Теорема Вендетта

Вечер над Колдовстворцем опускался красиво. Белокаменные своды академии впитывали отблески закатного золота, и казалось, что весь комплекс светится изнутри. Мраморные узоры двигались ленивее, чем днём, но охотно подставлялись под последние лучи при возможности. Мефодий Долгорукий шёл неторопливо, с руками в карманах брюк — манера Вани, — и наблюдал за своим более новым другом. Эллиот, шагавший рядом, чуть припадал на левую ногу и пожёвывал какую-травинку, найденную в лесу. Он часто проводил там время, и Меф даже не пытался установить закономерность в посещаемых локациях — то он в болото пялится щенячьими чёрными очами (от него всё равно даже кикиморы нос воротят), то в дупле спит головой вниз, как летучая мышь. Трава, оказавшаяся в его рту, ещё в излюбленном Элом лесу пахла чем-то очень летним — прелыми яблоками, тёплым мёдом и чуть-чуть — алхимически подозрительным. Его это мало беспокоило — хоть не курит. — Ты знаешь, что мне говорит Валя? — с неожиданной серьёзностью начал Эллиот, не глядя на Долгорукого. — Что ты должен бороться дальше? — Мефодий прищурился и откинул голову назад, наблюдая, как на фонарях вдоль галереи загораются мягкие огоньки. Те загорались не просто так — как чувствуя, что кадеты идут. Меф был не так глуп, чтобы не разобраться во многих хитросплетениях школы, особенно имея такого друга, как Ваню. И для него поступок Самосваловой был более чем закономерен, поэтому даже думать не пришлось, что она ему сказала. Она сказала всё, что угодно, лишь бы достигнуть своих целей. — Ну не прям уж, но суть та же... — Вы давно с ней знакомы? — Гораздо давнее, чем с тобой или с кем бы то ни было ещё отсюда. Но это не то чтобы было прям моё... короче, с ней вышло как с тобой. Он сильно сомневался, что это действительно так. Самосвалова бы ни с кем не стала общаться просто из интереса. Тем более с такой жертвенной настойчивостью, как Долгорукий. Меф же, проживший большую часть своей жизни в дворцовой обстановке, никогда не сталкивался с такими, как Эл. — Расскажешь? — он внимательно следил за лицом Якубовича. — Да там особо нечего рассказывать, — Эл остановился у одного из узоров, вздыхая и пытаясь собраться с мыслями. — Просто в одном интернате какое-то время дружили, пока меня оттуда родаки не забрали. А Валька просила в подробностях о ней не трепаться. Меф не стал пока спрашивать, почему они оказались в интернате. И не стал спрашивать, почему просьба Вали для Эллиота имела какое-то значение. Они свернули с главной галереи на узкий проход, ведущий вдоль одного из внутренних садов. Сад был строгим — выверенный геометрически порядок клумб, пихтовые изгороди, фонтан, светящийся, как жидкий янтарь. Однажды так описали глаза Мефа. Воздух был холоден, но прозрачен, как стекло. Привычный глазу туман не лез в поле зрения. Обычно всё кругом выглядело обволочённым в туман как плотным покрывалом, но не сегодня. — И ты поучаствуешь? — Не знаю. Лучше уж сдохнуть, чем ещё раз провалиться, — тихо ответил парень, обхватив себя руками, и его лохмотья облепились вокруг худенькой слабой фигурки. — Провалиться можно и в неплохое место. Вдруг ты себя зарекомендовать сможешь, даже если не выиграешь, — Мефодий кивнул в сторону помещения дуэльного клуба. По соседству с ним был шахматный зал, но туда они не пойдут. — Кадетам настояли этим вечером собраться в дуэльке. Он ещё увереннее двинулся в ту сторону, и миниатюрный силуэт Эллиота нехотя поплёлся за ним. Эл не любил дуэли, уроки магического боя и дуэльный клуб. Здесь швырялись заклинания и рождались сплетни. Пользующийся самой большой популярностью, наиболее активный и обсуждаемый, он как смерч сгребал всех подряд — самих любителей посражаться или понаблюдать за хлебом и зрелищами. Ничего удивительного, учитывая, что даже Кощей или Мира тоже туда время от времени заходили, уча присутствующих чему-нибудь. Но Якубовичу это всё было интересно ровно в том минимуме, который требовал преподаватель. Меф хотел извиниться перед ним за то, что втянул его в это. Но, кажется, его новый друг не желал извинений ни от кого и никогда. Всякий раз, когда Долгорукий выражал сожаление, Эл смотрел так