red, blue and blood

Его руки были застрахованы самим Королевством, а работа почтена уважением. Он не имел наглости называть свою работу отвратительной, наоборот, его должности завидовал весь замок и светские общины. Ему разрешалось все: носить экстравагантные вещи, пышные причёски, а ажурные стены, украшенные в розовые оттенки, были лишь его прихотью. Ему была дана свобода, уважение и статус взамен на выполнение своих задач в сроки. Именно о такой жизни мечтал Мизуки, став портным самого Короля. Накидки, выточенные золотыми нитями, ажурные сорочки и бальные рюши было его рук заслугой, по нему уже нельзя было сказать, что раньше он подшивал стяжки у рыцарских манжетов. Начиная рыцарем, но однажды выбрав любовь к милым вещам и желание донести эту любовь до мира, его дорожка жизни свернулась до статуса человека, которому завидовал весь двор. Король его вкусам доверял, давал полную свободу, зная, что изысканные изделия на балу произведут фурор. Мизуки своими руками повышал экономику, только его рук платья придавали носителям статуса, делая их мечтой каждой дамы. Зарабатывать больше дворецкого уже было пустяковым делом, у такого человека как Акияма не должно было быть проблем. И их не было, пока в его руки не попало два извещения о смерти. Казалось, его швейная машинка никогда не прекращала крутить намотанные нити, но в этот день закончились её обороты как и его светлый мир. Было передано две дубовые коробки, с лежащими письмами под крышкой. Он узнал эти имена сразу, розовые глаза округлились в немом отрицании и горечи. Первой в руки попала коробка с личными вещами Акито, в которой были остатки ткани его формы, запасные вещи, охотничьи ножи, клочок волос, золотая брошь первого рыцаря и личный дневник, от которого персикового цвета глаза заулыбались в болезненном лице. —Ты, черт возьми, серьёзно? — выругался Мизуки тёплым голосом, касаясь пальцами к настолько личным вещам. Он не мог поверить, что Шинономе выполнил свое обещание. Если я умру, я заверяю тебе все свои вещи. Всеравно у меня нет родителей. ... И он сдержал слово, отдав самую важную часть своей жизни, а именно трофей из золотой броши. Такие вещи обычно уносят с собой в могилу, но никак не отдают простому соседу по комнате, с которым давно разбежались пути. Но парень аккуратно берет золото в руки, чей металл переливался благородными красками на ярком солнце в окне. Мизуки сидел на коленях перед двумя коробками, прижимая брошь к своей груди, словно перед ним был живой друг. Он вовсе не плакал, молча улыбался дрожащей улыбкой, закрывая свои глаза. Ему было приятно, до чёртиков приятно осознавать, что ему доверили держать в руках такого уровня личную заслугу. Он до сих пор помнил день вручения и как там, в главном зале, перед всеми стояли его близкие люди. Личный дневник он читать не хотел, будет уважительно оставить сокровенные мысли вместе с их носителем, хоть его сердце все ещё грело теплом, что ему доверили даже свои раздумья. Акито всегда казался суровым и чёрствым на вид, но он верил и доказал себе, что это далеко не так. Вторая коробка принадлежала Цукасе, в которой практически ничего и не было. Лоскуток ткани с формы, свидетельство о смерти.. На чем и закончилось содержимое. Акияма вовсе не был расстроен, по крайней мере верил в это! Было логичным видеть так мало вещей, наверняка Тенма завещал большую часть родителям, а ему досталось то, о чем завещание умалчивало. Мизуки хотел отрицать, особенно в такой важный момент, что к Цукасе он был морально ближе, отчего такое малое содержимое ударило ему по сердцу. Ему действительно не хотели ничего не доверить? Только старые лохмотья? Но ведь они всегда разделяли общие вкусы, умели шить на одинаковом уровне, разбирались в красивых вещах и любили сплетни. Именно Тенма был тем, кто первый принял его странности, оказавшись таким же. Было забавно осознавать, что Цукаса стал его первой влюблённостью. Но больше его рядом не было, как и напоминания, отчего в голове возникла идея. Швейная машинка заработала, а нитки стали стягивать стяжки, но не ради красивых одеяний, а