Camellia

      

Pov:Jennie

      Поступила. Звучало нереально. Наверное, самая долгожданная и светлая новость за весь этот долгий, серый период.       Улыбка не сходила с лица, пока я водила пальцем по плотной бумаге, снова и снова находя своё имя, напечатанное жирным, официальным шрифтом.       — Прямо из приёмной комиссии с таким лицом? — раздался сзади весёлый голос.       Я обернулась. Передо мной стояла девушка, на вид чуть младше. Крупные очки сползали на кончик носа, огромный рюкзак, набитый под завязку, угрожающе кренил её набок. Она придерживала его одной рукой, а другой поправляла растрёпанную чёлку. В рваных джинсах, мятом тёмно-синем свитшоте с каким-то потускневшим принтом и с парой разноцветных носков, выглядывающих из-под подвёрнутых штанин, она выглядела довольно интересно.       — Да... а как догадалась? — я смущённо улыбнулась, опуская документы.       — О, это просто! — она подперла подбородок, сделав задумчивое лицо и оглядев меня с ног до головы. — Во-первых, счастливые лица в этих стенах после сессии — большая редкость. Во-вторых, ты держишь множество бумаг. Варианта два: либо тебя только что зачислили. Или... — её глаза вдруг хитро блеснули за стёклами очков. — Ты отчислилась и несёшь заявление о возврате долга за общежитие? Это был бы эпичный выход!       Я рассмеялась. Логика у неё была своеобразная, но не лишённая извращённой правды.       — Нет, твой первый вариант был верным. Поступила. Буквально только что.       — Ура! — она захлопала в ладоши с такой искренней радостью, будто это поступила она сама, и тут же, не смущаясь, ухватила меня за локоть, как за руку старой подруги. — Поздравляю! Это же офигенно! На кого? И почему так поздно, в середине зимы? Ты переводом? Или сменила профессию с космонавта на садовода? И почему именно наш университет? Здесь же в столовой котлеты всегда как подошва!       Вопросы посыпались градом, один абсурднее другого. Мой мозг, привыкший к размеренному унынию, дал сбой, пытаясь обработать этот поток сознания.       — Ой. — она наконец запнулась, увидев моё ошарашенное лицо, и неловко хихикнула, поправляя очки, которые съехали окончательно. — Опять я... Мои друзья говорят, что у меня в голове не мозг, а генератор случайных вопросов, который постоянно даёт сбой и выплёскивает всё наружу. Прости.       — Всё в порядке, — я успокоила её. — Я поступила на дистанционное, просто... для диплома. Для галочки, что ли.       — А, понятно, деловая женщина, — она кивнула с преувеличенной серьёзностью, а потом её взгляд упал на мои часы. И я уже собралась было сделать шаг к выходу.       — Подожди, подожди! Я ещё не представилась! — она засунула руку в карман рваных джинсов, что-то там порылась, вытащила смятый блокнот, уронила его, подняла, сунула обратно и наконец извлекла телефон. — Меня зовут Амайя! Второй курс, актёрское искусство. Моя специальность — быть гением, которого никто не понимает, и профессионально опаздывать на все пары. — Она протянула мне руку. Ладонь была немного испачкана чем-то синим, вероятно, ручкой.       Я, чуть поколебавшись, пожала её.       — Ким Дженни. Очень приятно.       — Отлично! — она тут же оживилась, тыкая пальцем в экран телефона. — Тогда дашь свой номер, Дженни? Я коллекционирую интересных людей. Особенно тех, кто не сбежал после первых трёх минут общения со мной. Это редкость, знаешь ли.       Она снова рассмешила меня. В этой её неряшливой, бесцеремонной непосредственности было что-то, как глоток свежего воздуха в душной комнате.       — Хорошо, — я взяла её телефон и вписала свой номер. — Друзья с причудами — самые надёжные.       — Точно! — она лихо забрала телефон, чуть не выронив его, и сунула в другой карман. — Тогда увидимся! Не теряйся! И береги эти бумаги, они означают новую жизнь!       С её смехом, оставшимся позади, я вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но внутри почему-то было тепло. Я плотнее закуталась в пальто и направилась к тротуару, где уже должна была ждать машина.       И она ждала. А перед ней, съёжившись от холода и уткнувшись лицом в воротник своего явно не предназначенного для такой погоды тонкой куртки, стоял парень. Он топтался на месте, стараясь согреться.       — И зачем ты стоишь на улице? Мог же ждать внутри, — я подошла, чувствуя какую-то жалость к этой картине.       Он мгновенно поднял голову. Ёкнуло что-то внутри от этого преданного взгляда. Широкая, немного дурашливая улыбка растянулась на его лице. Он с церемонной вежливостью распахнул передо мной дверцу автомобиля и сделал широкий, приглашающий жест рукой.       — Чтобы сделать вот так. Встречать новоиспечённую студентку полагается с подобающим её новому статусу почётом, — провозгласил он.       Я покачала головой, не в силах сдержать улыбку, и скользнула на тёплое сиденье. Он захлопнул дверь, и через мгновение его фигура мелькнула за ветровым стеклом, бегом обходя машину, чтобы занять своё место. Двигатель заурчал. Я смотрела в окно на проплывающие мимо здания университета. В кармане пальто лежали документы. А в памяти звенел беззаботный смех девушки по имени Амайя, похожей на хаотичный, но яркий лучик. Что-то начиналось. Что-то новое. И впервые за долгое время это «что-то» не вызывало страха.

