Главенство

      — Минцзюэ-сюн… — голос Лань Сичэня звучит в тишине тягуче и самую малость взволнованно. Даже когда на него обращают взор, всем своим видом показывая внимание к собеседнику, он решается продолжить лишь после долгой паузы, какой точно нет места в разговоре, но без которой голос точно звучал бы куда менее естественно. — Каково это — управлять кланом?       Они сидят друг напротив друга за невысоким деревянным столиком, на нём стоит ещё горячий чайник, а в руках у них по чашке травяного чая, который Сичэнь привёз с собой, как всегда привозил на их встречи. Если бы не походный шатёр и лишь пару часов назад отгремевшая битва, можно было бы даже подумать, что всё как прежде. О том, как давно спокойствие покинуло сотни воинов в раскинувшемся на пару ли лагере — и покинуло самого Лань Сичэня вместе с ними — думать не хочется.       Не Минцзюэ поднимает на него взгляд — и его озадаченность тут же становится очевидной. Лань Сичэнь понимает, что спрашивать, возможно, не стоило, когда о стол стучит отставленная чашка.       — По-моему, ты немного опоздал с этим вопросом, — абсолютно искренне и без капли упрёка произносит Не Минцзюэ. На его лице на мгновение даже мелькает усмешка, которую в последнее время так редко удаётся видеть. — Тебе ведь и самому теперь это известно не хуже меня.       — Если бы мне было это известно так хорошо, я бы не спрашивал, — с губ Лань Сичэня срывается вздох, и раньше ровными потоками поднимавшийся от чашки пар всё же чуть колышется. — Я… Всё ещё не уверен, что готов к этому посту.       Говорить об этом, будучи признанным и своим, и другими кланами, странно — возможно, даже безответственно. И, наверное, именно поэтому Не Минцзюэ вновь хмурится.       — Я уже не раз отмечал твои личные заслуги и вклад клана Лань в военные действия, причём отмечал исключительно в положительном ключе, — в его голосе звучит желание разобраться в том, что друг имеет в виду, и, возможно, самую малость что-то близкое к детской (и, конечно, несерьёзной) обиде. — Неужели это для тебя не показатель того, что ты прекрасно справляешься?       — Для меня нет ничего значимее твоей похвалы, — Лань Сичэнь всё же улыбается, но и эта улыбка на лице держится недолго. С каждым новым словом она медленно увядает, пока совсем не застывает безжизненным изгибом губ, не касаясь глаз. — Но… Меня беспокоят не боевые заслуги. С ними… Всё в порядке.       Насколько вообще может быть «в порядке» кровопролитие, пусть и призванное подарить такой желанный мир.       — Так поделись же со мной тем, что тебя тревожит, — Минцзюэ чуть откидывается назад, садится свободнее и тем показывает, что готов слушать и вдумываться столько, сколько потребуется. Он не любит долгие разговоры, предпочитает им действие, но сейчас и для него как будто готов сделать исключение. — Как я могу помочь, не зная, в чём дело?       Лань Сичэню возразить нечего и он кивает, соглашаясь — но всё равно молчит долго, прежде чем ответить. Пальцы поочерёдно легонько постукивают по зажатой в руке чашке чая, так, как двигались бы, извлекая мелодии из сяо. Лебин всегда успокаивала душу, и подобные движения как будто тоже помогают собраться с мыслями.       — Сейчас… Я не чувствую себя главой, — признание слетает с губ лишь после долгой и тягучей паузы. Постыдное, неправильное… Но Не Минцзюэ как будто всё равно. Он никак не реагирует, только наклоняет голову чуть в бок и едва заметно щурится, вслушиваясь внимательнее. Это даёт стимул говорить дальше и Лань Сичэнь вновь делает вдох, чтобы продолжить: — Всё то, что касается клана, мы решали вместе с дядей. Я… Очень во многом полагался на него и до сих пор полагаюсь. Лишь благодаря тому, что он держит оборону, у меня есть возможность перемещаться от войска к войску и помогать тем, чем могу. Но это… Не похоже на главенство в клане. Я как будто… Участвую в ночной охоте.       