ради личных для себя идей. Уже к вечеру на его столе сидело две сшитые куклы, чьи формы он стачивал из оставленных в коробках лоскутков синих и белых цветов. Теперь его маленькие куклы Цукасы и Акито были наряжены в рыцарское своих настоящих версий, а маленькие ручки Шинономе прижимали к себе золотую брошь. Вторую пару ручек он тоже не оставил без внимания, положив в них иглу с нитками, что будет напоминать о любимом досуге Цукасы, о котором он всегда скрывал. Публичные похороны пройдут уже на днях, где объявят причину их смерти, а близким людям отдадут надгробные портреты, как и было сказано в двух письмах. Мизуки не находил себе места, работал с утра до ночи, чтобы успеть пошить все ближайшие заказы и освободить себе один выходной ради прощания. В его глазах и груди грело гордостью, публичные похороны устраивали только для героев, а это значит, что его друзья умерли достойной смертью, как и полагается всем рыцарям. А возможно, он просто прикрывал боль благородными мыслями, работая до потери сознания, лишь бы убежать от всех проблем. Но как бы он не старался, в груди не прекращало колоть от мыслей, что Цукасе он не был важен. Ему было оставлено ровно ничего, даже никакого содранного листка со стратегического блокнота, который всегда был с рыцарем. Он уважал его решение оставить все родителям, но... Разве Мизуки не заслуживал получить хотя бы капельку из моря? Он же знал, знал, что друг всегда носил с собой нитки на случай, если неудачно зацепиться за ветки, неужели ему не желали завещать хотя бы их? Мизуки было слишком обидно, у Цукасы всегда было с собою много вещей, те же охотничьи ножи для лесного выживания, личные кружки для воды, чертежи карандашом, ничего из этого в коробке не лежало. Лишь обычный кусок ткани, вырезанный с мёртвого тела после происшествия. Ему не доверили самые простые мелочи, словно Мизуки был ему противен. Руки задрожали, а выточка платья покатилась в кривой, убогой строчке, которую он будет переделывать. В мысли скользкими воспоминаниями пролезала та ночь, после которой Тенма стал относиться к нему по-другому. Словно после неё их взаимоотношения стекали в бездомную яму. В тот они день слишком много выпили. Акияма проснулся тем утром, сразу начав собирать разбросанные по комнате вещи, больше никогда не поднимая пройденный опыт вслух, который был в их странной дружбе не единственным. Может с того момента он стал противен? Но ведь рыцарь никогда не возмущался, принимая просьбы портного, пока, в свою очередь, ничего не требовал взамен. В особенные дни они могли быть вместе, Цукаса лежал с перевязанным боком после нанесения глубокой раны мечом, а Мизуки — со сломанными руками и ногами. И все было делом рук одних и тех же людей, которые ненавидели их за слабость, за плохие физические характеристики и за то, что таких отбросов командиры ставили на один уровень с ними. Добивали Тенму ночные приступы удушья, от которых тело выворачивало, а свежая рана расходилась по швам от резких, неконтролируемых телодвижений. Акияма только и мог, что слабо сплести их мизинцы, даже не имея возможности повернуть голову, смотря пустыми глазами в потолок и слушая, как справа страдал близкий человек. Он считал, что такие искренние моменты, где они морально чувствовали одно и тоже, скрепляло их взаимоотношения узлами. И после всего пройденного, Цукаса просто забыл о нем, но зато доверял всей душой Акито, который обязательно за ним присмотрит сверху. От этого было тяжело стоять в первых рядах на похоронах, обнимая в руках две куклы. В этот день, он пошил себе, наполненное болью и слезами, чёрное платье, чей подол открывал его ноги в тёплых колготках, а распущенные локоны длинных волос легко прикрывались платком. Девушкам нельзя было носить такие откровенные вещи, но портному разрешалось все, как и высмеивать своим видом королевские законы о целомудрии. Батюшка стоял перед ним на возвышенной лестнице под золотой аркой входа, а его речи чётко доносились слуху. На розовые ресницы падал снег, который прилипал на его слезные, стоило услышать вердикт. Акито и Цукаса