***
8 июня 2024 г., 02:53
Никто не находил это веселым.
Сколько бы раз я с ними не играл в «спасти принцессу» — ни у кого ни разу на лице не мелькнуло и тени улыбки. Каждый раз, когда двери открывались предо мной, я видел только пораженные, озадаченные лица. Иногда видел даже отвращение. Все отступали при виде меня на шаг, на два, к стене, лишь бы не стать моей следующей жертвой. Никто не хотел стать принцессой, никто не хотел попадать ко мне в тесную клетку, ибо я уже давно имею особенную репутацию среди тех, кто бесконечно ездит на этом проклятом лифте. И, признаться честно, меня это только забавляет.
Одни отчаянно вырываются, надеясь, что ускользнут из моих крепких рук. Другие кричат, что есть силы, думая, что так смогут меня напугать. Третьи неистово бьются о прутья клетки, чтобы спасти самих себя еще до прихода друзей. Им не нравится быть принцессами. Ровно так же, как остальным не нравится быть рыцарями. И сколько бы я ни подыгрывал их очередной победе — никто никогда не говорил, что они довольны игрой, что им было весело.
По крайней мере, так было до того момента, пока я не встретил в лифте абсолютно выделяющуюся личность.
Среди всех он был ненужным цветастым пятном на серой картине. Даже за то короткое время, пока я прятался в темноте за дверьми лифта, я успел увидеть, как он ловит на своей фигуре все те же взгляды, что всегда ловлю и я. Он был несуразным, лишним. Никто из окружающих не хотел, чтобы он оставался в лифте дольше, чем еще на один этаж, — даже самые, по моим наблюдениям, лояльные личности кидали на него косые взгляды, либо всячески делали вид, что его не существует. Но ему, казалось, было все равно, — все равно до такой степени, что это по-настоящему раздражало.
Он был неприятным.
На тот момент я никогда бы не подумал, что какая-то одна-единственная личность способна в одночасье изменить все мое мировидение. Я не верил в то, что такое бывает. Протягивая руки в лифт, я просто не мог не выдернуть его из этого болотистого омута за грудки, не мог не потащить за собой из искреннего любопытства, как бы играючи, но с фейерверком внутри осознавая, что он — именно тот, из-за кого весь мой мир в момент перекрасился в неприятный градиент. Неприятный, но такой желанный для меня.
Я тогда еще слышал, что за нашими спинами кто-то даже облегченно вздохнул, когда эта неприятная фигура без всякого сопротивления потянулась за моими руками. Он не кричал, не рвался на волю, хотя ясно видел, что вокруг него все начали жаться друг в друга и робеть, когда я зашел в кабинку лифта.
Я впервые не встретил противостояния себе.
И он был единственным, кто решил принять правила моей игры без лишних нареканий.
Растрепанный, неухоженный, небритый. У него были неприятные черты лица, его щуплая и скрюченная фигура тоже была непривлекательной, но на нем отлично смотрелась улыбка, блестящая юбка и колпак. И это была первая улыбка, которую я увидел за прутьями в свою сторону. Ему понравилась моя игра. Ему понравился я.
Так начались наши странные отношения. Я не имел ни малейшего понятия, как их можно было бы назвать более… корректно.
Он, кажется, понимает меня с полуслова. И, в самом деле, он загорается каждый раз, когда я начинаю говорить о чем-то, что обычно должно пугать или вызывать отвращение. Он тянется ко мне, с готовностью поддерживает всякую неприятную тему, о которой я заикаюсь, и всегда видно, что он явно наслаждается общением со мной. И мне хорошо с ним тоже, до комаров в животе, потому что всякий раз, когда я вижу в нем эту искорку — я ловлю себя на мысли, что с моего лица не сходит улыбка.
С другой же стороны, иногда я чувствую, что уже я не понимаю ни единого его слова, потому как когда он начинает общаться исключительно странным молодежным сленгом — вся моя симпатия к нему улетучивается, словно он говорит на совершенно другом языке, да еще и специально для того, чтобы я его не понимал. В такие моменты мне искренне хочется его разок ударить или хотя бы дать ему хороший подзатыльник, словно бы у него есть тумблер, возвращающий ему нормальную речь. А он всегда смеется из-за этого. И смех у него тоже особенный — гиены смеются поприятнее, но этот смех особенный, и за это он мне нравится. Даже когда смеется он надо мной.
