Ностальгия

Строго говоря, накрывало Се Ляня достаточно часто, но так обстоятельно – раз в сто лет, так что каждый раз был как в первый и позволял прочувствовать всю гамму ощущений его многострадальной душой. Словно идешь по весеннему лесу, солнышко светит, приятный хвойно-цветочный запах, ландыши торчат на каждой полянке, а потом бац – и ушел ногой в легких сандалиях в болото по самую щиколотку. И как-то от этого контраста особенно мерзко и не отступишь уже на твердую землю, идешь, проваливаешься, должна же эта гадость прекратиться, а она все не заканчивается, и холод добирается до самой макушки и волосы шевелятся, словно за спиной Безликий Бай и нет от него ни спасения, ни лекарства. В общем, одолела Его Высочество ностальгия по Сяньлэ, по городским улочкам, по монастырю, по советнику, по родителям, даже по пирам царственным, а особенно – по временам, когда груз прошлого не приходилось нести на своих плечах, а ошибки не приходили во снах кошмарами. И вроде бы понимал бывший наследный принц, что прошлое необратимо, да не помогает рациональность истерзанному сердцу, когда ему приспичило погрустить. И грустью не назвать даже на самом деле – так, рваная тупая тоска, в которой все настоящее меркнет и выглядит лишь фоном для сюжетов из былого. Раньше Се Лянь спасался дедовскими методами – на последние монетки покупал в чайной чашку горячего напитка, какой подешевле, и тянул его в уголочке, разглядывая посетителей. Пару раз его, конечно, били за слишком пристальный взгляд и странное поведение, и это тоже в целом от ностальгии отвлекало, но основной целью данной методики было заставить себя понять, что жизнь продолжается, люди все также сплетничают в заведениях, почитают богов, отрицают их же, любезничают, ссорятся и никакой Бабай и никакое поветрие ликов не могло надолго уничтожить в них эту способность привыкать ко всему и несмотря ни на что оставаться собой. Что старый вечно молодой Се Лянь все также плохо вписывается и малопонятен им, но, если он упадет, кто-нибудь непременно подаст ему руку и, может быть, засушенную маньтоу. Пусть и один из сотни, какая разница? Еще Се Ляня мучила мысль, что проклятая канга, продлевающая его жизнь, некоторым образом оставила его навсегда с сознанием того юноши, что думал, что способен всех спасти силой своего желания, а весь опыт и прочие шишки просто наслаиваются вокруг этого юноши, как, например, паутинка из бабочек Хуа Чэна. И что лучше бы для души Се Ляня было, если бы он состарился как простые смертные и умер когда-то давным-давно с разумом старца в дряхлом теле, а не вот так существовал недодедом-переподростком с идеями о спасении мира, но чувством, что он сломается, стоит только взять эту ношу на плечи. Ну и завершала убийственную мелодию старая добрая мысль о том, что он совершенно не помнит лиц родителей кроме как в виде кукол в гробу, и все те празднества и улицы тоже остались в памяти картинами и гравюрами из более поздних трактатов, что он перелистывал в библиотеках. Как будто они – великие небожители – не могут нынче ничем помочь смертным, потому что оторваны от реальности, слишком увлечены мелочными ссорами и сами в мире людей проецируются как гротескные гравюры, потому что личности их устарели и вышли из моды. Их не должно быть в этом времени, они тормозят развитие, они должны были быть полезными когда-то тогда, а не сейчас. Одержимый этими мыслями, Се Лянь сидел, обнимая колени руками, на краю огромной кровати с алым балдахином и смотрел невидящими глазами в стену. Принцу было тошно уже примерно два часа, поэтому он мудро решил, что еще столько же и еще чуть-чуть и все вернется на круги своя, надо только перетерпеть. В чайную он пойти не мог по той простой причине, что супруг градоначальника в Призрачном городе привлекал всегда слишком много внимания, а использовать Сжатие тысячи ли не хотелось, тратить духовные силы на утоление своих печалей казалось ему чем-то недостойным в данный момент. Надо просто пережить временный сбой организма, ему не привыкать к боли. Вдалеке послышался мелодичный звон, и громкие шаги звонящего порвали тишину для всех в километре в округе, но не для Се Ляня – он очнулся только когда на его плечи опустились холодные руки. – Гэгэ, ты чего? – обладатель голоса осторожно погладил Се Ляня по спине, потом