже ждал тебя всю жизнь.

***

Порш сидел в своём офисе, нервно постукивая кончиком ручки по полированной поверхности стола. Слова Кинна застряли в сознании глубоко, как заноза, не давая покоя. «Просто дам тебе выбор... Делай так, как считаешь нужным...» Неужели он просто так просрал столько лет жизни впустую? Позволил Вегасу ломать себя, терпел унижения, смирился с одиночеством в собственном браке? Мысль о Кинне вызывала одновременно боль и странное успокоение. Неужели Кинн действительно с самого начала был его истинным? Тот, кто сбежал, испугавшись собственной силы, боялся ранить — и всё равно ранил своим отстранением? Он отложил ручку, сжав виски. Возможно, правда была не в громких признаниях и страстных объятиях, а в этой тихой готовности ждать. В уважении к его выбору, даже если этот выбор причинял боль им обоим. Никто на самом деле не знал, с чем пришлось столкнуться Поршу рядом с Вегасом. Он не хотел этого рассказывать даже Кинну, или же собственному младшему брату. Никто не знал, не предполагал, что за всё это короткое время произошло. Особенно — потеря ребёнка, которую спровоцировал Вегас своими истериками и рукоприкладством. Так зачем жить так дальше? Почему он должен терпеть это всё от того, кто должен защищать и оберегать? Какая бы ни была сила воли Китисаватв, он всё равно был омегой. Сильной, хоть сейчас и слабой, волевой, но со скрученными в цепи руки. Против природы не пойдёшь. Вчера, подчинившись природе, он хотел Кинна. Хотел его член, узел глубоко в себе. И это было такое сильное, животное, всепоглощающее желание и вожделение, что ему стало страшно. Страшно не от силы инстинкта, а от ясности, которую он принёс. В тот момент, в огне течки, не было места сомнениям, долгу или страху. Была только кристальная, неоспоримая правда: его тело, его душа, его самая суть — всё кричало имени Кинна. И если эта правда была настолько сильна даже в состоянии помутнения, то, может быть, она и есть тот самый компас, который он так отчаянно искал всё это время? Может быть, жить дальше — это не значит терпеть, а значит наконец-то послушать себя. Он взял в руки телефон и набрал номер знакомого юриста. — Мне нужна твоя помощь, — четко сказал в трубку, как только адвокат ответил. — Я хочу подать на развод. Да, по клановым обычаям их не смогут развести просто так. Но со стороны закона всё возможно. Главное, чтобы Вегас дал своё согласие и просто отпустил. Потому что больше не было желания терпеть и быть рядом с тем, кто постоянно отыгрывается на нём. Зачем терпеть того, кто приносит в жизнь только боль? Кто оставляет шрамы? Кто измывается над ним физически и морально? Это не любовь. Это не союз. Это далеко не брачные отношения, которые должны быть. И пусть даже никто не знает, что у них происходило на самом деле, Порш был уверен, что все поддержат его решение. И что лучше Вегасу будет вернуться обратно в Америку одному. Порш не поедет забирать свои вещи из их квартиры, потому что в этом нет никакого смысла. Он лучше купит всё новое и забудет о прошлой жизни, как будто её никогда не было, чем снова вернётся в те стены, где ему когда-то казалось, что его жизнь прекрасна и их брак — навсегда. Порш сидел перед распечатанными документами, его взгляд затуманен. Да, зачем обманывать себя, когда от прошлых чувств не осталось ничего, кроме всепоглощающей обиды, тянущей за собой тяжёлую, безрадостную ненависть. Возможно, он ещё смог бы простить рукоприкладство, если бы оно не повлекло за собой смерть их ребёнка. Сначала Порш не хотел его, был против, но потом... потом привязался. Может, это были гормоны, привязавшие его к плоду, но разницы не было. Он хотел выносить эту беременность, был готов сбежать один с ребёнком от тирана. Но всё обернулось так, что Вегас лишил его и этого. Может, так было лучше — не иметь нити, связывающей их, не обрекать маленькую жизнь на страдания с отцом-тираном. Уверенность, что Вегас не остановился бы, продолжая измываться над ним и над омегой-папой, глубоко укоренилась в его сознании. Да и лучше рожать от того, кто будет поддерживать всю беременность и всю оставшуюся жизнь, давать ребёнку всё самое лучшее, чем жить как на пороховой бочке. Особенно удручало, что Порш, всегда бывший волевым и сильным омегой, не подчинявшимся альфийской воле, теперь стал тряпкой, о которую все вытирали ноги. И он собирался напомнить всем, что ещё в строю, и то, что он омега, не значит, что над ним можно измываться. Юрист, конечно, удивился, задавал вопросы, но Порш резко оборвал его. Уже через три часа на его почте лежали документы на развод, которые оставалось только подписать Вегасу. Порш распечатал их, поставил размашистую подпись, словно вырезая из себя остатки