умерли от рук Мага, их лица были не опознаны с другими телами, а личные вещи нашли в лагере, доставив все, что было, близким людям. Ему было плевать на остальных, его слух не воспринимал крики позади себя, проходя, как почтительная личность на прощальный банкет в соборе. Портной был удивлён, нигде он не встретил родителей Цукасы, с которыми он очень хотел поговорить и узнать, какие вещи достались им. Может, не смогли прийти? Но с таким событием все заботы должны уходить на второй план, а не прийти будет пройстой неуважительностью к сыну. Впрочем, Бог им судья, Мизуки не хотел думать, молчаливо сидя за большим, прямоугольным столом. В основном тут были люди, с которыми он знаком через одно рукопожатие: дворяне, герцогини и милорды, важные общины и знатоки своего дела. Только таких пускали в первые ряды, они первые и проходили в собор, пока смертным не оставалось места за столом, помимо родителей смертников. Но раз родителей Шинономе и Тенмы не было, Акияме досталась возможность забрать портреты в рамках, которые он мог оставить либо у могильных крестов, либо забрать с собою. Он выбрал оставить воспоминания с собой, проведя весь вечер в тишине по возвращению в замок. Ему хотелось прогуляться по знакомым дворам, ступая по белым сугробам и смотря на старые дома из белого камня. Королество было красивым даже на улицах среднего заработка жителей, где-то здесь был дом Тенмы. Мизуки не покидала идея постучаться в двери, спросить прямыми словами как можно было не прийти на похороны сына, но он слишком вымотался, оставляя визит на следующий раз. До замка было ещё далеко, а улицы ночного Королества опустели, лишь тёмная фигура с хворостом на спине мелькала где то вдали его взора. Было интересно понаблюдать, ведь какой безумец будет работать ночью, когда наступило время сна? Стоило об этом подумать и фигура вдали споткнулась, роняя весь хворост на себя. Незнакомец лишь выругался про себя, собирая свою работу заново в кнуты, надеясь, что та фигура вдали, которая на него смотрит и, по всей видимости, смеётся, сейчас уйдёт. Молитвы были услышаны и человек его покинул, оставляя на холодных улицах в одиночестве. Цукаса действительно был безумцем работая ночью, ведь днем не мог ходить по улицам по причине своей "смерти". Признаться честно, с него хватило, он словил себя на мысли, что хочет простой жизни. Мотивации больше не было, на руке был клятвенный шрам об запрете убийства Руи и рассказах о нем, Тойя и вовсе нарёк Рыцаря больше не встречаться с Магом. Объявляться публично — огромный риск, свидетели долго не живут. Существовать рядом с Руи — такой же риск, Цукаса не должен касаться его идей. Для товарищей он остался предателем, а для всех жителей, хоть и героем, но явно лежащим под землёй, а не собирающим сейчас хворосток. Он чувствовал себя загнанным в тупик, совершенно не понимающим как жить дальше, но желающим покончить со всем этим. Цукаса хотел найти вариант, при котором он сможет спокойно ходить по улицам, жить обычной жизнью, объявить, что новости о его смерти ошибка, а голову ему не снесут, когда поймут, что он знает как не сходились слова батюшки с реальностью. Даже в рукавицах сегодня было особенно холодно, но собирая хворост, он чувствовал как по его рукам разливалось тепло, пока что не обращая внимания на это странное явление. На улицах никого не было, даже свечи в окнах домов уже не горели. Королество погрузилось в глубокий сон, вместе с потухшими свечами в городских фонарях. Внезапно, стало слишком темно, он почти не видел под собой веток для печи, находя их наощупь. В такой темноте слух обостряется, но помимо завывающего ветра, рядом ничего не было слышно. Уже послав к черту остаток хвороста в снегу, он взял с собою все, что нашлось, оглядывая потухшие фонари. Ему не нравилась эта атмосфера, тишина и темнота всегда настораживали, хотелось скорее вернуться домой. Но зачем-то поворачивая голову назад, к самим вратам, только возле них горел один одинокий фонарь. Освещая силуэт высокого мужчины, стоящего прямо возле самого входа в Королевство. Лёгкие Цукасы