Ход Ферзем

      Прошло всего несколько минут, и вдруг прямо перед парнем резко разъехались в стороны некие ставни прямо в стене, открыв окошко размером примерно полтора метра на два. Бердников вздрогнул от неожиданности, и так резко откинулся на спинку стула, что чуть не опрокинулся назад.       За окошком была видна пустая комната, оформленная и обставленная в пышном, барочном стиле, словно дворцовые покои. Лепнина и обитые узорной тканью стены, ковры на полу, вычурная кровать с алым бархатным балдахином, шелковыми подушкамм и парчовым покрывалом,  обитые тем же алым бархатом кресла с резными золочеными спинками, стол из красного дерева, круглую столешницу которого "держали" пухлощекие ангелочки-путти. Даже камин имелся...       "Это что за Эрмитаж?" - пронеслось в мыслях Егора. Он напряг зрение и разглядел блики стекла в загадочном окне. Зачем вообще оно нужно? Чтобы наблюдать за ним? Кому, если в комнате никого нет? Или, может, чтобы он наблюдал за чем то? Но за чем? Ждать ответа пришлось долго. У Бердникова не было часов, но ему показалось, что прошло чуть меньше вечности.       А потом дверь "покоев" открылась, и вошли двое. Одним был Сергей, уже без плаща, но в парчовой жилетке того же фиолетового цвета, надетой поверх просторной белой атласной рубашки. Его спутником был брюнет, повыше него на пол головы, и заметно крепче телосложением, одетый несравненно проще, полностью в чёрное. Он закрыл дверь за собой и Разумовским, а потом повернулся, и Егор смог хорошо разглядеть его лицо. Что?       Парень забыл, как дышать. Прошло полтора года, но он хорошо помнил это лицо, виденное лишь мельком, и на фото. Олег Волков, тот самый друг детства и истинная любовь Серёжи, который погиб в Сирии, согласно документам, которые показал Игорь Гром. И сейчас этот мертвец стоял буквально в нескольких метрах от Егора, живее всех живых.       Может, это не окно вовсе, а монитор, а то, что он видит, лишь монтаж, компьютерная графика? Да нет, глупая попытка найти логичное объяснение! Бердников достаточно долго проработал с компьютерами и околокомпьютерной техникой, чтобы понимать, что это, всё же, не так. Это окно, и не иначе. Но тогда...какого хрена? Олег и вправду всё это время был жив, и Сергей знал...или нет? — Красиво здесь, конечно. — протянул Олег, оглядываясь по сторонам. Что примечательно, его взгляд даже на миг не задержался на окне, за которым сидел Егор. — Не в моём вкусе, слишком аляписто. Да ещё и новодел, а это и вовсе бесвкусица. — фыркнул Сергей. — Нет, сам дворец реально пятнадцатого века постройки, итальянская готика, все дела. Но, если вдруг останемся здесь, интерьеры я полностью переделаю, конечно... Хотя я из-за вида вообще-то брал. Прямо на Гранд-Канал. Ты вообще бывал в Венеции раньше, Олег?       И снова удар под дых. Как-как он сказал? Венеция? Бердников ошалело заморгал, внутренне истерически хохоча. Так полёт на самолёте ему вовсе не приснился в бреду под транквилизаторами... — Не бывал. — ответил Волков. — Так далеко не заносило. — Выпьешь со мной? — спросил Разумовский, взяв с каменной полки поднос с бутылкой вина и двумя бокалами. — Выпить? — приподнял брови его собеседник. — Ты же позвал меня обсудить дальнейший план действий. — Он может немного подождать. У нас ведь даже не было возможности поговорить без свидетелей. Твои прихвостни всё время рядом. — Сергей слегка улыбнулся. — Ты что, приказал им не оставлять меня с тобой наедине?       Олег хмыкнул, но смешок этот был совсем не весёлым. — Ты подумай, вино отличнейшее... — продолжил Разумовский. — Урожай восемьдесят девятого. — Даже древнее нас... Хорошо, наливай. Хоть на время забуду, зачем мы здесь. —  А разве тебе не плевать, зачем? Ты наёмник, тебе платят, ты выполняешь приказы. Деньги-то мои ты взял. — Угу... Волков сделал глоток налитого в бокал вина и поморщился. — Никогда не понимал прикола. Помпезный компот, стоящий кучу бабок. И не нажраться толком... — Пиво из универмага за углом детдома было лучше, да? — усмехнулся Разумовский, в свою очередь долго смаковавший аромат напитка, и лишь потом с наслаждением попробовавший чуть чуть. — В те времена всё было лучше и вкуснее. И пиво...и жизнь тоже. — ответил его собеседник, и в глазах отразилась тоска. Он выпил вино залпом, словно водку, и поставил пустой бокал на каминную полку. — Вынужден согласиться. — слова друга заставили погрустнеть и Сергея. Лишь слегка пригубив, он тоже отставил бокал.  — И всё же... Посмотри, Олег, вот они мы, как тогда, давно. Снова вдвоём.       