прошлого, и слеза упала на лист. Было жалко времени, потраченного впустую. Надо было послушать мать и отца, отговаривавших его от этого дерьма. Но ошибки нужны, чтобы их осознать и прожить этот опыт с высоко поднятой головой. Да, он сломан и сломлен внутри. Вряд ли он сможет снова забеременеть, или новая беременность будет ещё сложнее. Но так сложилась его судьба. И в этом виноваты они оба. Вегас — тем, что свихнулся, вернувшись сюда. Порш — тем, что допустил такую неадекватную ревность и не ушёл сразу, позволяя унижать себя до последнего. Они просто запутались. Их жизненные пути разошлись. В это время Вегас проснулся с ужасной головной болью, какой, казалось, у него не было никогда. Неудивительно — вчера он получил размашистый удар по лицу, от которого, казалось, стряслись мозги. Потом был Таван, этот тупой нытик, а потом почти бессонная ночь, проведённая в мыслях о Порше. Он открыл ящик с таблетками и, засунув руку поглубже, выгреб их все на пол. Не было особого желания рыться — любое движение головы вызывало волну тошноты, будто его крутило на американских горках. Разбросав всё вокруг, он осел на пол и начал искать нужные лекарства. И тут его взгляд наткнулся на странную пачку, которая отличалась от всех остальных. Он взял её в руки, осмотрел со всех сторон и, заглянув внутрь, достал инструкцию. И тут сердце альфы сделало такой болезненный кульбит, что оно словно провалилось в пятки. Это были противозачаточные. Причём срок их выпуска был совершенно недавним. Да и вообще... какая разница, почему они здесь? Значит, Порш... принимал их. Вегас сидел на холодном кафельном полу, вцепившись в пачку таблеток так, что пластик затрещал. Каждая буква на упаковке жгла ему глаза, складываясь в одно единственное, невыносимое слово — «измена». Но не та, что совершается с другим в постели. Хуже. Глубже. Предательство надежды. Отказ от будущего. Он всегда думал, что Порш — его собственность. Как дом, как машина, как кольцо на пальце. Да, он мог его бить, унижать, ломать — но это было его право. Ведь Порш принадлежал ему. А теперь… эти таблетки кричали, что он ошибался. Что самое сокровенное — возможность оставить след, продолжить себя — у него отняли. Украли. Выбросили, как мусор. В горле встал ком. Не от слёз — слёзы были для слабых. Это была ярость. Бессильная, удушающая ярость. Он зашвырнул пачку в стену так, что таблетки рассыпались по полу, как белые слезы. — Сука… — его голос был хриплым, диким. — Мерзавец… Он схватился за голову, но боль от удара была ничтожной тому, что творилось внутри. Весь мир, построенный на власти и контроле, рушился с оглушительным грохотом. Он думал, что сломал Порша, превратил его в покорную тень. А оказалось, тот в тишине, пока Вегас не видел, строил свою стену. Отгораживался. Защищался. От него. Он снова увидел лицо Порша в тот день, когда потеряли ребенка. Не боль, не отчаяние — пустоту. И понял: это не случайность. Из его грусти вырвался звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Он ударил кулаком по полу, снова и снова, пока костяшки не содрались в кровь. Физическая боль была благом — она заглушала другую, ту, что разрывала его изнутри. Ту, что говорила: ты проиграл. Ты не хозяин. Ты — никто. И тот, кого ты считал своей вещью, давно перестал быть твоим. Он даже сначала не обратил внимания на входящее сообщение. Потом, стараясь собрать остатки самообладания, с трудом вытащил телефон из кармана. Порш: Я сейчас приеду. Если с тобой есть какие-то шлюхи, то выведи их. Словно раскалённый гвоздь вошёл ему в грудь. Глаза Вегаса потемнели от ярости. — Это тебе говорить, Порш, про шлюх? — прошипел, сжимая телефон так, что стекло затрещало. — Да ты сам шлюха! Ты, который годами притворялся, тайком пил таблетки, отрекался от меня, от нашего ребёнка... Он швырнул телефон в стену, но сообщение продолжало гореть в сознании. Каждое слово было насмешкой. Каждое напоми нание о Порше стало иглой, вонзающейся в самое больное место. Агония снова накатила, но теперь с новой силой — силой унижения. Его предали. Его отвергли. И теперь тот, кто сделал это, смел говорить ему о нравственности. Окончательно успокоившись, он убрался в комнате, проветрил, аккуратно положил пачку таблеток на стол, переоделся в чистую одежду и сел ждать. В коридоре наконец послышался щелчок двери, и Киттисават показался в дверном проёме с папкой в руках. Его взгляд сразу упал на пачку таблеток, лежащую на столе. Он на мгновение замер, но не показал ни капли удивления или страха. Лицо его было холодным и отстранённым. Просто щёлкнул застёжкой папки и швырнул документы на стол. — Я с тобой развожусь. Это окончательное решение. Подпиши документы, и мы разойдёмся мирно.