перехватило, сбивая его дыхание, настолько аномально высокую фигуру он запомнил на всю жизнь, поворачивая к нему спиной и пытаясь уйти за дворы. Из его рук падает хворост, сопровождаясь лёгкой вспышкой алого цвета. Он не знал куда делись стражники врат, почему Руи был так рядом к Королеству, но он не боялся, тот пока слаб, чтобы нападать. Нужно было просто вернуться домой, находиться рядом с Существом уже не было не смысла, он разберётся со всеми своими делами самостоятельно. Поднимая хворосток, тот опять выпал из его рук и рыцарь махнул рукой, просто уходя за дворы, не смотря назад. Но стоило его ногам почти пропасть за стеной одного из домов, его ногу словно что-то схватило и Цукаса с криком падает прямиком лицом в снег. Не успевая подняться и сплюнуть снег со своего рта, невидимая сила тянула его за ноги все ближе и ближе к вратам. Тенма сопротивлялся, цеплялся короткими ногтями за снег, понимая насколько это бесполезно, но успев схватиться за фонарный столб, он обнял его руками и ногами. Чувство, когда тебя тянут к себе магией было не описать словами, но было схожим, словно тебя держали за сотни ниток, делая марионеткой в чужих руках. К несчастью, как он узнал только что, Руи мог не только тянуть его тело на себя, но и управлять его мышцами, разжмимая одну руку от столба. Рыцарь недовольно и злобно смотрит, как пальцы на его руках без его мнения и разрешения надвигались все ближе к лицу, начиная касаться собственной щеки. Само действие трогать себя за щеку не удивляет, помимо факта, как он это делал не по своей воле. Он действительно сейчас напоминал марионетку, никак не влияющей на свое тело, пока его ноги не стали освобождаться от объятий столба. Проходит всего секунда и его тело пролетает все знакомые дома, а волосы развиваются на холодном ветру. Но, на удивление, ему было тепло, его тёмная накидка и капюшон, упавший с макушки открыл ему взор полнолуние, выглядывающим из тёмных облаков. Луна. Он любил видеть как спутник, падающий за замок, освещал его красивый, темный силуэт. Его глаза загораются ярким ночным светом на долю прекрасных секунд, пока его тело все дальше и дальше отдалялось от безопасности королевских стен. На ночь врата накрывались стальными прутьями и скоро он должен был удариться об них спиной. Но разглядывая луну, пока его тело пролетало сквозь железный занавес, он вовсе и не волновался о своей дальнейшей судьбе, все равно предпринимать уже было нечего. Цукаса просто смотрел на луну, пока не почувствовал как его тушка падает в сугроб, выбивая весь воздух с лёгких. Он уже хотел встать, вылезти из холодных оков, но стоило ему опереться на свои локти, как чужие руки обвили его спину, заставляя упасть обратно. Цукаса видит, как высокая фигура накрывает тенью его всего, закрывая взор на красивую луну. Рыцарь хотел возмущаться, уже открыл рот, чтобы сказать пару ласковых, но лишь почувствовал как его губы спокойно сминают чужие. Вес Мага полностью вдавливал его тушку в холодный сугроб, но прикасаясь к его разгоряченному телу, отвечая ответным поцелуем, Рыцарь ощущал как по нему разливалось тепло. Руи соприкасался губами не предпринимая никаких других действий, только прижимал Цукасу к своему телу. Видимо, тот и не знал, что делать дальше, оставляя придавленного в сугроб крайне недовольным. Если уж суждено, что его сейчас целовало самое страшное по силе Существо и это стоит принять как судьбу, то пусть это хотя бы будет самый лучший поцелуй в его жизни. Камиширо оттягивают за волосы назад, тот удивлённо открывает глаза, смотря на недовольного Тенму с красными щеками от холода. —Плохо целуешься. — выносит вердикт Рыцарь. —Я не умею. — оглашает Маг, чьи пряди волос спадают на лицо, но которые так ласково заправляют за ухо. —Повторяй за мной. — произносит голос в сугробе, чья актива значительно стала ниже. И Руи слушается, приближаясь ближе, когда его тянут на себя, касаясь пальцами его щек, но ощущая неприятный ворс рукавиц, те стягиваются с Цукасы одной силой мысли. Пышные губы Рыцаря блестели от слюны, накрывая чужие теперь в самостоятельном, но