Эти мелочи, правда, никогда не мешали нам прекрасно проводить время вместе. Рядом с ним я всегда ощущаю себя так, словно кто-то специально создал нас в форме двух кусочков пазла, в совершенстве подходящими по разрезам друг к другу. Со своими изъянами каждый, но все же создающие идеально-неприятную картину вместе.
Потому не все приняли наш дуэт. Куда бы мы вместе ни приходили — те личности, что ранее выражали лишь взглядами свою неприязнь, с тех пор стали открыто проявлять свое недовольство. Некоторые, в том числе и мои близкие друзья, не стеснялись даже говорить об этом прямо в лицо, и делали это даже в грубой форме.
Я до сих пор помню тот день, когда впервые представил Неприятного на встрече с Кловером и Тармитом.
Мы договорились увидеться тогда в парке, безоблачным вечером, у подножия величественной горы с четырьмя высеченными на ней лицами — одна из достопримечательностей округи. Это должна была быть обычная дружеская посиделка: поделиться новостями, вкусно покушать, пошататься по району и разойтись. Мы с Неприятным проснулись после обеда по противному писку будильника, лежа друг на друге на промятом диване в потемках гостиной моей квартиры. Всю ночь перед этим мы провели за просмотром моей коллекции сомнительного содержания фильмов — такие обычно имеют рейтинг NC-21 и продаются в переулках. Будили мы друг друга нехотя и неспешно, надевали только все самое удобное и, несмотря на грядущую встречу, не самое красивое. На поздний завтрак, — точнее, обед, — я пожарил нам два яйца, а потом, залившись оставшимся после ночи пивом «fafa», мы двинулись к месту встречи.
Пришли мы самые последние, — никто тому не удивился, однако мои дорогие товарищи, уже ожидавшие нас на полуубитой временем скамейке, молча таращились на моего спутника с тех пор, как только мы с ним, гогоча и толкаясь, появились на их горизонте. Я издалека еще ясно завидел тогда, что голубой глаз Кловера вдруг нервно задергался, а он сам засунул крепко сжатые кулаки глубоко в карманы своих рваных спортивных штанов, будто бы перед ним только что помахали красной тряпкой. И если Кловер молчал, не зная, как реагировать на моего «нового друга», то Тармит, сплюнув в траву, натянул на свое бетонное лицо кривую улыбку и с готовностью сделал пару шагов нам навстречу — он всегда делал так перед тем, как сказать что-нибудь с вызовом, и потому я уже заранее был готов к предстоящей тираде, сжав губы в тоненькую полоску, улыбаясь неестественно и недобро. Я уже тогда понимал, что разговор предстоял нехороший. Но мысли мои в основном были о Неприятном, что стоял за моей широкой спиной и тоже улыбался — однако он улыбался, в отличие от меня, как всегда лучезарно. До сих пор не знаю, действительно ли он тогда надеялся на новую компанию, в которой он будет «своим», или заранее знал, что все пройдет именно так?
С этой встречи я вернулся домой немного потрепанным. Тармит высказал мне о дружбе с Неприятным в его же присутствии все, что он думает (а думает он довольно много неприятного, не стесняясь орать на всю округу своим басистым матом), а Кловер решил не церемониться — вместо тысячи слов он просто врезал мне разочек, но зато от всей души. Так и разошлись. В следующий раз я приходил на встречи с ними уже без Неприятного.
Однако, нам с ним для полного наслаждения друг другом и не нужен кто-то еще.
— Практичнее и быстрее было бы сломать молотком колени, а не пытаться раздробить голень.
Я всегда критиковал плохо снятые хорроры вслух. Мы сидели с Неприятным все на том же диване, лениво обнимая друг друга — едва ли по-дружески, конечно, но нам с первого же дня знакомства было глубоко плевать, насколько неправильно мы вдвоем выглядели. Перед нами — скромная плазма, во тьме глубокой ночи едва ли освещающая наши лица. На столике рядом — все то же пиво, чипсы и попкорн. Неприятный, закинув свои ноги на мои, вытянутые к телевизору, вдруг понимающе качнул головой в мою сторону.