Сергей повернулся в сторону окна, через которое за ними растерянно и напряжённо наблюдал Егор. Олег повернулся следом, и это был первый раз, когда они оба взглянули в сторону Бердникова. В сторону...но не на него. Словно сквозь него. — Прошло десять лет, Серёж. — Волков покачал головой. — Мы уже совсем другие люди. По моему, даже чёртово зеркало это отлично показывает!       Зеркало! Проклятье, так вот оно что! Со стороны комнаты окно представляет собой обычное зеркало, и Олег не видит Егора, явно даже не подозревая, что он там. Но Разумовский-то в курсе... — А по мне, так представить тех семнадцатилетних мальчишек совсем нетрудно. Полных надежд, таких влюблённых. — Сергей подошёл ещё ближе к Олегу, коснулся его плеча, ткнулся лбом в висок.       Волков содрогнулся,  словно его коснулся огонь, и тут же оторвал взгляд от их отражения. — Хоть убей, а тех мальчишек не вижу. — мрачно ответил он. — Двух ублюдков вижу. Для которых не осталось ничего святого. — Так уж и не осталось? — фыркнул Разумовский, в свою очередь продолжая глядеть в зеркало, и Егору казалось, что он смотрит прямо ему в глаза, словно, в отличие от Олега, может видеть его.  — У нас есть мы. У тебя я, у меня ты. Мы можем убежать вдвоём, начать жизнь с чистого листа. Изменить имена,  и нас никто не найдёт. — От себя не убежишь. - Олег серьёзно взглянул на собеседника, явно ничуть не тронутый его словами. — Я слишком  зачерствел. Нет в моём сердце больше надежд на радужное будущее и грёбанной романтики. Удивлён, что они остались у тебя, после всего... — Их не так то много, на самом деле. Но зато я всегда верил в тебя. В то, что ты жив, что ты вернёшься ко мне. И ты вернулся. — Серёжа трепетно прижал ладонь к его широкой груди . — Никто не верил, говорили, что ты мёртв, а я верил и ждал. Знал, что ты жив, нутром чуял. Потому что люблю тебя ничуть не меньше, чем десять лет назад, Олеж. Это и есть то святое, что осталось во мне.       Егор горько усмехнулся. Вот и они, те слова, которых он сам так и не дождался в свой адрес.       Волков же тяжело вздохнул, и отвернулся.       Разумовский заметно напрягся. — Даже не ответишь? — В разлуке не любить тебя было несложно... — признался собеседник, облокотивщись на стол, и делая вид, что с интересом разглядывает живописную роспись на круглой столешнице. — С руками, по локти в крови, вспоминая тебя, то, какой ты правильный и благородный, стремящийся помочь людям, я внушил себе, что наши пути разошлись навсегда. Я был уверен, что не вернусь к тебе уже никогда. И не потому, что погибну там, в этой треклятой пустыне, а потому, что не смогу снова смотреть тебе в глаза, прикоснуться к тебе. Пресвятому Серёже Разумовскому.       А потом узнал о том, что ты в Питере натворил, полтора года назад. Охерел, конечно, я тогда знатно. Но знаешь, и облегчение испытал. К монстру, будучи таким же монстром, вернуться проще, чем к ангелу во плоти. Каждой твари по паре, не так ли? — Каждой твари... — слегка рассеянно повторил Сергей. — Но это не ответ. Ты вернулся из солидарности монстра к монстру, или потому, что любишь меня, всё ещё? — Я не хочу лгать тебе, Разумовский. — в голосе Волкова слышалась усталость, но он нашёл в себе силы, всё-таки поднять взгляд и посмотреть на него. — А что бы из этих вариантов я не выбрал, это не будет правдой.       На лице Серёжи отразился целый калейдоскоп эмоций - неверие, ужас, боль, бессильный гнев, но он быстро взял себя в руки, и натянул непроницаемую маску. — Вот как? — спросил он иронично, отойдя в другой конец комнаты. — Я вернулся не из солидарности монстра. Я не хочу жечь с тобой города, любуясь пламенным заревом с крыши, подобно гребанному Нерону. Но и любви искать во мне уже не стоит... Нет, я всё ещё чувствую эту тёплую ностальгию по нашей юности. — пояснил Олег спокойно, ровно, почти без эмоций. — Ты мне дорог, несомненно, и я предан тебе больше, чем кому либо. Но, если говорить о тех чувствах, что разрывали изнутри и заставляли сходить с ума...они остались там, позади, вместе с теми днями, когда мы были юны и наивны. Я уже забыл, каково это. — А я нет. Я просыпался и засыпал с мыслями о тебе, видел тебя во снах, и благодарил за них бога, в которого не верю даже... — Сергей горько усмехнулся. — Все эти годы. А когда пришла похоронка на тебя...я, наверное, тоже умер тогда, Волк. По крайней мере, прежний я. Я пытался внушить себе, что тебя нет, но сам себе не верил, а потом.. — Я знаю, что потом. Ты сошёл с ума. Из-за меня. - сказал Олег, словно через силу. — Я мог бы дать тебе знать, что жив. Но не стал. Решил, что так правильнее. — Что? — опешил Разумовский, и его глаза широко распахнулись. — Разве ты не был в плену и ранен? У тебя не было возможности послать весточку! Так сказали твои люди.       