***

      Иногда жизнь наваливается всей своей тяжестью. Она подбрасывает трудности, которые кажутся непреодолимыми. Туман заволакивает разум, и кажется, что это конец. Конец всему, даже того, что в твоей личной истории под названием «жизнь» толком и не начиналось.       Но жизнь — это долгая дорога, край которой не виден. И в самые сломленные моменты искушение поставить свою собственную точку, дойти до финиша самочинно, велико. Но это не решение. Потому что твоя судьба сплетена с жизнями других людей, которые лишь пострадают от такого выбора.       И как бы далёк, неясен и запутан ни был твой путь, важно помнить: из любой трясины можно выбраться. Можно исправиться. Можно найти в себе смелость. Расчистить завалы и ступить на путь с чистого листа — чтобы открыть новые возможности и наконец перевести дух. Именно это я и сделала.       Был момент, когда казалось, что все беды, вся ненависть, сплетни и осуждение обрушились на меня разом. Я чувствовала, что не справляюсь, и хотела сдаться — как делала раньше, когда не хватало денег, когда кредиторы ломились в дом, когда уставала от бесконечной суматохи. Но я всегда находила в себе силы очистить путь и двигаться дальше. Просто двигаться.       С момента смерти Лиама прошёл месяц. А ощущение, будто всё случилось вчера: будто только вчера на меня накинулись с обвинениями, будто вчера получила ключи от особняка Манобан. И будто вчера же Лиса высказала всё, что думала, а я в ответ вернула ей наш брачный договор.       Возможно, это было самое правильное решение за последний год. Год, который я потратила впустую. Год, прожитый в попытках угодить, вписаться, стать частью мира, к которому я не принадлежала и никогда не буду принадлежать. Ведь мой брак с Лалисой — всего лишь сделка, заключённая ради выгоды двух сторон. И этого не изменить.       За этот месяц я переосмыслила всё, что прошла. И поняла одну простую вещь: бессмысленно надеяться на Лису. На её показные чувства. На бесконечные срывы.       Я начинаю новый путь. Без лишних людей. Без того, чтобы оглядываться на чужие ожидания. Потому что у меня морально больше нет сил прислушиваться ко всем вокруг.       До конца нашего договора осталось восемь месяцев. И я хочу добиться всего, чего мне не удавалось, пока я содержала семью. Всего, от чего отказалась, вступая в эту сделку.       — Дженни?       Я вздрогнула,когда передо мной возникла рука, и очнулась, встретившись взглядом с обеспокоенным Дохёном.       — Всё в порядке?       Я внимательно посмотрела на его лицо. И поняла, что, кажется, сделала правильный выбор. Ведь после самого сильного дождя всегда выглядывает солнце.       — Всё прекрасно, — улыбнулась я и взяла его за руку. Оглянувшись, поняла, что мы уже у моего дома. — Спасибо, что подвёз. Ты правда замечательный друг.       Он на мгновение задержал взгляд на наших соединённых руках, а затем озарился такой тёплой, искренней улыбкой, что стало светлее даже в этот хмурый день. Он накрыл мою руку своей второй ладонью.       — Что бы ни случилось. Для тебя я всегда готов быть замечательным другом.       Между нами повисла лёгкая, но комфортная тишина. Наши взгляды встретились, и я, слегка смутившись, высвободила руку, помахала ему на прощание и вышла из машины. Холодный воздух мгновенно обжёг кожу, но по спине пробежали мурашки — то ли от мороза, то ли от чувства, что его взгляд всё ещё неотрывно следит за мной.       Друг. Это, наверное, лучшее, что я вынесла из всего этого договора с Лисой. Теперь она не может предъявлять претензии насчёт моих друзей. Да и, в принципе, она вообще перестала со мной разговаривать. Прекратила пытаться что-то контролировать уже на второй день после нашей ссоры, когда я ясно дала понять свои намерения и забрала договор на хранение. Может, она чувствовала вину… Или её это просто перестало интересовать.       «Зачем ты вообще о ней думаешь?» — с досадой мысленно выругала я себя, тряхнула головой и направилась к дому. На улице стояла та самая серая и унылая зима, характерная для нашего района. Без снега, но с пронизывающим до костей холодом.       Я дёрнула ручку, дверь легко поддалась, и я шагнула в родные стены. Из-за холода назойливые соседи-сплетники теперь не так часто попадались на пути, и я в последнее время могла навещать семью без лишних глаз и с лёгкостью на душе.       — Мам? — позвала я, снимая пальто.       — Доченька! — с кухни выбежала мама, на ходу снимая фартук. Она крепко, почти с отчаянной нежностью, прижала меня к себе. — Как ты? Как дорога? Опять пробки, да?       — Всё хорошо, всё как обычно, — успокоила я её, пытаясь немного приостановить её привычную суетливую заботу.       — Голова не болит? Всё-таки прошли те ночные боли? — обеспокоенно спросила она, нежно касаясь моих висков, и я с улыбкой покачала головой.       — Всё прошло, говорю же. Последний раз голова болела неделю назад, — я взяла её руки, изрезанные морщинами и грубой работой, и осторожно погладила, глядя ей в глаза. — А ты почему не спрашиваешь про главное? Не готовишь заветный подарок за моё поступление?       — Ой, я совсем закрутилась с подготовкой ко дню рождения Ханны, — она придержала мои руки в своих и вгляделась в моё лицо. — Так что… получилось?       Я смотрела на её усталые глаза, в которых плавала хрупкая надежда. До сих пор не верилось, что спустя столько времени я наконец могу сказать ей это.       — Да.       — О господи! Поздравляю! — мама вскрикнула и снова обняла меня, на этот раз заплакав. Я, не сдерживая счастливой улыбки, обнимала её в ответ, чувствуя, как и у меня наворачиваются слёзы. Это были чистые, искренние эмоции. Впервые за долгое время я почувствовала радость родителя — и это было невероятное чувство.       — Что, решила последовать за мной и в университет поступила? — раздался голос, и я подняла взгляд.       На пороге гостиной стояла Ханна, засунув руки в карманы джинс. Мама быстро отстранилась, вытирая глаза, а я смахнула слёзы и улыбнулась сестре.       — Навёрстываю то, на что когда-то не хватило времени.       — Да, учиться никогда не поздно, — всё ещё улыбаясь, произнесла мать.       Ханна же лишь поджала губы. Я ждала от неё хотя бы простого «молодец» — того, что я всегда говорила ей при её успехах. Но её слова, как всегда, ударили точно в больное место.       — Учиться-то можно, но зачем? Тебе делать нечего, что ли? — она усмехнулась, и в комнате повисла тягостная тишина. — Что? Разве не так? У тебя же есть Лиса. Да и ты сама руководишь целым особняком!Какой смысл тебе теперь учиться? Правда ведь, мам?       Она повернулась к матери. Та молчала. Просто молчала. И в этом молчании, казалось, читалось всё отношение в нашей семье — всё то, что никогда не изменится.       — Может, и нечего. Просто не обращай внимания, — тихо сказала я, доставая из кармана небольшую бархатную коробочку. Я подошла и протянула её сестре. — С днём рождения.       Она взяла подарок, пару раз повертела в руках, а затем принялась открывать с оживлённым интересом. Внутри, на мягком ложементе, лежало тонкое кольцо.       — Это… что?       — Я увидела его в одном магазине когда гуляла. И оно показалось мне красивым, и точно описываюшим тебя, — объяснила я, с нежностью глядя на изделие.       Тонкая платиновая основа, с лёгкой, едва уловимой волной. В центре — небольшой овальный камень цвета зимнего неба, обрамлённый миниатюрной серебряной спиралью, похожей на завихрение ветра. По бокам — два крошечных тёмных опала, встроенных заподлицо, создавая эффект мерцающих звёздочек. А с внутренней стороны была выгравирована небольшая волна.       — Так это от «Camellia»? — лицо Ханны просияло, но я поспешила её разочаровать.       — Нет. Это просто работа явного мастера своего дела.       Она разочарованно вздохнула.       — Дженни, зачем мне это? Я думала, вы с Лисой подарите что-то по-настоящему крутое. Или она главный подарок привезёт вечером? Она ведь придёт, да? — на её лице снова появилась оживлённая улыбка.       Мне нечего было ответить. Казалось, всё, что я для неё делала все эти годы, всё, чем жертвовала, не имело для неё никакой ценности. Она ценила Лалису, случайно ворвавшуюся в нашу жизнь, а не сестру, которая изо всех сил пыталась ей угодить.       Сейчас я отказалась от помощи Лисы и собиралась снова искать работу. Вряд ли меня возьмут в забегаловку, где я раньше подрабатывала, — теперь я, пусть и формально, но член семьи Манобан. С этим предстояло разбираться отдельно, вероятно, через главу семьи.       — Да, — просто ответила я. — Свой подарок она вручит тебе вечером.       На лице Ханны снова расцвела улыбка. Я отвернулась, пряча горькую горечь, которая подступила к горлу. Путь к своему солнцу, оказывается, лежал не только через расставание с Лисой, но и через осознание того, что некоторые родные тени отбрасывались куда длиннее и холоднее, чем я могла представить.

***

      Я вышла из такси у самого края охраняемого района, позволив машине исчезнуть в потоке. Оставшийся путь до особняка решила пройти пешком. Прохладный воздух обжигал лёгкие, но был освежающе чистым, а главное — давал время собраться с мыслями. Они роились в голове, такие назойливые.       Теперь, когда я наконец начала действовать согласно собственному плану, внутри поселилось новое, непривычное чувство. Я словно пробудилась после долгой спячки. И теперь больше всего на свете боялась снова оступиться, скатиться вниз. Судьба, пусть и извращённым способом, дала мне уникальный шанс — временную передышку, ресурсы и свободу сосредоточиться исключительно на себе. На том, чтобы построить свою жизнь, а не проживать чужой сценарий.       Погружённая в размышления, я почти не заметила, как ноги сами принесли меня к кованым воротам особняка Манобан. На подходах патрулировали охранники. Заметив меня они по одному, с отлаженной синхронностью, выстроились вдоль пути. Их лица оставались каменными, взгляды скользили мимо. Когда я поравнялась с первым из них, они опустили головы в почтительном поклоне.       Этот ритуал уже не вызывал ничего, кроме лёгкого внутреннего вздоха. Я кивнула, не замедляя шаг, и прошла мимо.       — Госпожа.       Голос прозвучал чуть громче, и я остановилась. Ко мне подошёл старший смены, его лицо было чуть менее непроницаемым, чем у остальных.       — Сегодня запланирован завоз продуктов. Господин Дон просил подготовить центральный вход к приёму груза.       Я на мгновение задумалась, прокручивая в голове расписание. Да, начало месяца. Всё верно.       — Да, завоз сегодня. Подготовьте проезд, я вскоре открою складское помещение, — отдала я распоряжение, и он, коротко кивнув, вернулся к своим людям.       Я продолжила путь к дому, мысленно составляя список дел. С того момента, как в моих руках оказались ключи от особняка — моя жизнь превратилась в непрерывное управление. Бюджет, расходы, закупки, контракты с поставщиками — всё это проходило через меня. Деньги текли огромными суммами, и моей задачей было следить, чтобы этот поток был упорядоченным.       Но была и другая сторона — организация внутренней жизни этого огромного особняка. Составление недельного меню вместе с шеф-поваром, утверждение графика дежурств персонала, поддержание порядка. Эта часть, как ни странно, начала приносить мне определённое удовлетворение. Здесь был понятный свод правил, который я могла устанавливать и контролировать.       Переступив порог главного холла, я тут же наткнулась на первую же нарушительницу этих правил. Селия, с откровенно скучающим видом переливала воду из кувшина в вазы с орхидеями. Увидев меня, её лицо мгновенно преобразилось, приняв слащавое выражение, которое раздражало меня куда больше, чем её лень.       — Селия, — мой голос прозвучал отчётливо, заставив её вздрогнуть. — Напомни, каковы твои непосредственные обязанности? Разве я недостаточно ясно определила твой пост на нулевом этаже?       — Госпожа, я… — начала она, но её перебил новый голос, звучавший язвительно.       — Это я попросила бедную девочку принести мне чай. Неужели теперь и на это нужно особое разрешение?       Тётя Даян стояла у лестницы, изящно скрестив руки на груди. Её поза была расслабленной, но глаза, устремлённые на меня, сверкали не скрываемым раздражением.       Её неприязнь ко мне не просто сохранилась — после решения дедушки передать мне часть полномочий по дому, она, кажется, возненавидела меня по-настоящему. Мысль о том, что я, «выскочка», пробыв здесь всего год, получила власть, о которой она мечтала десятилетиями, явно не давала ей покоя.       — В таком случае, пусть Селия немедленно возвращается к своим прямым обязанностям, — невозмутимо ответила я, глядя на горничную, и та, не дожидаясь повторения, почти побежала прочь. Затем я медленно повернулась к Даян. — А к вашему сведению, на этом этаже закреплён свой штат прислуги, специально обученный удовлетворять ваши… потребности. Нет нужды отвлекать персонал с других участков.       Её лицо исказила гримаса. Она опустила руки и сделала несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию. Воздух между нами словно сгустился.       — Ты совсем обнаглела, я правильно слышу? — она скандировала слова, растягивая их. — «Потребности»? Ты имеешь в виду прихоти, да?       Я почувствовала, как спина автоматически выпрямилась, а плечи напряглись. Внутри закипела знакомая смесь гнева и решимости. Дедушка, передавая мне бразды правления, хоть и с оговорками, дал понять — в вопросах хозяйства сейчас мой голос весомее. Я была готова это отстаивать. Даже если это означало открытый конфликт.       — Джейн.       Монотонный голос, отдавшийся эхом в пустом пространстве, прозвучал сверху. Я вздрогнула и подняла голову.       На балконе второго этажа, опираясь на трость, стоял дедушка. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед ним. Произнеся моё имя, он развернулся и медленной, но твёрдой походкой направился в сторону своего кабинета. Дверь осталась приоткрытой. Очевидно, ожидая меня.