Только противниками вдруг стали люди. А нечисть с недавних пор пополнила ряды союзников. Стоило этой мысли скользнуть внутри, как вдруг подумалось о том, что сравнение было неудачным.       — Сейчас всё понятно, — Лань Сичэнь продолжал. С каждым словом говорить становилось сложнее, как он ни старался заставлять себя не обращать внимание на подступавший к горлу ком, бивший в виски просьбой (мольбой) замолчать.       Он не привык говорить о себе. Не привык позволять кому-то узнавать о том, что его гложет. Даже если этот кто-то — друг ещё с детства, который всегда понимал лучше кого-либо. С которым вовсе не обязательно быть идеальным Нефритом, но «не быть» так непривычно, что совсем не получается.       — У нас есть общая цель. Мы все знаем, к чему стремимся. Есть общие стратегии. Есть планы наступлений, линии обороны… Это мало чем отличается от того, что делать приходилось прежде, расправляясь с нечистью. Но… — пальцы уже давно перестали бегать по чашке, сжав её сильно, до побелевших костяшек. Нужен ещё один вдох, чтобы собраться. — В мирное время будет не так. Это… Политика. Необходимость решать спорные вопросы так, чтобы это было выгодно в перспективе всем сторонам. Просчитывать наперёд не действия противника, а результаты собственных решений. Это ответственность не только за себя, но и за людей. Я… Однажды уже не справился, сбежав от этой ответственности. Пустил всё на самотёк тогда, когда этого делать было никак нельзя. И теперь правда не знаю, смогу ли…       Лань Сичэнь чувствует, что что-то в бывшей в его руке чашке изменилось, и прерывается, опуская взгляд, чтобы проверить. Дыхание замирает в тихом ужасе: тонкий фарфор треснул, и через появившиеся зазоры вместе с отделившимися крупинками по пальцам стекает на стол уже остывший, но ещё тёплый чай. В следующее мгновение остатки чашки падают из разом ослабших рук и катятся по гладкой деревянной поверхности.       Где-то на периферии сознания Сичэнь слышит вздох прежде молчавшего Не Минцзюэ (точно недовольный, он знает, как звучит недовольство этого человека), краем глаза замечает, как тот встаёт, закрывает крупной фигурой свет от горящих за его спиной свеч. Сичэнь с этим как будто приходит в себя и принимается суетливо убирать весь этот беспорядок.       — Минцзюэ-сюн, я… Я прошу прощения, мне не следовало начинать этот разговор, — сбивчиво бормочет он, боясь поднять глаза и слыша тяжёлые шаги, с которыми обходят стол, приближаясь к нему. — Я сейчас всё уберу, я правда-       — Сичэнь, — грубый голос Не Минцзюэ проходит дрожью по позвоночнику, и он застывает, держа в руках осколки чашки. — Положи это и встань.       Сичэнь чувствует себя так неловко, что ему хочется провалиться под землю, — но вместо этого он встаёт и смотрит вниз перед собой в ожидании. Это глупо, совершенно глупо, но ему приходится признать, что он в этот миг жалеет о том, что вообще начал этот разговор. Он никогда и ни при ком не показывал своих слабостей, всегда держал себя в руках и уж точно не позволял посуде крошиться прямо в пальцах. Что о нём теперь думает Не Минцзюэ, который так ценит в людях силу и с таким презрением относится к слабости?       Сичэню казалось, что, если он сейчас посмотрит ему в глаза, увидит разочарование. Как хорошо, что выбитые на подкорке правила не позволяют держать зрительный контакт слишком долго.       Молчание затягивается, и Сичэнь вспоминает о том, что тишина тоже может быть неприятной, если за ней чуешь какой-то подвох. Уткнувшись взглядом в чужую шею, выглядывающую из-под твёрдого воротника, он делает неглубокий вдох, чтобы попытаться оправдаться:       — Мне не стоило...       