непонимающе, будто Мефодий сказал что-то на неизвестном языке. Оглядывался по сторонам, как потерянный котёнок, проверяя, точно ли это ему адресовано и объяснит ли кто-нибудь, что ему говорят. Из активностей Колдовстворца Эл упоминал ещё творческий кружок. Что про него ни новость, то невесть что. Кто-то слепил говорящую статую, которая потом ушла в мир анти-магов учиться балету. Чёрти чем нарисовали невидимого кота, и теперь иногда можно споткнуться об чьё-то злое мяуканье. Именно там недавно придумали технику, как бить волшебные татуировки, бегающие по телу и живущие на нём своей жизнью. Вступить неизвестно как, потому что никто кроме членов толком не знает, где находится помещение для него. Меф полагал, что Эл попал туда каким-то случайным или нелепым образом — уж точно не намеренно. Двери дуэльного клуба скрипнули со звуком какого-то совсем уж не благородного ругательства, а их ручки самозабвенно возмущались и пытались закрыться, что Мефодий проигнорировал и лишь сжал их посильнее. То ли какой-то приколист заколдовал, то ли всегда так было — к ним нужно было привыкнуть, как к горгульям. Эллиот, войдя следом, выглядел как мокрый замёрзший воробушек, которому в этом здании хочется быть ещё меньше, чем в пасти дракона. Внутри пахло горелой кожей и руинами, а в тело проникло что-то будоражащее. Свет исходил от витых светильников, чьи тёплые лампы были пучками хвостов лунных лис. Потолок высок настолько, что здесь могли бы залезть друг на друга три тролля. Стены, хоть и из камня, кое-где были закопчены. И тут же он увидел его. Кощей. Отец Миры, князь Колдовского княжества (настолько не любит, когда его так величают, что лучше уж просто «лысый», хоть он и не лысый), директор Колдовстворца, «дипломат от бога (войны)». Он стоял у одного из светильников, свет проникал через его белые, как соль, волосы, приглаженные так плотно, будто их приутюжили к голове. Серые, почти мертвенно-прозрачные пальцы перебирали между собой что-то. Зная обычную неподвижность директора, Меф бы сказал, что он взволнован. Он не посмотрел на них, но Меф знал на каком-то глубинном, почти генетическом уровне, что директор их заметил. Всех и сразу. Даже заметил, как Эллиот не хочет здесь находиться и как Меф внутренне надеется, что Мирослава тут будет. Они подошли ближе. По залу рассредоточились в основном кадеты — кто-то разминался, кто-то тренировал заклинания на манекенах, кто-то просто сидел в стороне и читал «Теорию магического противостояния». Единицы из общего факультета. Меф приблизился к Ване и пожал ему руку в знак приветствия. Рукопожатие между Якубовичем и Столениным произошло быстрее, чем взмах крыла стрекозы. Ванька от своей неизменной брезгливости постарался незаметно очистить руку заклинанием, что не укрылось от Мефа. — Что он здесь делает? — пробормотал Эллиот, кивая на Лысого. — Наблюдает, — ответил Меф тихо. Если бы Бессмертный вёл здесь какое-то индивидуальное занятие, все кадеты уже бы валялись на полу во всех физических и метафизических проявлениях усталости. — Будьте осторожны, пожалуйста, — неопределенно попросил Столенин, опуская к ним свой дрожащий, бегающий взгляд и поправляя очки. Долгорукий почувствовал его руку на своём плече, стряхивающую какую-то пылинку. Другая рука Ивана, как всегда, оказалась в кармане брюк. Он выделялся среди остальных отсутствием кадетской формы и очень высоким ростом. Его выделяли остальные кадеты тихими и ядовитыми комментариями. — И сегодня особо не высовывайтесь, что бы ни происходило. Очевидно, он кое-что знал. — Внимание, — прозвучало потусторонне, как из колодца, но обернулись все. Кощей, как и полагается бессмертному, не спешил. Весь зал следил за ним, ожидая новостей — зачем они все здесь? Шум голосов стих. Когда взгляд Бессмертного падал на кого-то, зрачки словно расправлялись от этого взгляда, и даже кожа ощущала его прикосновение. От такого по позвоночнику прокатывалась лёгкая дрожь — не как от холода, а как от яркой дерзкой искры, проникшей под кожу. — Учащиеся, — спокойно продолжил, наконец, он, — не буду отнимать у вас много времени и загадочничать. Сегодня у нас гость. Гость далеко не рядовой, и, честно признаться, я