***

      Тот день стоит в памяти намертво, хотя обычно я всё забываю. День похорон Лиама. После них дедушка объявил меня хозяйкой особняка и передал всё, что у них здесь считается властью.

Flashback:

      Кабинет. Я села в кресло и ждала, пока он, кряхтя, устроится за столом. Стук его трости отдавался гулко. Он смотрел на меня тяжело, будто оценивающе.       Я не могла понять, что чувствую. Неловкость? Страх? Особенно перед остальными обитателями особняка, которые наверняка шептались за спиной. Я здесь чужая, по сути временный человек. После ссоры с Лалисой это стало ещё очевиднее. А эта должность... Она слишком большая и пугающая.       — Понимаю, ты в недоумении, — начал дед, прерывая мои мысли. — Боишься. Не веришь. Но я говорил серьёзно. Лиам оказался пустым местом. И я на тебя не в обиде. Глупо злиться на правду, которую ты пыталась донести и чуть не пострадала из-за его трусости.       Я вздохнула про себя. Значит, внизу он не врал. И вправду отчитывал покойного сына.       — Знаешь, что главное в семье Манобан? — спросил он неожиданно. Я молча покачала головой.       — Статус и уверенность. Одно без другого не работает. Без уверенности статус не удержать. Без статуса уверенность — просто пустой звук. — Он провёл ладонью по столу. — Я хочу, чтобы с новым положением к тебе пришла и та уверенность, что есть у Лалисы. Твоей... половинки.       Я кивнула, сжимая в руках ключ.       — Но должность я даю тебе не просто так. Ты её заслужила. Показала, что можешь быть опорой. И что ради этой семьи готова на многое.       — Вы правда так думаете? — спросила я, теребя пальцы. — Разве я справлюсь? Здесь есть те, кто старше, опытнее...       — Те, кого ты имеешь в виду, — перебил дед, — не имеют и десятой доли твоего упрямства и ответственности. Ты даже не представляешь, насколько похожа на Лису.       — На Лису? — я криво усмехнулась. Мы всегда были разными.       — Да. Та же решимость. Та же преданность. И тот же внутренний огонь, который не гаснет. — Он улыбался, глядя на меня. — Так что хватит себя с кем-то сравнивать. Ты теперь выше их. И должна вести себя соответственно. Неважно, кто там старше или «важнее». Ты — это ты.       Слова были простыми, но попали точно в цель. Будто мне только это и нужно было услышать.       — Иди, отдохни, — кивнул он на мою повязку. Я встала, чтобы уйти. — Учись управлять Джейн, — добавил он уже в дверь. — Возможно, и твоей жене предстоит однажды управлять чем-то серьёзным.       Он улыбнулся. И в этой улыбке было что-то, что заставило меня насторожиться.

***

      Тот разговор был важен. И теперь, каждый раз переступая порог его кабинета, я вновь чувствую тот же самый импульс. Словно незримая сила расправляет плечи, тянет макушку к верху, выпрямляет позвоночник. В этом кабинете, наполненном тишиной и запахом старого дерева, я нахожу опору — даже рядом с ним, Алариком Манобаном, человеком, чье имя отдаётся эхом во всех коридорах власти.       Он жестом указывает на кресло напротив, сам опускаясь в своё с тихим скрипом кожи.       — Присаживайся. Чем дышит дом? — его голос, низкий и слегка хрипловатый, заполняет пространство.       — А? Скоро должны подвезти продукты для кухни, все немного на взводе, — сбивчиво объясняю я, и он, усмехнувшись в усы, покачивает головой.       — Я не о провизии. Я о твоём сегодняшнем разговоре с Даян. Она снова позволила чёрной кошке пробежать между вами из-за твоего нового положения? — В его глазах мелькает искра понимания. Он делает паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Ну что, поступила?       Моё лицо, секунду назад выражавшее лишь недоумение, озаряется изнутри. Я чувствую, как по щекам растекается тёплая волна, и счастливо, почти по-детски киваю.       — Да. Всё прошло… на удивление гладко. Даже слишком быстро я бы сказала. И знаете, я там познакомилась с одной девушкой. Она была очень мила.       Старик лишь кивает, и в его спокойной улыбке читается не удивление, а глубокое, безмолвное удовлетворение. Будто его прогноз сбылся с точностью.       — Это отрадно слышать. — Не спеша, он тянется к верхнему ящику своего массивного стола из тёмного дерева. Скрип старой фурнитуры звучит громко в тишине. Оттуда он извлекает не просто коробочку, а небольшой ларец. Он так изящен, с таким тонким тиснением на крышке, что смотреть на него больно — так же, как на слишком яркий свет. — А раз мои ожидания оправдались, то я, как и обещал сам себе, приобрёл для тебя кое-что.       Его руки, покрытые паутиной прожилок и пятнами возраста, выдают лёгкую, едва заметную дрожь, когда он протягивает мне драгоценную ношу. Я принимаю ларец почти с благоговением, чувствуя под пальцами прохладу полированного дерева и металла.       Сердце слегка колотится, когда я отщёлкиваю крошечный замок и приподнимаю крышку. Внутри, на бархате цвета ночного неба, покоится цепь. Но не та, что кричит о богатстве, как обычно. Она из матового металла тёмного оттенка. И в центре её — не бриллиант и не сапфир. Вертикальный элемент, строгий и геометричный, напоминающий то ли архитектурную опору, то ли стрелу, лишённую острия.       — Ты, Джейн, — произносит он, и его голос становится тише, но от этого весомее, — и есть точка равновесия. Мир может бешено кружиться, события — налетать вихрем, но твоя ось, твой стержень, должен оставаться неподвижным. Прямым. — Он смотрит не на меня, а на цепь в моих руках, будто видит в ней отражение своих слов. — Уверенность, о которой мы с тобой беседовали… она не в золотых застёжках и не в громких титулах. Она — здесь. — Он на секунду касается пальцем своего виска. — В невозмутимости. В спокойствии глубинных вод.       — К чему вы ведёте, дедушка? — хмурю брови я, переводя взгляд с этого странного, манящего подарка на его непроницаемое лицо.       — К простой истине, — он откидывается в кресле, — Тебя не должны, не имеют права волновать мелкие уколы. Эти… мушки, вроде той юной служанки, что строит глазки твоей жене. Её ревность, её шёпоты за спиной — это пыль. Ты должна подняться над этой пылью. Обрести то внутреннее состояние, когда твой статус чувствуется не тобой — он просто есть. Как воздух. Ты — официальная жена Лалисы Манобан. Ты — хозяйка этого особняка, его нерв и ритм. Ты — моя правая рука, и это не пустая любезность, а констатация факта.       И тут, под конец фразы, он не просто жестикулирует. Он резко, с силой, бьёт открытой ладонью по столешнице. Грохот, как выстрел, разрывает тишину кабинета. Я вздрагиваю всем телом, и этот физический толчок будто вгоняет его слова прямо в сознание, в самый его центр.       Да. Это были не просто слова. Это больше был похож на указ.       Он прав. Абсолютно, бесповоротно прав. У меня в руках сейчас не просто цепь. У меня есть всё. Все рычаги, все точки опоры. Этот контракт, этот брак, этот особняк это всё трамплин. Всё, что нужно, чтобы оттолкнуться от прошлого и наконец-то найти свой путь.       Значит, так и надо. Не просить, не робеть, не оглядываться. Нужно принять эти правила. Вести себя не как гостья, а как полноправная часть этого клана. Не просто иметь положение, а использовать его. Дышать им полной грудью.       — Дедушка, — звучит мой голос тише, чем я ожидала, но в нём нет и тени прежней неуверенности. Я поднимаю на него глаза, крепко сжимая в ладони холодный металл ожерелья, чувствуя, как его форма вдавливается в кожу. — У меня к вам просьба.       И он снова улыбается. Но теперь в этой улыбке нет только теплоты. В ней появляется новый оттенок.