Но договорить он не успевает, его останавливают. Не словом — действием, как Не Минцзюэ всегда умел. Прижимают к себе, положив сильную руку на голову, а второй уверенным жестом обвивая плечи. Сичэнь чувствует, как под этим давлением (его держат так, что даже если попробует вырваться — не получится) выпрямляется и без того прямая спина. Это даже почти больно, но больше — тепло.       В нос ударяет запах дыма костров и металла. Сичэнь не уверен в том, последнее — напоминание о пролитой крови или о сабле, которая теперь почти не возвращалась в ножны.       — Ты справляешься, — звучит вдруг у самого уха то, что уже звучало сегодня, но сейчас кажется куда более значимым, и Лань Сичэнь замирает. Но уже не от иррационального страха. Он замирает как тот, кому сейчас откроют что-то очень важное — и кому ни в коем случае нельзя пропустить ни одного слова.       Он весь обращается в слух — а Не Минцзюэ продолжает, чуть сжимая и разжимая пальцы в его волосах, словно всерьёз думая о том, чтобы провести по всей длине в подбадривающем жесте, но так и не решаясь на это. Ему всегда тяжело давались такие вещи.       — Это хорошо, что ты думаешь о будущем. Что веришь в победу. Но не забегай слишком далеко. Есть достаточно вещей, о которых нужно подумать сейчас, — и с ними ты справляешься, — голос Минцзюэ звучит ровно, так, словно он говорит заученные фразы, только последние слова чуть-чуть подчёркивают. И Сичэнь бы подумал, что так и есть, если бы не знал: даже если эти слова заучены, их бы не стали произносить, не иди они от всего сердца. — Когда придёт время, ты со всем разберёшься. Если не сможешь ты — я не знаю, кто сможет. Но пока не думай об этом. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на «потом», забывая о сегодняшнем дне. А сегодня ты делаешь всё правильно.       Лань Сичэнь чувствует, как в груди что-то сжимается от этих слов, от этого подтверждения своей значимости, о котором он не просил, но которое в тайне так надеялся услышать. Глаза против воли увлажняются, но слёзы так и не проливаются — он успевает зажмуриться и судорожно вдохнуть, не позволяя себе слишком многого. Руки сами собой тянутся вверх и ложатся на широкую спину, скрещиваясь где-то у позвоночника, скрытого множеством слоёв тёмных одежд.       Всего красноречия, что с детства воспитывали в нём классические тексты, ему не хватит, чтобы описать, насколько ценны для него произнесённые всего несколько мгновений назад слова — и насколько они значимы среди всего остального значимого, что касается Не Минцзюэ.       Кажется, лишь теперь он сам в полной мере это осознаёт.       — Спасибо, — тихо, почти шёпотом произносит Лань Сичэнь, решая всё же не подбирать красивых и возвышенных фраз. В глаза он всё ещё не смотрит — для этого нужно отстраниться, а этого не хочется ни ему, ни отчаянно цепляющимся за чужую одежду пальцам. Но теперь он знает, что, если всё же посмотрит, то не увидит даже намёка на пренебрежение.       — Тебе не нужно благодарить меня , когда я говорю то, что думаю, — Не Минцзюэ всё же решается и проводит широкой ладонью по волосам до самой спины. И затем возвращает руку назад и прижимает чуть сильнее, заставляя положить голову себе на плечо. Молчание тянется ещё несколько мгновений, прежде чем он добавляет громким (у него иначе не получается) шёпотом: — И за готовность помогать тебе до тех пор, пока у меня будет эта возможность, тоже благодарить не нужно.       Лань Сичэнь прикрывает глаза и кивает. К запаху дыма и металла как-то неожиданно добавляется тёплое дыхание и гремящее в тишине шатра биение сердца.