любимом такте, желая распробовать тонкую кожу в плавных движениях, чей обладатель стал повторять ритм, как и было приказано. Постепенно становилось холодно. Неприятно. Его спина выгибается к теплу, прижимаясь сильнее к горячему телу, чьи руки обвивали его талию, до мурашек обжигали его кожу, заводя пальцы под накидку, где была только тонкая рубашка. Глаза постепенно прикрываются от удовлетворения, а в груди не остаётся воздуха, когда поцелуй стал углубляться. Горячий язык касался его рта и Цукаса млел, обнимая Руи за шею. На его глазах накатывают крупицы слез, как же это было приятно. Столько всего плохого произошло за последние дни, отчего Рыцарю хотелось отдать себя всего, жадно кусая и оттягивая нижнюю губу своего спасителя. Маг повторяет за ним, больно кусается как и было сказано повторять все действия, очевидно, входя постепенно во вкус, углубляя поцелуй сильнее. Цукасу слегка приподнимают с сугроба, а его ноги стали обвивать мужчину, так непринуждённо почти сидя у него на коленях и обнимая крепкими руками за бледную шею. Смазанный поцелуй связывал два горячих языка воедино, согревая в самый холодный день Рыцаря, чье тело уже плыло от приятных чувств, выгибаясь на встречу длинным пальцам рук, которые уже заводили под его тонкую рубашку. Руи был самим воплощением дьявола, который технически не мог так хорошо сейчас сплетать свой язык, пока проникал под рубашку все глубже. Кожа Цукасы была неровной, вовсе не гладкой, а рельефной после многочисленных ранений и шрамов, которые сейчас обводились руками Камиширо, не упуская ни один из виду. Ему нравилось изучать это тело, вырисовывать картину наощупь как выглядят его шрамы, увидя краем глаза, как щеки Тенмы заметно от этого стали красней. Никто не прекращал целовать сладкие губы Рыцаря, кусая с животной жадностью, и оттягивать их до шипения, заставляя длинные ноги на своей талии сводиться от выворачивающих чувств, а пальцы на руках сжимать свои волосы на затылке. И только после этого, Руи позволял себе ласково извиняться, коротко и с нежностью целуя все оставленные ранки на губах от своих острых зуб и давая кусать себя самого. Цукасе не было известно, сколько продолжались их ласки, уже и не замечая, как его расслабленное тело в наглую сидело на чужих коленях, а его бедра слабо сжимали, придерживая на себе. У него было вовсе не мягкое тело, мышцы, разработанные годами и не могли быть чем-то мягким, отчего Руи и не смог сминать его тело сильнее дозволенного. Пожалуй, это действительно было самым лучшим, что случалось за последние дни, но всего хорошего позволено немного. Отдаляясь от Камиширо, их губы соединяла тонкая, почти невидимая ниточка слюны, пока его бедра так дразняще не прекращали прижимать к своим, доводя до предела. Это уже было слишком, ватные ноги под чутким взглядом ядовитых глаз поднимаются, избегая касаний к себе. —И что это было? — спрашивает Цукаса, тяжело дыша ртом. Ему хотелось домой прямо сейчас, но не потому что ему не понравилось, наоборот. Это было настолько приятно, что он уже не мог здесь находится. От его непоколебимости сохранились остатки, ведь не давать эмоции для Камиширо — самое лучшее наказание за его нахальность. Он же знал, все было устроено ради его реакции, слишком уж это очевидно. —Я увидел такое в книге и мне было интересно попробовать. — совершенно невинно отвечает Руи с расслабленной улыбкой, чьи губы блестели в свете луны, напоминая о произошедшем. Привычные, слегка отдалённые от мира глаза, давали понять, что он не преследовал никаких задних мыслей, весь поцелуй был простым любопытством изучить тело Цукасы ближе. Сердце начинало биться чаще, представляя Камиширо, который оказывается из-за своего любопытства уже глубже. Скованно попрощавшись и предложив встретиться позже, ведь сейчас хотелось спать до безумия, Рыцарь под таким предлогом убежал домой, плотно закрывая за собой двери. Его тело было накалено до предела, сводящий его ниже узел требовал внимания. Его грудь не может наглотаться воздуха, пока в доме он был не один. Благо у его комнаты на втором этаже был замок.