Волков покачал головой, и по его виду было ясно, что он искренне сожалеет. А ещё, что он не хотел этого разговора. — Не было плена. Я вступил в элитный отряд наёмников-смертников, и инициировал свою смерть, ведь это было главным требованием. Члены отряда должны быть мертвы для всех, даже для самых близких людей.       Разумовский порывисто отвернулся, и зажал рот рукой, словно в попытке сдержать рвущийся крик.       Егор наблюдал за происходящим, чувствуя, как по спине пробегают волны мурашек. Вместо явно запланированного шоу с подтверждением и демонстраций любви "воскресшего" Волкова, он стал свидетелем глубокой драмы, которой "постановщик спектакля" не ожидал даже в страшном кошмаре. — Серёж, я знаю, этому нет оправдания. — Олег подошёл сзади, поднял ладонь к его плечу, но так и не прикоснулся к нему. — Всё, что с тобой случилось, это моя вина. — Ты...ты вернулся, потому что тебя...совесть заела? — Сергей повернулся к нему, глядя полубезумным взглядом человека, у которого только что треснул и без того хрупкий столп, на котором держался его мир. — Лишь поэтому? Серьёзно?       Пощёчина была такой силы, что Волков едва устоял на ногах, и налетел бедром на старинный комод. Капли крови брызнули из носа на паркет и стену. — Заслужил. — пробормотал Олег, небрежно утирая алую струйку, буквально за миг до нового удара. На этот раз кулаком, в другую скулу. — Ты клялся! — крикнул с горечью и гневом Серёжа. — Клялся, что никогда не причинишь мне боль!       Занёс руку вновь, но в этот раз Олег перехватил её.  Попытался ударить другой, но и тут наёмник среагировал молниеносно, дав понять, что первые два удара он сам позволил.       Стиснув оба запястья Разумовского, Волков резко, но не грубо, прижал его к стене спиной. Тот ещё несколько раз отчаянно трепыхнулся, но потом как-то сник, и Олег медленно опустил его руки, после чего выпустил левую, тем не менее, продолжая сжимать запястье правой. — Мне не стоило появляться. — сказал он. — Стоило бы дать парням приказ вытащить тебя, и увезти из России. А самому остаться в тени. — Зачем тогда было вытаскивать? - бесцветным голосом спросил Сергей, глядя на него пустым взглядом. — Потому что стыдно? Лучше бы ты меня там оставил, и я бы благополучно вскоре сдох в лапах Рубинштейна. И не было бы больше ничего... — Я не мог. — ответил Волков с нотками отчаяния в голосе. — Ты ведь даже не любишь меня. Хотя ты клялся любить меня вечно. И снова ложь. В чём ещё ты мне лгал, Волк? — В семнадцать и мечты, и клятвы фантастичны. — Любить меня вечно - теперь фантастика для тебя!? — Серёж... Разумовский вырвал руку из его руки. — Оставь меня одного, Олег. Волков окинул его  подозрительным взглядом. — Без глупостей. - тихо, но внушительно произнёс он. — Надо же, ты беспокоишься за меня? - иронично поинтересовался Сергей. - Будь спокоен. Я не собираюсь накладывать на себя руки, пока не завершу более важные дела.       Олег скрипнул зубами, повернулся, подошёл к двери, потянулся к ручке, но остановился, так и не коснувшись её. — Прости. - тихо сказал он, не поворачиваясь. — Я вправду не знал, что действительно настолько много для тебя значил. Ведь у тебя было всё, ты был кем-то. А я никем. Призраком.       Разумовский издал нечто среднее между исьерическим смешком и всхлипом. — Ты был центром всего, Олег. — произнёс он. — Но какая теперь разница? Теперь нет ничего. Даже нас. Уходи.       Волков сделал такое движение, что Егору на миг показалось, будто он сейчас повернётся-таки, и бросится к Сергею, чтобы, как в наивных мелодрамах, в последний миг всё исправить одним лишь поцелуем, говорящим больше слов.       Но этого не произошло. Искра, промелькнувшая в глазах Олега, потухла быстрее, чем зажглась. Он с какой-то отчаянной яростью схватился-таки за ручку двери, и поспешно вышел из комнаты.       А Разумовский бессильно опустился в кресло. На его лице не осталось ни эмоций, ни слёз. Глаза были широко раскрыты, но оставались практически неподвижны. Даже почти не моргали. Вся его сгорбленная, выражающая бессилие и усталость поза, была позой человека на грани.       Однако, Егор, являющийся невольно зрителем произошедшего, не испытывал ни сочувствия, ни злорадства. Лишь смятение и долю испанского стыда, подобные тому, что испытываешь, посмотрев неплохой фильм с неожиданной и нелепой концовкой.        Но вот когда Сергей вдруг перевёл взгляд на зеркало-окно, и посмотрел прямиком на него пронизывающим, яростным взглядом, ему вдруг стало по-настоящему страшно...