его даже жду. Он не станет пить чай с печеньем, не расскажет вам тёплую историю из молодости и не похлопает по плечу. Но он принесёт вам то, что должен: знание, опыт и незабываемую встречу. Он говорил медленно, но не растянуто — каждое слово ложилось на зал как невидимое заклинание дисциплины. Эл даже перестал хрустеть пальцами. — Через несколько минут сюда войдёт Виктор Владимирович Столенин. Генералиссимус Магической Российской Империи, министр военных сил. Командир, стратег, архимаг военного класса, непревзойдённый в военной тактике. Он мог бы обучать хоть драконов, хоть троллей дисциплине, и те стояли бы по стойке «смирно». Меф ощутил, как в груди появилась странная тяжесть. Если люди и оставляют какие-то отпечатки в голове, то отец Вани оставляет тысячетонный след вечной мерзлоты. У кого-то в министерстве вьюга в ушах звенит при его появлении, и это понимаемо. Ходить с настолько тяжёлым характером и душой, не проминая ими под собою землю, должно быть незаконно. И это сильнейшее впечатление сложилось с учётом того, что Мефу ещё повезло родиться тем, кого весь род Столениных охраняет испокон веков! — Не все знают, но помимо своих выдающихся военных достижений Виктор Владимирович отличился тем, что больше всех развивал в нашей стране психомагию, добывая новые знания, внедряя их и развивая. Он пришёл, чтобы провести с вами индивидуальное занятие. Сами понимаете, на составление учебников уходит время и приходят третьи лица, а в его голове содержится то, что вы можете выучить здесь и сегодня. Он замолчал на пару секунд, давая весу сказанного осесть. — От вас потребуется внимательность. Нет, даже не так, — его голос стал чуть громче. — От вас потребуется всё. Это весьма требовательный человек. Не стесняйтесь задавать вопросы, пока их не начали задавать вам. Меф заметил, что сейчас все, включая него, не сговариваясь, стояли с идеально ровной спиной, словно кто-то вложил в позвоночники всех присутствующих железный прут. Лишь Эл облокачивался на Долгорукого, косясь на дверь и выписывая круги носочком, пытаясь так убить время. Кто-то будто для подстраховки отошёл подальше от двери, а некоторые наоборот приблизились. Несколько человек даже поспешно вышли из дуэльного клуба. Послышался невесёлый голос: — А чем мы обязаны такому визиту? — Да ничем, он мой друг, — Кощей игриво пожал плечами, и на его обычно каменно-недвижном силуэте движение выглядело слишком резко и ломанно. Меф про себя усмехнулся. Наверное, Кощею только что было достаточно сложно произносить всю эту речь и называть другом своего бывшего ученика, единственного за много-много лет, который смог нанести Кощею всамделишно колючее оскорбление. По словам Миры, у её отца до сих пор после него остался осадок. — Всё остальное, — Лысый сделал отмахнувшийся жест рукой, — он скажет сам. Я же для всех напомню: неважно, из какого вы факультета, класса и так далее. Если вы пришли на его занятие, то и так должны знать, что у всех тут один, единый ранг. Кто-то из общего после этих слов тоже покинул помещение, неудостоенный и взглядом Бессмертного. Пропустить занятие Виктора Владимировича было не запрещено. Для психического здоровья даже рекомендовано. Это поняли некоторые ребята и благоразумно смылись, пока не стало поздно. Мефу стало стыдно за то, что он привёл сюда товарища, но слишком интересно, возможно полезно, да и надежда увидеть Миру никуда не делась. Эл прижал плечи к ушам. Огромные двойные двери дуэльного зала начали дрожать. Сквозняк прошёлся по залу, как ветер с горы. Когда они открывались, скандальные дверные ручки и пикнуть не посмели, лишь на секунду успев отчаянно задрожать, прежде чем безвольно зависнуть в правильном положении. Ну что ж, вошёл. Как только сапоги коснулись пола, в воздухе исчезло всё — тепло, звук, шевеление мыслей. Пространство стянулось, как туго натянутая тетива. Министр ВС, Виктор Владимирович Столенин, был точкой абсолютного давления. Под два с лишним метра ростом, широкоплечий, с прямой, будто кованое копьё, спиной. Волосы цвета выцветшего золота стянуты в низкий хвост. Лицо — как вырублено топором, у него даже морщины были по линейке. Брови как два навеса, из-под