pov:Lisa

      — Представители из Швейцарии проявили высокую заинтересованность. Если судить по их словам, в ближайшее время мы заключим контракт на лимитированную серию наших часов с их технологиями. На девяносто девять процентов сделка обеспечена «подушкой безопасности» с их стороны, что гарантирует успех, — закончил Ёндэ отчет и, с широкой улыбкой отложив планшет, перевел взгляд на меня.       — Прекрасно, — ответила я, чувствуя, как с плеч спадает тяжёлый груз. Дело, над которым бились месяцами, наконец сдвинулось с мёртвой точки.       — Это не просто прекрасно. Это грандиозно, — продолжал он, но улыбка вдруг сбежала с его лица. Он замолчал и пристально смотрел на меня, будто пытаясь прочесть что-то за моей привычной маской.       — Что?       — Не могу понять тебя. Вроде бы работа кипит, успехи на лицо. Но в то же время… будто тебя что-то грызёт изнутри, — произнес он без обычной легкости.       Я отмахнулась, словно сгоняя с воздуха его ненужные домыслы.       — Ничего такого. Если то, что я сосредоточена на работе, означает, будто меня что-то гложет, значит, так я выгляжу всю свою сознательную жизнь, — парировала я, откидываясь в кресло, — Это моё обычное состояние.       Он, кажется, хотел возразить. Перечислить все изменения, которые заметил во мне за последний месяц. Но Ёндэ лишь вздохнул, поднялся и вышел, поняв бесполезность спора. Я никогда не откроюсь ему по-настоящему. Достаточно было того дня в больнице, когда я потеряла контроль.       Я оттолкнулась от пола, кресло на колёсиках плавно отъехало. Поднявшись, я провела ладонями по лицу, пытаясь стереть усталость.       Прошёл месяц. С того дня, когда всё перевернулось. На этот раз перемены коснулись не только моих отношений с Дженни, но и всей семьи.       Мы потеряли дядю. Члена семьи, который занимал своё место, играл свою роль.       После этого происшествия на нас обрушилось внимание. Журналисты, как стервятники, рвались за эксклюзивом, за душераздирающими интервью, которые лишь расковывали бы свежую рану. Мы с Хуго, хоть и не общаясь, действовали сообща, оградив особняк от назойливых визитов. А когда ответов не получили, пресса принялась строить теории.       «Борьба за власть». «Случайная смерть». «Ненависть брата и сестры». «Убийца Ким».       Заголовки пестрили домыслами, выставляя кого-то виноватым, всячески избегая версии о роковой случайности.       Я глубоко вздохнула и подошла к окну, пытаясь найти покой в суетливом ритме мегаполиса.       Целый месяц я боролась. С прессой, с конкурентами, с собой. Дедушка отказывался видеть и меня, и Хуго. Казалось, вот-вот он отречётся от нас как от наследников, но мы оба знали — так не случится. Мы остаёмся кровью. Его кровью.       Страх потерять власть постепенно притупился, уступив место другому, куда более гнетущему чувству. Страху потерять не влияние, а её. Дженни.       С нашего последнего разговора, длившегося дольше пяти секунд, прошло столько же времени. Больше мы не говорили. Вернее, я пыталась, но наталкивалась на ледяную стену.       Я прокручивала тот разговор снова и снова. Свои слова. Свою глупость. Ненавидела себя за то, что позволила эмоциям взять верх, за то, что мой язык опередил разум. Хотя сердце тут было ни при чём — это был чистый выброс агрессии под давлением.       Я сожалею. Сожалею так сильно, как никогда раньше. Мы всегда ссорились, часто не понимали друг друга. Но с тех пор, как осознала глубину своих чувств, эта размолвка стала невыносимой. Её холодность, её отсутствие в моей жизни… От этого было физически плохо.       Но… Дженни была рядом. Мы спали в одной комнате, и я каждую ночь смотрела на её спокойное лицо, засыпая с чувством, что день прожит не зря. Она была рядом. Мы сидели за одним столом, обменивались светскими улыбками при семье, и я не пропускала ни одного приёма пищи, лишь чтобы поймать её взгляд. Она была рядом на семейных посиделках, которые устраивала Розэ, и я могла, не боясь её шипения, касаться её руки, талии, чувствовать её тепло и биение сердца. А потом, наедине в комнате, выслушивать её сдавленный гнев, ведь я лишь следовала контракту, как она сама и хотела.       Я оказывается так любила Дженни. Возможно, поэтому и не решалась давить, вымаливая прощение. Цветы, подарки — всего этого было мало. Моя голова раскалывалась, потому что я не знала, что делать, если мы даже не разговариваем.       — Как же сложно понимать то, к чему не привык, — прошептала я себе под нос, взяла телефон и вышла из кабинета.       Секретарша Джу мгновенно вскочила с места, чтобы поспешить за мной.       — Госпожа?       — Сегодня вечером семейная встреча. Мне нужно подготовиться. По всем срочным вопросам обращайся к Ёндэ, — бросила я на ходу, направляясь к лифту.       — А если вас будут искать? Если господин президент Манобан приедет, а вас не будет? — её голос дрожал от паники. — Это может повредить вашей позиции в борьбе за наследство!       — Тогда предотврати возможные негативные сценарии, — сказала я, и уголок моего рта дрогнул в улыбке как раз в момент, когда двери лифта закрылись.       Секретарша она была хорошая. Вечно паниковала и рисовала худшие исходы, но именно этим заставляла меня искать пути к лучшему.       Усмехнувшись, я вышла из лифта на подземной парковке — и врезалась в кого-то. Готовая уже вспыхнуть, я подняла взгляд и обомлела.       — Джису? — удивлённо спросила я, не ожидая встретить её в здании в это время.       Судя по её лицу, она была шокирована не меньше.       — Что ты здесь делаешь? — продолжила я без прелюдий.       — Привет, Лиса, — она оглянулась, нервно перебирая папки с документами в руках. — Я… по делам фирмы.       Она мельком показала файлы. Я медленно кивнула. Всё логично. Она была адвокатом и, как часть семьи, вела многие юридические вопросы. Наш надёжный профессионал.       — Хорошо, — кивнула я и пошла дальше, к машине. Мне предстояло купить подарки для семьи Дженни и для неё самой.       Раньше я игнорировала все праздники в доме Ким. Но теперь я должна была меняться, чтобы заслужить её прощение. Потому что если не добьюсь этого, я съем себя изнутри гораздо раньше, чем меня поглотит что-либо ещё.

Pov:Jisoo

      Внутри всё сжалось. Я только что солгала Лалисе.       Покачав головой, я постучала в дверь и вошла в кабинет Хуго.       — Ты рано, — заметил он, не отрываясь от бумаг. — За завтраком казалось, Розэ тебя так просто не отпустит.       — Так ведут себя по-настоящему влюблённые, Хуго, — парировала я, вызвав его короткий смешок.       Мы не были близки. За время моего брака с Розэ он всегда держал дистанцию. Но наши отношения оставались… корректными.       — Что принесла? — кивнул он на папки в моих руках.       Я положила их на стол перед ним.       — Послушай, — начала я ровным, деловым тоном. — Я завершила и проверила весь пакет документов для сделки с поставщиком редких сапфиров.       — Уже? — брови его взметнулись вверх.       — Да, — кивнула я, сглотнув. — Ты сам знаешь, сколько попыток уже было, сколько раз документы возвращали с правками. Я прошлась по каждому пункту. Никаких лазеек для задержки.       Я раскрыла папку, демонстрируя плоды своей работы.       Выдержала паузу, дав ему осознать.       — Другими словами, — произнесла я чётко, — я выиграла для тебя эту сделку. Эксклюзивный контракт на те самые камни, которые ты хотел, теперь твой.       Он положил ладонь на папку, закрыл её и позволил себе широкую улыбку.       — Отлично, — его голос прозвучал удовлетворённо. — Я в тебе не сомневался. Всё-таки ты лучшая в своём деле.       — Да, — кивнула я, но уже без энтузиазма. Гложущее чувство вины за ложь Лалисе не отпускало. — Надеюсь, ты так же хорош в исполнении своих обещаний. И в будущем я получу то, что ты мне пообещал.       С этими словами я развернулась и вышла.       Я помогла Хуго. Добавила ему очков в его игре, хотя мои симпатии всегда были на стороне Лалисы, как и у Розэ. Но… это было необходимо. Нам это было нужно.       Моя Розанна отказалась от доли в наследстве, посвятив себя творчеству. А я веду свои дела. Мы живём в особняке лишь по воле деда, но строим жизнь своими руками. И я не вижу нашего будущего. Точнее, вижу, но хочу большего. Хочу построить для Розэ её собственную галерею. Хочу, чтобы она сияла от счастья. И пусть меня осудят за этот сговор с Хуго, но я готова на это. Мне нужна та самая «подушка безопасности», которую он предлагает в обмен на мою помощь.