— Йес, я бы сделал точно так же. Еще и крови меньше было бы, лол.
На тот момент я подумал, что мне послышалось. Я, кажется, даже дернулся, повернувшись резко к нему — настолько резко, что чуть не свалил стоявшее рядом пиво со стола, ибо оно с опасным звоном закрутилось на столе. В моей опьяневшей голове возникла вдруг одна громкая донельзя мысль — Неприятный ведь не знал о моем темном, запятнанном прошлом.
Но он уже принимал его.
— И резать…
— …Было бы лучше повдоль, а не поперек. Кринж.
— И он не должен был харкать кровью после ранения в живот.
— Но как же секси он слизал эту кровь с его губ…
…В ту ночь мы впервые поцеловались. С каждым словом мы будто бы шаг за шагом сближались друг с другом на почве какого-то второсортного фильма, но в порыве восхищения я не смог сдержаться — я прильнул к его губам столь же плотно и жадно, как оно транслировалось на экране. И Неприятный ответил на мой порыв тем же, ощутимо улыбаясь мне в губы.
После этого сеанса целуемся мы регулярно. Мне сносит крышу от его естественного запаха, не скрытого дезодорантом, и мне нравится, как колется его щетина, как удобно в мою большую ладонь ложится его талия. Я люблю облизывать его брекеты, люблю оставлять на нем засосы — в самых видных местах, чтобы, когда он заходил в следующий раз в лифт, всем присутствующим было бы неприятно уже не от него, а от того, что он не стесняется хвастаться мной. Неприятно от зависти, от ее ощущения — ведь никто и не рассчитывал на то, что у настолько отвратительного существа появится настолько завидная личная жизнь.
Тем более, что мы удовлетворяем все кинки друг друга. Даже самые неприятные. И наслаждаемся каждым новым опытом, будь то новая секс-игрушка, ограничитель, расширитель или золотой дождь. У нас самый грязный секс, который только можно себе представить, и нас двоих это полностью устраивает — чего только стоят его страстные просьбы полушепотом вставить ему пожестче или всхлипывания о том, что он хочет кончить, когда мы договаривались трахаться без рук.
Я до сих пор не знаю о нем очень многое. Не знаю ни где он живет, ни его настоящего имени. Он до сих пор не знает, чем я занимался несколько лет назад. Никто из нас до сих пор даже не знает, в каком статусе наши отношения. Но нас ничего из этого и не заботит — ведь каждый из нас даже без обязательств статуса или знаний готов пойти ради друг друга на многое.
Теперь Неприятный узнает мои шаги при открытии лифта еще издалека, и бросается навстречу первым, кидаясь в мои объятия еще до того, как я выйду на свет. Теперь он — моя любимая принцесса. И иногда мы даже находим время на то, чтобы приходить в образах принцессы и рыцаря на чаепития к Мозелль. Эта кроха всегда рада большой компании — по крайней мере, она никогда не выгоняла Неприятного, когда он приходил вместе со мной. Даже если она ничего не предпринимает из страха или излишней вежливости — мы, по ощущениям, прекрасно проводим время втроем.
Он стал первым, кому стало весело со мной.
А я стал первым, кому он не стал неприятным.
Обмышляя все это, мне, честно, кажется, что та игра в «спасти принцессу», с которой началось наше с ним знакомство, была ничем иным, как спасением Неприятного от общества, в котором его никто не принимал таким, какой он есть. И пусть многие думают, что мне роль рыцаря не к лицу, но в той самой игре, в которой мы с ним встретились, я действительно поступил как рыцарь, а не как дракон, вырывая его из лап общества, гораздого только осуждать. Неприятный никогда не подтвердит это, не выскажет своего честного мнения. Он скорее посмеется и скажет, что это его план по выведению всех окружающих из себя, ибо ему нравится быть фриком и видеть, как общество вокруг не способно его понять. Но он никогда не скроет того, с каким наслаждением он обнимается со мной, целуется со мной и трется об меня, голодный до тактильного внимания. Голодный до понимания, которое он встречает только со мной.
Я сам спас принцессу. И больше ее не отпущу.