которых видны голубые огоньки неподвижных маленьких глаз. Ваня лицом в него точно не пошёл и выглядел контрастно нежнее и азиатнее. В маму. Он прошёл внутрь, и весь зал, как по нитке, вытянулся в синхрон. Кадеты, не дожидаясь команды, подняли правый кулак к небу, левый — к груди: меч и щит, верность и воля. Виктор Владимирович остановился в центре. Волны невидимой силы прочёсывали зал, будто руками рыскали, выясняя информацию. Он тоже сделал этот жест чести. — Руки опустить, — отрезал он. Его голос звучал так, будто армия человек колет орехи — очень громкий, трескучий, хриплый. Меф почувствовал, как внутри грудной клетки вздрогнула диафрагма. Руки кадетов опустились молниеносно. Он шагнул влево, и несколько человек чуть не качнулись — вытесненный им воздух пахнул металлическим оружием после боя. В этот момент, будто по заранее выверенному таймеру, Кощей шагнул к нему. Их взгляды пересеклись. Виктор протянул руку. Кощей пожал. — Рад, что ты всё-таки нашёл время, — сказал Кощей сухо, а затем более весело добавил, хоть и тихо, но от Мефа не укрылось: — те проклятые дверные ручки всех кроют, а особенно рьяно — меня. Как это ты так избежал этого? — Я их и заколдовал, когда учился, — со шкодливой улыбкой ответил Виктор Владимирович. Послышался смешок, и Мефодий сразу же повернулся в его сторону. Мира. Она поймала его взгляд и шепнула: «дядя Витя просто бомба». На что Виктор аж дёрнул головой, и Долгорукий заметил, как он искал что-то глазами и уже почти хотел рявкнуть «где?!». Профдеформация. Что-то ему подсказывало, что Бессмертная специально выбрала именно это слово, и это вызвало у Мефа улыбку. — Что такое психомагия? — громогласно спросил Виктор, возвращаясь к центру своей идеально ровной походкой. На первый взгляд, никто не понял, кому вопрос. Ответить мог каждый, даже Меф, но он уважал совет Вани не отсвечивать. Первым никто не осмелился. Лишь через три секунды кто-то от кадетского факультета поднял руку. — Не тяните воздух, — коротко. — Говорите. — Это… — кадет сглотнул, — направление магии, работающее с эмоциональным и ментальным состоянием. С душой и волей. — Неправильно, — коротко отрезал он, — ученики на вашем факультете должны привить себе внутривенно следующую мысль. В первую очередь всё — оружие. Психомагия, как и любая другая магия, — это не раздел науки, по крайней мере не для нас. Это не направление, не профиль, — заговорил Виктор Владимирович так, смотря на каждого кадета. — Это оружие. Всё, что существует — оружие. Мысли, речь, воспоминания, молчание, эмоции, слово, взгляд, дрожь в голосе, пауза, испуг, слёзы — всё это может убить, если вы знаете, как. Если у вас есть друг, вы серьёзно вооружены. Последнее от него Меф уже слышал в детстве, но с добавлением "а если подруга, то обезоружены". Сейчас эта шутка бы расслабила обстановку, а это явно не входило в цели Виктора Столенина. Обхаживая зал, он производил впечатление на всех. Никому не было комфортно, но всем было интересно. Меф не успел отследить, когда в руках Виктора оказалась палочка, хоть и не спускал с того глаз. Где-то сзади послышалась тихое: — А Кощей бы и без палочки обошёлся. Молниеносно последовал хлопок. Даже не хлопок — скорее треск, как от натяжения старого ремня, и воздух вздрогнул. Все палочки, абсолютно все, вылетели из рук, кобур, карманов, сумок и... улетели к стене, плотно прижавшись к ней. Даже палочка Миры, которой она в тот момент подпирала себе локоть, затрещала и тоже полетела в общую кучу, звякнув об другие. — Ну что ж, — сказал он неприкрыто издевательски. — Раз есть интерес к беспалочковым техникам, — небольшая пауза, дающая всем вдоволь помёрзнуть в его интонации, — я, безусловно, за. Эл удивлённо таращился в белокаменную стену, и Долгорукий только сейчас заметил, что его палочки там не было. Ваниной тоже. Кощей откашлялся, выражая своё неудовольствие касаемо затеи учить сразу без палочки. Понимающе кивнув, Столенин закрепил свой авторитет тем, что заставил всех построиться, рассчитаться и по очереди — сначала первые, потом вторые — взять свои палочки. Эл тоже пошёл и забрал, но эта была не его, что озадачило Мефа втрое больше, а Ваню, казалось, вообще