Pov:Lisa

      Как только дверь машины открыли, я вышла и сразу же подозвала к себе Дженка. Это был мой человек, тот, кого я сама подняла с рядового охранника до главы службы. Мне нужны были глаза и уши, которые следили бы за всем в этом доме.       — Госпожа? — Он подошел, собираясь выслушать всё что я скажу.       — Дженни дома? Как она? Какое у нее настроение, самочувствие? — вопросы полились быстро, один за другим.       Он замер на секунду, его бесстрастие дрогнуло. Он привык докладывать о подозрительных личностях или неисправностях на периметре, а не о душевном состоянии домашних.       — Дома. Настроение… вроде нормальное, — ответил он неуверенно, и я фыркнула от раздражения. Он тут же попытался объясниться: — Простите, госпожа, я не умею определять…       Я вздохнула, сделала пару шагов вперед, а затем повернулась и наклонилась к его уху так близко, что он невольно отпрянул.       — Тогда научись, Дженк. Учись, — тихо, но четко сказала я и, не дожидаясь ответа, пошла к особняку, оборачиваясь лишь для замечания. — И подготовьте мою машину, туда и загрузите все вещи.       — Только и умеют, что кулаками махать. Ни чувств, ни эмоций. Сплошные роботы, — бормотала я себе под нос, поднимаясь по лестнице уже внутри дома. — А еще говорят, что я бесчувственная. Я-то хоть понимаю, когда человеку плохо.       На третьем этаже, прямо у лестницы, я неожиданно столкнулась с кем-то. Мои руки инстинктивно выбросились вперёд, чтобы поймать.       Это была...Селия.       Она крепко зажмурилась и вцепилась пальцами в мои плечи, пока я держала её за талию, не давая упасть.       — Селия, — осторожно поставила я её на ноги.       Она медленно открыла глаза, но не отпустила меня. Ее руки, теперь уже на моих предплечьях, сжимались сильнее, чем того требовал испуг.       — Простите, госпожа, я задумалась и не заметила вас. Испугалась, что упаду… Наверное, доставила вам неудобства.       — Ничего страшного, — сказала я, но она не отходила. Её хватка лишь усилилась. Это из-за испуга всё? Все эти мои слова о том, как я понимаю людей, их чувства... Похоже, я просто лгала сама себе. Ведь я ничего не понимаю. Вообще ничего.       — Вы такая сильная, — её голос стал тихим, почти шепотом, и в нём появились новые, тягучие нотки. — Смотритесь такой утончённой, но в вас столько силы. И физической, и внутренней. Этой силой можно даже придавить, одним лишь взглядом.       Она говорила медленно, и расстояние между нами почему-то сокращалось. Её слова обволакивали, как теплый туман. Я застыла, не в силах отстраниться, пока девушка была всё ближе.       Резкий скрип открывающейся двери нашей спальни прервал эту странную атмосферу. Я вздрогнула и обернулась. В дверном проеме стояла Дженни. И её взгляд был прикован к месту, где руки Селии всё ещё сжимали мои предплечья.       Чёрт.       — Дженни, — вырвалось у меня.       Селия мгновенно отпрянула, бросила быстрый поклон и почти побежала вниз по лестнице. Я смотрела ей вслед, а потом раздался оглушительный хлопок — Дженни захлопнула дверь. Я вздохнула и быстро пошла в комнату.       — Дженни.       Тишина в ответ, как всегда. Мой взгляд упал на огромный букет и корзину изысканных сладостей, которые я заказала для неё. Я подняла их, чувствуя, как они становятся какими-то нелепыми в этой тишине.       — Уже привезли, — сказала я, пытаясь улыбнуться. — Это тебе.       — Да ты что? А я-то думала, ты для себя прикупила, — её голос был полон сарказма. Я насквозь видела её настроение. Значит, не поступила.       — Ты не поступила, да? — спросила я, и слова прозвучали глупо. — Ничего, бывает. Если хочешь, можешь попробовать в другой раз.       Она молча перебирала вещи в шкафу, игнорируя меня. Я опустила цветы и протянула ей тяжелую корзину.       — Говорят, сладкое помогает от грусти.       — С чего ты взяла, что меня не взяли? — она рассмеялась, и этот смех резанул по нервам. — Ты мне настолько не доверяешь? Я поступила.       Мои руки опустились сами собой. Корзина и цветы стали невыносимо тяжелыми.       — Правда? Но ты мне не сказала… Я звонила, писала…       — Жаль, да? — перебила она, наконец повернувшись. В её глазах была не радость, а какая-то колкость. — Ты так надеялась, что я останусь неудачницей. Хорошо, что Дохён был рядом. Он ждал меня до конца и даже подвёз.       В висках застучало. Щёки запылали. Она подошла ближе, и её улыбка стала ядовитой.       — Как же хорошо, когда есть человек, на которого можно положиться, — прошептала она мне прямо в лицо.       Корзина с глухим стуком упала на пол. Сладости рассыпались по паркету. Букет я сжала так, что стебли хрустнули.       — Что? — мой голос стал тихим и хриплым. — Ты ему первому сказала? Он был с тобой?       — Был, — отрезала она. — И это тебя не касается. По контракту, ты не имеешь права лезть в мою личную жизнь.       — Ты издеваешься надо мной? — выдохнула я.       И тогда во мне что-то сорвалось. Я изо всех сил швырнула букет в стену. Белые камелии с громким хлопком взорвались, лепестки медленно поплыли в воздухе, как печальный снегопад. Дженни вздрогнула, и улыбка мгновенно сошла с её лица.       — Я целый день ждала от тебя хоть слова! — закричала я, и голос сорвался, став хриплым. — Я тащила эти дурацкие сладости, думая, что тебе плохо! А ты радуешься и хвастаешься, как хорошо провела время с ним? Ты что, хочешь меня добить?       — А зачем ждала? Чтобы поздравить? Или чтобы убедиться, что у меня опять ничего не получилось, и почувствовать себя выше?       — Чтобы быть рядом! — крикнула я, и этот крик вырвался сам собой, громкий и надтреснутый. — Чтобы просто быть рядом, что бы ни случилось! Разве это не очевидно?!       Я задыхалась. Месяц молчания, месяц попыток что-то исправить — всё это вырвалось наружу.       — Я на всё согласилась! На твой контракт, на твои правила! Чтобы ты успокоилась! А ты только играешь со мной, подпуская его всё ближе!       — А тебе какая разница?! — её голос тоже сорвался в крик. Она толкнула меня в плечо. — Тебе всё равно! Ты сама со своей служанкой не разлей вода! Я тебе хоть слово сказала? Мешала?       Её слова обрушились на меня, как удар ведром ледяной воды. Я вспомнила лестницу, руки Селии, своё странное и неуместное оцепенение.       — Это был несчастный случай. Мы просто столкнулись…       — Ой, не ври! — она фыркнула, и в этом звуке слышалась настоящая боль. — «Столкнулись»? Прямо губами?       — Дженни… — голос мой сломался. Вся злость куда-то ушла, оставив лишь тяжелую, тоскливую усталость. — Я устала...       Она замерла. Впервые за долгое время её взгляд не скользнул мимо, а встретился с моим. Она сглотнула.       — Я знаю, ты этого не хочешь. Так же, как и я. Ты обижена. Ты хочешь, чтобы я страдала. Но пойми… я и так страдаю больше, чем ты можешь себе представить. И чувствую… гораздо больше, чем ты думаешь.       Мы стояли посреди комнаты, усыпанной лепестками и сладостями. Тишина между нами стала густой. В ней звучало всё, что мы не могли сказать друг другу. Наши сердца, наверное, говорили бы на другом языке — честном и простом. Но наши рты умели только ранить.       В дверь постучали. Три чётких, неторопливых удара. Я вздрогнула, словно очнувшись ото сна, и с удивлением смахнула слезу с ресниц. Я даже не заметила, как заплакала.       — Войдите.       В комнату вошёл Луи, наш слуга. Он почтительно склонил голову.       — Госпожа, машина подана. Все подарки для семьи госпожи Ким загружены.       Я молча кивнула. Он вышел и тихо закрыл дверь.       — Знаешь что, Лиса, — тихо сказала Дженни. Её голос дрогнул, и она тоже быстро провела рукой по глазам. — Пошла ты.       Она развернулась и скрылась в ванной, снова захлопнув дверь. На этот раз — между нами. Оставив меня одну среди ярких лепестков и ненужных сладостей.