передёрнуло. Когда вся эта вакханалия закончилась, занятие продолжилось. У Столенина-старшего руки были за спиной, а глаза пилили аудиторию. — Так... мне понадобится ещё человек, — он прищурился и, минуя Мефа и своего сына, посмотрел в глаза Якубовичу. — Вот ты. Ко мне. Меф чувствовал, как у него напряглись колени. Откровенно говоря, это был не лучший выбор среди всех присутствующих кадетов. Он с помощью невербального заклинания незаметно хотя бы поправил неопрятную и во всех проявлениях, формах и смыслах неправильно надетую, заправленную и застёгнутую форму Эла. Исправить его походку было невозможным, так что по залу прокатилось шарканье, пока его крохотный, по сравнению с огромной высоченной фигурой Виктора, силуэт прошагал к генералиссимусу. — Рукав кадетской формы специально устроен так, чтобы в него можно было положить палочку. Под ним её не будет видно, невозможно выбить из руки, она не мешается и при намерении сама выстреливает вам в руку, — его огромная ладонь прижалась к запястью мальчика, и в неё прыгнула из-под рукава Эла палочка Виктора. Святая смерть, на кой хрен Якубович её попытался слямзить, осталось загадкой для Мефа. — Из всех присутствующих учеников кадетского направления только... — он вопросительно посмотрел на Эла, и тот тихо, не громче шелеста травы, что-то сказал. Виктор всё равно услышал и продолжил: — Якубович, похоже, воспользовался этим преимуществом. Остальных я обезоружил одним махом. Делайте выводы. Было обидно за Ваню. Карман своих брюк, например, младший Столенин подшивал по той же технике, что была у кадетской формы, ещё с давних времён. От Мефа не укрылось, что Ванина палочка осталась при нём тогда, но его старания остались без внимания, ведь он с общего.

***

Ваню же в этот момент волновало одно — зачем вся эта показуха по установлению своей власти и авторитета, устраиваемая его отцом? У него было стойкое предчувствие, что он хочет усыпить кому-то чувство контроля над ситуацией. Эллиот вернулся вместе со своим неприятно-землянистым запахом. Уж что-что, а наитупейшая выходка с попыткой украсть палочку с рук ему не сойдёт. И ведь Иван предупреждал, что надо не отсвечивать, ведь даже в такой бытовой обстановке, как школьный урок, его отец неизменно свиреп, опасен и... мстителен. Виктор Владимирович некоторое время молчал. Он медленно прошёлся вдоль строя, сапоги отбивали глухой, почти ритуальный ритм. — Мы поговорили об оружии, — наконец произнёс он. — Теперь поговорим о последствиях. Он остановился, развернулся лицом к залу. Кощей, стоявший у стены, едва заметно прищурился. — Хроносоматная психомагия, — продолжил Столенин-старший. — Не сомневаюсь, что подобный термин вам в новинку. Это магия, которая заставляет ощущать время по-другому. По залу прошлись тихие глупые перешёптывания. — Представьте, — он говорил с некоторым упоением от жестокости описываемого заклинания, — что время перестаёт быть линейным для вас. Каждое ваше действие, движение, каждую мысль ваш разум проживает так, будто вы делаете это уже в десятитысячный раз. Не метафорически. Мышечная память за пару шагов становится истощена. Полное эмоциональное выгорание. Для недисциплинированных людей это хуже смерти. Он сделал паузу. — Вы поднимаете руку — и внутри нет ничего, кроме усталости от того, что вы поднимали её уже бесчисленное количество раз. Вы произносите слово — и оно не имеет веса, потому что вы произносили его слишком часто. Эллиот снова вжал голову в плечи. — Заклинание не убивает, — добавил Виктор Владимирович. — Но демотивирует врагов. Вгоняет в депрессию. Он поднял палочку, не направляя её ни на кого конкретно. — Для демонстрации мне нужен доброволец. Добровольцу же будет бонус и шанс проверить дисциплину своего разума. Эффект продлится сутки, — завидев скептический взгляд Кощея, он успокаивающе добавил: — Последствия устраняются регулярным приёмом Укрепляющего в течение пары недель. Никто не пошевелился. Даже те, кто секунду назад жадно ловил каждое слово, теперь выглядели так, будто предпочли бы схлопотать огненный ожог на всё лицо, чем это. Виктор Владимирович кивнул — будто именно этого и ожидал. — Разумеется, — сказал он