Pov:Jennie

      Мы только приехали на территорию, где будет проходить вечеринка. Вечер в честь восемнадцатилетия Ханны. Не верится, что ей уже восемнадцать. Совсем взрослая.       Я мысленно усмехаюсь этому, и Лиса мгновенно обращает на это внимание. Я не смотрю на неё, но я кожей, каждым нервом чувствую её взгляд на себе. Он будто обжигает через ткань платья. Я делаю вид, что не замечаю. Не хочу смотреть на неё.       Не после того разговора дома. Не после той сцены на лестнице, что вышибла из меня всю тишину и заставила выплеснуть наружу ярость, копившуюся месяц. Я позволила себе разозлиться, впустила её в свою броню и исчерпала силы на ту ссору. Это было глупо.       Меня до сих пор выбешивает. Их поза, то сокращённое расстояние между телами на той лестнице... Если бы я открыла дверь на секунду позже, уверена, увидела бы больше. Намного больше. И эта уверенность жжёт изнутри, хотя я не понимаю, почему это вообще меня трогает. Ведь я месяц игнорировала её, приняла решение двигаться дальше, вычеркнуть её. Но... я снова ведусь. Возвращаюсь к первой строке нашего сценария и даю ей то, чего она, кажется, хочет.       Но чего хочет Лиса? Власти? Интереса к себе? Просто достичь цели? До сих пор я была в этом уверена. Но она мастерски умеет запутывать человека, смешивать правду с ложью так, что не отличишь.       Я знаю, ты этого не хочешь. Так же, как и я. Ты обижена. Ты хочешь, чтобы я страдала. Но пойми… я и так страдаю больше, чем ты можешь себе представить. И чувствую… гораздо больше, чем ты думаешь.       Я резко качаю головой, будто стряхивая её слова, и выхожу из машины, едва Лалиса заглушает мотор. Всё это... чистая манипуляция. Её слова — просто удобное оправдание, прикрытое плёнкой фальшивой искренности.       — Дженни? — её голос звучит прямо за спиной, пока она захлопывает дверь. Я не оборачиваюсь, не останавливаюсь. Иду прямо к огням, к музыке, к месту, где будет проходить вечеринка. Сейчас я не хочу быть рядом. Не хочу чувствовать её тепло на расстоянии вытянутой руки. — Дженни! — её оклик звучит чётче, но я лишь ускоряю шаг.       Это оказалась частная территория под прозрачной крышей, что-то вроде закрытого сада. Всё пространство было опутано гирляндами с тёплым, почти янтарным светом — они вились по низким деревьям, создавая ощущение волшебного пузыря. Под ногами же идеально ровный, ярко-зелёный газон. По всей площади были расставлены высокие барные столики из тёмного дерева, а в центре, на небольшом возвышении, стояла пустая пока сцена для диджея. И повсюду — цветы. Белые и нежно-розовые лилии, любимые цветы Ханны, в высоких стеклянных вазах. Аромат их витал в тёплом вечернем воздухе. Всё было безупречно, до мелочей. Лиса, без сомнения, потратила на это целое состояние.       — Доченька! — ко мне тут же устремились мама с отцом, выглядевшие такими простыми и родными, даже немного потерянными, среди всей этой нарочитой роскоши. — Какая же ты у нас сегодня красивая! — Мама взяла меня за руки, разглядывая с неподдельным восхищением.       Отец же, улыбаясь, взял меня за ладонь и легко покрутил вокруг себя, будто я снова пятилетняя девочка в новом платьице. Я засмеялась, и это был искренний смех. Настроение вдруг подпрыгнуло, а навязчивые мысли, как стая назойливых птиц, на миг отлетели прочь.       — Вся в тебя, — сказал отец, обнимая маму за плечи. — Красивая. Такой, что что ни надень — всё будет к лицу.       Мама смущённо хихикнула, и я присоединилась к ней. Мой наряд действительно был простым, таким скромным на фоне этого блеска: короткое чёрное платье, плотно облегающее фигуру и лишь слегка расходящееся мягкими складками от линии бёдер. Короткие рукава-фонарики с белыми манжетами, такой же белый, отложной воротничок. Спереди, ряд мелких перламутровых пуговиц. Никаких украшений, только часы на тонком ремешке.       — А где Лалиса? — осмотрелась мама, и не успела я открыть рот, как из-за спины послышался её ровный голос.       — Я здесь, — она подошла со своей, невероятно обаятельной улыбкой, что осветила всё вокруг. Одновременно она жестом указывала нескольким помощникам, куда нести внушительную стопку упакованных в блестящую бумагу коробок.       — Ох, Лиса, зачем же столько подарков? Ты же и так устроила для Ханны целый праздник! — жестом обвела мама территорию, сияя от умиления.       Я лишь сжала губы, отвела взгляд и сделала шаг в сторону, будто рассматривая гирлянды. С каких это пор она стала такой... милой и душевной с моими родителями? В памяти всплывали совсем другие картины: холодные взгляды, высокомерно поджатые губы.       — Пойду поздравлю нашу именинницу, — бросила я, натянув улыбку и уже разворачиваясь, чтобы уйти.       Но вдруг на моей талии, чуть выше линии бедра, легла тёплая, твердая ладонь. Я вздрогнула и резко обернулась. Лиса смотрела на меня, и в её улыбке не было ни капли снисхождения — лишь какое-то сдержанное, глубокое тепло, от которого внутри всё ёкнуло.       — Давай вместе, — сказала она тихо, но так, что это прозвучало не как просьба, а как нечто само собой разумеющееся. Её пальцы слегка сжали мой бок.       И хотя каждая клеточка моего тела требовала отстраниться, правила наши были железными: на людях, тем более на семейном празднике, мы — идеальная пара.       — Конечно, — ответила я, и моя улыбка стала ещё более широкой. Я подняла свою руку и положила её поверх её руки на моей талии, в жест, полный фальшивой нежности. Внутри же всё закипало от понимания: она делает это специально. Проверяет границы.       Мы пошли, и я чувствовала, как родители провожают нас взглядами. Мама — с умилённым вздохом, отец — прищурившись, немного настороженно. После случая в больнице он так и не смог доверять Лалисе. Для него она навсегда осталась человеком, который причиняет мне боль.       И, возможно, в этом была доля правды.       — Отпусти, — прошипела я, едва мы отошли на пару шагов, пытаясь вывернуться из её хватки.       Но её пальцы лишь крепче сцепились на моем боку, а другая рука поймала мою, переплетя пальцы в тёплый, неразрывный замок. Она повернула голову, и её губы почти коснулись моего виска.       — И не собираюсь, — выдохнула она мне в ухо, и от её дыхания по спине пробежали мурашки. — Ханна! — позвала она, уже громко и радостно, замечая мою сестру в толпе гостей и буквально потащив меня за собой.       — Лиса! — взвизгнула Ханна и, забыв про всех, бросилась к ней в объятия, заставив ту на миг отпустить мою руку.       — С днём рождения, принцесса, — сказала я, снова раскрывая объятия для сестры, чувствуя, как улыбка застывает на лице.       Но Ханна лишь мельком, рассеянно глянула на меня и тут же снова уткнулась в Лалису, сияя.       — Большое тебе спасибо, Лиса, правда! Праздник просто огонь! Место суперское, всё так круто организовано! Я в полном восторге!       Мои руки сами собой опустились. Я лишь сложила губы в подобие улыбки, чувствуя, как что-то холодное и тяжёлое опускается внутри.       — Поздравляю. Рада, что нравится, — мягко ответила Лиса, ласково потрепав Ханну по плечу. — Но это ещё не весь сюрприз.       От этих слов глаза сестры загорелись с новой силой, и она, что-то крикнув на бегу, умчалась к своим друзьям.       Я, тяжело вздохнув, отвернулась. Мне нужно было пространство. Воздух. Хотя бы глоток чего-то, что не будет пахнуть ею. Я направилась к ближайшему высокому столику, где в серебряных вёдрах со льдом поблёскивали бутылки.       — Добрый вечер, Дженни, — раздался спокойный, бархатный голос справа.       Я кивнула, не глядя, потянувшись за бокалом, а потом мозг отозвался опознанием, и я подняла взгляд, удивлённо хмурясь.       — Ёндэ? Ты что здесь делаешь?       Он улыбнулся своей солнечной улыбкой и ловко набрал каких-то закусок, как раз в тот момент, когда к нам подошла Лиса.       — Ты не знала, а Ёндэ, оказывается, очень близок с твоей семьёй, — произнесла Лалиса, и её рука вновь легла мне на поясницу.       — Гораздо ближе, чем ты, да? — сорвалось у меня с губ. Я повернулась к ней лицом, и наша близость стала осязаемой. Я видела каждую ресницу, лёгкие морщинки у глаз от улыбки, как она сжала губы в тонкую линию после моих слов. Чувствовала её дыхание.       — Так вот в чём твоя проблема, Лиса, — с лёгкой, понимающей усмешкой произнёс Ёндэ, и его взгляд скользнул между нами, будто читая наш конфликт. Он задумался на секунду, а потом лицо его озарила ещё одна лучезарная улыбка, словно он только что нашёл ключ к сложнейшей задаче. — Развлекайтесь.       И с этими словами он просто исчез в толпе людей, оставив нас наедине с нашим напряжением.       Я резко выдернулась из-под её руки, отступив на два чётких шага, создавая дистанцию.       — Хватит распускать свои руки. Рядом даже родителей нет, — сказала я ровным, холодным тоном, в котором не дрогнуло ни единой нотки.       А она даже бровью не повела. Стояла, слегка склонив голову.       — Зато полно других людей. Камер. И, — она сделала лёгкий, небрежный жест рукой, будто обводя весь праздник, — всего такого прочего. Имидж, милая.       — Ты слишком высокого мнения о себе, — уже тише, сквозь зубы, бросила я, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу.       — Нет, — она покачала головой, и её голос тоже опустился до шёпота, интимного и опасного. Она сделала шаг вперёд. Я — шаг назад. Мы начали медленный, нелепый хоровод вокруг высокого столика с напитками. — Я слишком высокого мнения о Нас.       Она настигла меня в тот миг, когда я на долю секунды замешкалась, зацепившись взглядом за смеющихся родителей. Её пальцы обхватили моё запястье, не больно, но так, что не вырваться. Её дыхание, тёплое и учащённое, ударило мне в затылок. И теперь мы и вправду привлекали внимание — две красивые девушки в центре праздника, занятые странной игрой в кошки-мышки.       И вдруг плавная, фонововая музыка резко сменилась. Звук стал громче, чётче. А свет вокруг — те самые тёплые гирлянды — медленно, угасли, погрузив небольшую площадку, центром которой невольно стали мы, в глубокую, бархатную синеву.       — Дорогие гости! — прогремел с колонок голос, и он был до боли знакомым, полным весёлой иронии. — Прежде чем обрушить на нашу драгоценную именинницу горы подарков, предлагаю всем немного... поразмяться! — Я обернулась и увидела его за диджейским пультом, улыбающегося, как кот. Ёндэ. — Начнём с чего-то медленного и томного, чтобы позже взорвать танцпол по полной!       Под одобрительный гул и аплодисменты гости начали сближаться, образуя импровизированный танцпол. Ёндэ спрыгнул со сцены и, в миг оказался рядом. Он взял мою руку, потом руку Лисы, соединил наши ладони вместе.       — Что ты делаешь? — прошипела я, пытаясь высвободить руку, но Лиса была быстрее и решительнее.       Её пальцы сцепились с моими в тугой, неразрывный замок. Вторая её рука твёрдо легла мне на талию, втягивая в личное пространство, где пахло только её духами.       — Лиса, отпусти меня. Сейчас же, — выдавила я, но она лишь притянула меня ближе, пока наши тела почти не соприкоснулись.       — На нас смотрят твои родители, — её губы почти коснулись моего уха, а голос был низким. — Зачем усложнять и без того сложную ситуацию? Просто играй.       И прежде чем я успела что-то возразить, её рука на моей спине мягко, но настойчиво подтолкнула, направляя. Моя свободная рука по инерции поднялась и легла ей на плечо, а потом, повинуясь давлению её ладони на моей талии, опустилась ниже, на изгиб её спины. Дистанция была уничтожена. Мы стояли так близко, что я чувствовала биение её сердца сквозь слои ткани. Или это стучало моё?       Зазвучала песня. Sade, «No Ordinary Love». Он обволакивал, проникал в каждую щель между нашими телами.       Она повела. Это не был танец в привычном смысле. Это было медленное раскачивание, смещение веса с ноги на ногу на месте. Но в этом было своё напряжение. Она не сводила с меня глаз. Её взгляд, обычно такой острый, сейчас был тёмным, что был физически ощутимым. Её рука на моей талии была и опорой, и капканом. Мы вращались едва заметно, и с каждым микродвижением её бедро касалось моего, её грудь — моей, напоминая о давно забытой, но не стёртой мышечной памяти.       Я смотрела куда угодно — на размытые огни за её спиной, на силуэты танцующих пар, на звёзды в вышине, — лишь бы не встретиться с этим взглядом. Но это было безнадёжно. Я чувствовала её запах. Тот самый, родной и чужой одновременно, к которому я привыкла за месяцы жизни в четырёх стенах, запах её шампуня, её кожи, её спокойствия. От этого кружилась голова. От него хотелось ослабить хватку, прижаться щекой к её плечу, закрыть глаза и позволить этой прекрасной музыке и этой близости смыть всё — обиды, злость, боль.       «Соберись. Возьми себя в руки, Дженни», — отчаянно зазвучало у меня внутри, и я резко заморгала, пытаясь вернуть себе ясность мысли.       — Ты это специально придумала, да? — выпалила я, наконец подняв на неё глаза. Она приподняла бровь, её взгляд медленно прополз от моих глаз к губам и обратно. Почему она смотрит так, будто видит меня насквозь?       — Что именно? — её губы едва дрогнули.       — Подстроила Ёндэ. Всю эту ситуацию с танцами. Чтобы специально вывести нас сюда, — сказала я хмуро, и в моём голосе прозвучал металл.       Она усмехнулась, коротко и беззвучно, и покачала головой, но в уголках её глаз заплясали знакомые искорки азарта.       — Пусть будет так, — просто согласилась она, и в этой покорности было что-то невыносимое. Чувствовала ли она вину? Или это была очередная игра?       Музыка набирала силу, звучала гораздо чувственнее. И она, будто повинуясь её зову, притянула меня ещё ближе, пока между нашими телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Мы двигались как одно целое. Я чувствовала каждую мышцу её спины под тонкой тканью одежды, тепло её ладони сквозь шёлк моего наряда.       — Ты переступаешь через границы, Лиса, — прошептала я, и мои щёки запылали огнём. Я упёрлась ладонями в её плечи, пытаясь отодвинуть, создать хоть какое-то пространство, но она была непоколебима.       — Какие границы, Джен? — её голос прозвучал тихо, с ноткой какой-то непривычной усталости. Она облизнула губы, быстрым жестом, — и мой взгляд сам собой прилип к её рту, а потом снова втянулся в водоворот её глаз. — Когда... — она сделала паузу, словно подбирая слова, и в этой паузе было больше искренности, чем во всех её предыдущих речах, — ...когда мы вернёмся к прежним отношениям? Что мне ещё сделать, чтобы ты простила меня? Скажи. Я сделаю.       Она подняла нашу сцепленные руки, и я, повинуясь её движению, сделала неторопливый, плавный оборот под её рукой. Потом я снова оказалась в её объятиях, лицом к лицу, дыханием к дыханию.       — Никогда, — сорвалось у меня, и голос дрогнул. — Это же ведь не были чувства. Это был обман. Твой сознательный обман.       Вся моя симпатия к тебе оказалась ложью. Мне нравилась лишь твоя внешность. Ты как красивая, яркая обёртка от конфеты, а внутри у тебя одна лишь пустота.       — Я просто обёртка, — закончила я с горькой, кривой улыбкой, чувствуя, как в горле поднимается огромный, колючий ком, грозящий разрыдаться.       — Нет, Джен, нет, — она замотала головой, и на её обычно каменном, уверенном лице отразилась настоящая, неприкрытая мука. В уголках её глаз заблестели слёзы, не успевшие упасть. — Это не так.       Её рука, та самая, что лежала у меня на талии, медленно поднялась. Она с невероятной осторожностью коснулась моей щеки, и её пальцы, тёплые, отодвинули прядь волос, зацепившуюся за ресницы. Я вздрогнула всем телом, и по коже от этого прикосновения побежали мурашки, противные и сладкие одновременно.       — Я была не права. Я сделала тебе больно своими... своими глупыми, необдуманными словами. — Она говорила шёпотом, но каждое слово било точно в цель. — И я знаю, что извинений тут мало. Слишком мало. Но знай... я бы предпочла онеметь навсегда, чем сказать тебе тогда эти слова.       Её большой палец нежно, как кистью, провёл по моей скуле, смахивая несуществующую пылинку. Я сглотнула тот колючий ком, и сердце забилось с такой силой, что, казалось, его стук заглушит музыку.       — И за этот месяц... этот бесконечный месяц, когда я пыталась зарыться в работу с головой... я поняла только одно. Мне не хватает... тебя.       И тогда она наклонилась. Медленно, давая мне каждый миллисекунду на то, чтобы отпрянуть, отвернуться, остановить её. Но я замерла. Заворожённая. И её губы коснулись моих.       Это не был тот привычный, сухой поцелуй для посторонних глаз. Не был и тем страстным, но таким же показным поцелуем, каким она иногда метила меня при всех. И уж точно не похожим на те небрежные, быстрые «чмоки» на прощание.       Это было нечто иное. Её губы были мягкими, чуть влажными и... дрожащими. В этом едва уловимом трепете не было ни капли уверенности или игры. Они просто прикоснулись, слегка приоткрылись, впуская моё дыхание, и замерли. Это была молчаливая мольба. Признание, высказанное без единого слова. Это было так по-настоящему, что весь шум праздника, музыка, голоса — всё это исчезло, растворилось. Остались только мы. Только это хрупкое, живое прикосновение, её пальцы на моей щеке, запах её кожи и моё безумное, оглушительное сердцебиение.       Мои глаза, сами собой закрывшиеся в этот миг, резко открылись, когда музыка внезапно сменилась на громкую, ритмичную. И я увидела её лицо в полумраке, в разноцветных бликах прожекторов. И это было не каменное, безупречное лицо Лалисы. Это было лицо Лисы. Настоящей. Со следами непролитых слёз на ресницах, с размытой помадой, с глазами, полными такой боли, страха, надежды и вины, что в них можно было утонуть.       И я... я просто ушла. Резко, наверное даже грубо выдернувшись из её объятий, отстранив её руку от своего лица. Развернулась и пошла прочь, оставив её одну посреди танцпола, под вспыхнувшими яркими огнями и начавшую греметь музыку.