ровно. — Тогда... Его взгляд долго не задерживался на посторонних, а сразу же насквозь прорубил Эллиота, его фигуру, нетвёрдую сутулую стойку, глаза, в которых и без всякой магии жила хроническая усталость. Ваня понял всё мгновенно. Он, конечно, испытывал огромнейшую неприязнь к Эллиоту, но совесть кричала о том, что не позволит разлом психики одноклассника. Он должен был изначально уберечь его от той гробовой ошибки, должен был проследить... Да и, откровенно говоря, если бы он не накосячил на уроке зельеварения, отец бы сюда и не пришёл. — Я, — сказал Ваня резко, делая шаг вперёд. Голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, и потому сразу привлёк внимание всего зала. Виктор Владимирович посмотрел на него не без мимолётного удивления. — Что? — Я буду добровольцем, — повторил Ваня, уже ровнее. Он вышел из строя, выпрямился, заставив себя смотреть прямо. Глаза дрожали. — Славно, — ответил отец. — Подойди. Ваня стройным шагом подошёл. «Хроносому» некоторые вовлечённые военные в шутку называли «балетным заклинанием», потому что его вызов начинался из третьей позиции и некоторых изящных движений, незамедлительно выполненных его отцом. Иван сделал шаг — и будто уже сделал его. И ещё раз. И ещё. Колено отзывалось тянущей болью, которой не было секунду назад и которая уже была тысячу раз. Каждый вдох был знаком до тошноты. Воздух входил в лёгкие так, будто он делал это уже десятки тысяч раз подряд, не прерываясь, не отдыхая, не надеясь, что следующий вдох будет последним. Грудная клетка поднималась — и в этом движении не было ни начала, ни конца. Только усталость от самого факта дыхания. Он моргнул. И тут же понял, что моргал. Моргнул. Снова. Веки налились свинцом. Каждая складка на камне, каждая царапина, каждая пылинка, каждый взгляд Вали был прожит им до изнеможения. Мысли попытались выстроиться — и рассыпались, не доходя до формы. «Я стою». Эта мысль была старой. Истёртой. Он стоял здесь бесчисленное количество раз. Боль не резала и не колола. Она была фоном. Как если бы его тело вспомнило все боли, которые когда-либо испытывало, и сложило их в одну серую, ровную массу. Без пиков и без облегчения. Слова? Он знал, какие слова мог бы сказать. Каждое из них было пережёвано до отсутствия вкуса. Время не шло. Оно пережёвывало, перемалывало, как на заводе. Как если бы его сознание застряло в петле, сиюсекундно стачивающей всё, что делает человека живым. Наверное, так ощущается депрессия. Это бесконечная, вялотекущая невозможность хотеть.

***

Северус уже где-то три тысячи раз мысленно успел проклясть Кощея, не предупредившего, что прошпионить ему надо не за каким-нибудь обыкновенным прибывшим лектором, а, видать, маньяком похлеще Волдеморта! Теперь его не удивляло, чего это Столенин-младший дёрганый такой — уж с таким-то чокнутым папашей!.. Подозрительно повезло, что недавним результатом его экспериментов в уютной лаборатории было новое зелье невидимости, эффект которого было совсем не просто размыть, в чём зашедший на чай директор лично убедился и, собственно, выдал свою странную просьбу насчёт слежки за старшим Столениным, пока он в школе... — Виктор Владимирович, умоляю, скажите, а что же сейчас с людьми в Й-... Девичий голос сразу стих, не успев договорить. Выстрелившее в неё со свистом, практически как пуля, Силенцио, сомкнуло ей губы. Генералиссимус посмотрел на ученицу так, будто готов был сжечь её на месте. — Занятие не закончилось, а ты позволяешь себе отвлекаться? Пошла вон, — прогрохотал он непримиримо, всё ещё не давая физической возможности возразить. Северус проводил взглядом убегающую жертву истеричного характера военного. Иван же закончил создавать двигающуюся в воздухе инструкцию по применению Хроносомы. У него было холодно-остекленевшее выражение лица. Снейп вздохнул, представляя, сколько Рите потом нужно будет варить для него этих Укрепляющих... Хочется ей помочь. К тому же не исключено, что это даст повод узнать её получше. А ещё стоит снова упомянуть, что Северус успел миллион раз пожалеть о недавней просьбе Кощея, которая сперва показалась ему странноватой, но теперь, глядя на Виктора Столенина, невероятно опасной...