Pov:Hannah

      Я делаю пару селфи в своём новом, потрясающем платье — белоснежном, от Chrome Hearts, подаренном Лалисой. Отправляю лучшую фотку Дину. Вижу, как он мгновенно заходит в сеть и начинает печатать ответ. На губах играет самодовольная улыбка.       Оставляю телефон на краю мраморной раковины и смотрю в зеркало, поправляя прядь волос. Всё оказалось проще, чем я думала. Этот золотой мальчик, молодой наследник, — он как открытая книга. С ним легко. Через пару встреч и сотню сообщений я уже чувствовала, как завладеваю его вниманием. Это было до смешного просто. И я уверена — он уже по мне сходит с ума.       — Ох, ты и правда сводишь с ума, девочка, — шепчу я своему отражению, подмигиваю, и ухожу в уборную, оставив телефон у раковины.       Сегодняшний вечер — один из лучших в моей жизни. Ни у кого из одноклассников не было ничего подобного. Да и у меня самой — никогда. Так что моё восемнадцатилетие точно останется в памяти. Надолго.       Это определённо мой год. Год, когда всё начнётся по-настоящему.       С лёгкой улыбкой я выхожу из уборной обратно в основную часть ванной комнаты и вижу Дженни. Она стоит у раковины, склонив голову, будто что-то рассматривает. Я прищуриваюсь, улыбка становится шире.       — Уже устала, сестра? — спрашиваю я, лёгкая насмешка звучит в голосе.       Она поднимает голову. На её лице не усталость, а какая-то странная серьёзность. Она медленно поворачивается ко мне и протягивает вперёд… мой телефон.       — Что это? — её голос звучит глухо, но в нём слышится сталь.       Моё сердце совершает прыжок в горло и замирает, когда я вижу на экране открытый чат с Дином. Со всеми его сообщениями. С его фоткой.

Pov:Jennie

      Я ушла. Просто развернулась и ушла с того танцпола, из этого воздуха, которым невозможно было дышать. Зашла в первую попавшуюся ванную комнату в основном здании. Мне нужно было остыть. Я вся горела, особенно губы. Они всё ещё чувствовали прикосновение её губ. От этого в голове стоял гул, а в груди горячая паника.       Я подошла к раковине и облокотилась о холодный мрамор, уставившись на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, растерянные глаза, размытая помада. Что я наделала? Нет. Что она сделала? Она просто… поцеловала меня. И в этом поцелуе не было ни игры. Была только тихая правда, которую я не была готова принять.       — О, чёрт, — выдохнула я, опуская взгляд, чтобы не видеть своего растерянного лица.       Взгляд упал на чей-то телефон, забытый на раковине. На экране — открытый мессенджер. Фотография. Я хмурюсь, машинально скользя взглядом по картинке. Это Ханна. В своём новом платье. А под фоткой… переписка. Имя контакта: «Золотой мальчик».       Что-то холодное скользнуло по спине. Я осторожно беру телефон в руку. Листаю вверх. Ответ от «золотого мальчика» — его фотография. Он в каком-то баре или на вечеринке, с бокалом в руке, улыбается в камеру. И на этом фото… я узнаю лицо.       Это Дин.       Стоп. Что? Дин и Ханна?       Мозг, и без того перегруженный, с трудом переваривает эту информацию. Я застываю, опустив голову, пытаясь сложить эти куски в хоть какую-то картину. В ушах звенит от навалившегося вала эмоций. Я не разобралась ещё в своих чувствах, в этом хаосе с Лисой, а тут… Ханна. Маленькая Ханна, которая явно что-то затевает.       В этот момент дверь открывается.       — Уже устала, сестра? — звучит её голос, лёгкий и насмешливый.       Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают. Я просто поворачиваюсь к ней и протягиваю телефон экраном вперёд.       — Что это? — спрашиваю я, и голос звучит чужим, прерывистым от нахлынувшей тревоги. — Что за «золотой мальчик »? И почему тут фотография Дина Манобана?       Мозг кипит. Кажется, ещё немного — и я взорвусь.       — Я тебя спрашиваю, Ханна Ким.       — Зачем ты лезешь в чужие телефоны?! — она бросается вперёд, выхватывая гаджет из моих рук, и сразу разворачивается, чтобы уйти. Рефлекторно я ловлю её за руку выше локтя, держу крепко.       — Нет уж. Ты не уйдёшь, пока не ответишь. — Мой голос звучит низко и грозно, это даже пугает меня саму. Она дёргает рукой, но я не отпускаю, указывая на неё свободной рукой. — С каких пор ты общаешься с Дином? И почему он у тебя подписан как «золотой мальчик »?       — Да какая тебе разница?! — вырывается у неё, и в её глазах вспыхивает огонь дерзости и раздражения. — Или ты всех Манобан ревнуешь?       Этого было достаточно. Тот хрупкий контроль, что ещё держался на силе воли, рухнул. Крышу снесло окончательно. Всё, что копилось — непонимание с Лисой, её поцелуй, эта усталость, это чувство, что я бегу по замкнутому кругу, — всё это вырвалось наружу одним яростным потоком.       — Как ты разговариваешь? — мой крик эхом отдаётся в кафельной плитке. — «Какая разница»? А ничего, что он старше тебя, а тебе только сегодня исполнилось восемнадцать? А ничего, что его жизнь — это сплошной клубок интриг, в котором ты утонешь по уши?       — Ой, перестань делать вид, что волнуешься! — она отмахивается, и её слова бьют точно в самое больное. — Я не такая дура, как тебе кажется. Я давно выросла!       — Что? «Делаю вид»? — Я смотрю на неё, не веря своим ушам. Потом указываю на себя, на это отражение в зеркале, которое прожило ради неё столько лет. — Я делаю вид, что волнуюсь? А не ты делаешь вид, что я для тебя не существую? Не ты поддакиваешь каждому слову Лисы, словно я пустое место? Не ты обесцениваешь каждый мой год тяжёлой работы? Не ты теперь тайком строишь козни с младшим Манобаном, целишься на его состояние, как на выигрышный лотерейный билет?       — О чём ты вообще?! — хмурится она, и в её тоне столько подросткового пренебрежения, что мне хочется либо закричать, либо разрыдаться.       — О правде! — выдыхаю я, и голос срывается. — Я-то думала, ты взялась за ум, когда перестала пилить меня насчёт Лисы. А теперь всё ясно. Ты просто нашла себе новую цель покрупнее, да? И теперь будешь устраиваться за его счёт, наплевав на всё, что я для тебя сделала? На все мои старания, на всю мою потраченную молодость?       — Какая тебе разница? Почему ты приковалась ко мне?! — кричит она в ответ, и в её крике слышится не только злость, но и какая-то детская, испуганная защита.       — Мне есть разница! — я кричу так, что перехватывает горло. Слёзы, которые копились всё это время, наконец прорываются и текут по щекам, горячие и горькие. — Мне есть чёртова разница! Я… я так долго работала ради тебя. Я вкалывала на нескольких работах, чтобы у моей маленькой сестрёнки было всё. Чтобы у неё было будущее. Чтобы она поступила в университет мечты. Я забыла, что значит жить для себя! Я не покупала себе ничего, лишь бы у тебя были те кроссовки, которые ты хотела. А в итоге… — голос срывается в надрывистый шёпот, —...в итоге ты даже не видишь во мне человека. Ты видишь помеху. И строишь свои планы, плюя на всё, через что я прошла. На все мои старания. На всю мою… любовь.       Я устала. Я так ужасно, безнадёжно устала. От всего.       Ханна молчит, опустив голову, надув щёки, как обиженный ребёнок. Но я уже не вижу в ней ребёнка. Я вижу чужого мне человека. И мне больше нечего сказать.       Я просто выхожу из ванной. Потом из здания. Ноги несут сами, куда глаза глядят. Прочь отсюда. Прочь от этой семьи, которая «заботилась», пока ей это было удобно. Прочь от этой неоднозначной женщины, которая целует, как будто любит, а на завтра может смотреть сквозь меня. Прочь от этого удушающего клубка долгов, ожиданий и предательств. Я устала. Я просто разбита.       Я выхожу за пределы территории праздника и оказываюсь на оживлённой ночной улице. Шум машин, людей. Я машу рукой, пытаясь поймать такси. Любое. Лишь бы уехать.       — Дженни!       Её голос. Опять её голос. Я закрываю глаза, сжимая веки, пытаясь сдержать новые потоки слёз, но они текут сами.       — Дженни, ты куда?       Я чувствую её прикосновение к руке. Но я тут же резко дёргаю рукой, отбрасывая её, мотая головой, не в силах вымолвить ни слова.       — Дженни, если это из-за того поцелуя… прости меня. Пожалуйста.       Эти слова добивают. Они звучат так искренне, так больно, что внутри всё обрывается. Чего она хочет? Чего она ждёт? Чтобы я снова поверила? Чтобы снова начала надеяться? Нет. Больше нет сил.       — Отстань от меня, Лиса! — вырывается у меня сквозь рыдания. Голос хриплый, сломанный. — Пожалуйста, просто… отстань.       Рядом с шипением тормозов останавливается такси. Я в последний раз поворачиваюсь к ней. Вижу её лицо размыто из-за слёз, но я всё равно указываю на неё пальцем, вкладывая в слова последние остатки ярости и отчаяния.       — И скажи своему младшему брату… чтобы он отстал от моей сестры!       Я захожу в машину, захлопываю дверь. Не смотрю в окно и не оглядываюсь. Такси трогается с места, увозя меня прочь от огней праздника, от её растерянной фигуры на тротуаре, от всей этой боли.