обошел его так, чтобы видеть лицо. Тревожно поблескивающий черный глаз без сомнений принадлежал господину градоначальнику или, говоря по-простому, дорогому мужу Его Высочества. Не то чтобы принц забыл, что любит Хуа Чэна, но сейчас, глядя на любимое лицо, он вдруг вспомнил одну важную вещь: тот тоже был из Сяньлэ. – Сань Лан… а ты скучаешь по дому? – осторожно спросил Се Лянь, пытаясь сбросить отупляющее марево. – Ну по тому дому, где ты родился и вырос… По столице, по детству, по тем временам, когда ты… – принц осекся, поняв, что ведет куда-то не туда. – Был живым? – усмехнувшись, спросил Хуа Чэн, нисколько не обидевшись. – Мой дом там, где ты. И другого мне не надо. – То есть вообще никак? – Понимаешь, гэгэ… – сказал Хуа Чэн, гладя Се Ляня уже по ладони, как величайшую драгоценность. – Мое детство было сплошным кошмаром, пока я не встретил тебя. Пока ты не спас меня, я был даже рад, что лечу с той стены. А потом ты поймал меня и в моей жизни появился свет. Этот свет вел меня через войну, смерть, тьму Медной печи – я был и остаюсь твоим самым верным последователем и в общем-то эта роль – стержень, на котором держится мое существование. Я счастлив сейчас, я люблю тебя, но, – его брови нахмурились. – боюсь, этот недостойный совершенно бесполезен в таких вопросах. Как обычно я и польза не пересекаемся. Минуту они провели в полной тишине, один – мучаясь думами о былом, другой – терзаясь, что не знает, чем помочь единственному на свете существу, которому он действительно хотел помочь. Внезапно глаза Се Ляня загорелись слегка лихорадочно, но все же: – Ты всегда можешь мне помочь. Сань Лан, заставь меня забыться, – покраснев, попросил он. – Гэгэ, ты серьезно? – Почему нет? В твоих объятиях я найду то блаженство, что не нашел в страданиях тела, – улыбнувшись сквозь боль, произнес Се Лянь. Хуа Чэн на глазах воспрял духом и не только духом. Устроившись между ног Се Ляня, сверкая зубами, как заправский вампир, он избрал совершенно неожиданную первую жертву: губы крепко обхватили большой палец правой ноги, язык начал совершать вращательные движения. Се Лянь вскрикнул от неожиданности. – Сань Лан, что ты творишь?! Он же грязный, ты же… – Что, гэгэ, – рассмеялся Хуа Чэн. – Умру от заражения? Не дергайтесь, Ваше Высочество, не мешайте мне выполнять свою работу. Длинные пальцы гладили голени и бедра, пока не поднимаясь выше, а ртом демон вытворял что-то совершенно неприличное, покусывая, посасывая, облизывая каждый палец, перепонки между ними, выступающую косточку под большим пальцем после долгих лет в неудобной обуви, мозолистую пятку, нежную кожу между пяткой и пальцами, но особенно, конечно, доставалось большому пальцу. Ощущения нахлынули волной, будто застоялись у дверей за эти два часа пустоты и теперь старались обогнать друг друга. Се Лянь сам понял, что застонал, лишь услышав глухой, неприличный звук, раздающийся из его уст. Было капельку щекотно, но почему-то ужасно приятно. Ком в груди не рассосался, но как будто начал спускаться ниже, ниже, и вот удача – внизу живота он ощущался, мм, совершенно иначе. Тем временем Хуа Чэн расправился с правой ногой и перешел к левой, теперь посасывая пальцы на них по очереди, никого не обделяя, и так споро, будто раздвоился в стремлении угодить своему принцу. А принц… принц уже хотел большего. Тяжесть внизу живота жгла и требовала освобождения, член привстал, причем сдерживали от полного подъема его, кажется, только слишком тесные штаны, губы уже все были искусаны от нетерпения, когда Се Лянь позвал: – Сань Лан… Пожалуйста! – Что пожалуйста, гэгэ? – хитрец, откровенно издеваясь, прикусил палец, не забывая его посасывать, чем вырвал еще один стон. – Только скажи, ты же знаешь, я все для тебя сделаю. – Трахни меня, – слова прозвучали неожиданно твердо. – Вытрахай из меня всю эту муть, – в целом Се Лянь предпочитал более мягкие формулировки во время их любовных утех, но с Хуа Чэном в лиричном настроении можно было сладить, лишь пробудив в нем страстного демона. А именно эта ипостась и нужна была сегодня принцу. – Как прикажете, Ваше Высочество. В мгновение ока тесные штаны были сдернуты, рубашка и вовсе была разорвана. Миг – и небожитель оказался совершенно обнаженным, а через секунду и на демоне осталась лишь неизменная глазная повязка. Хуа Чэн, словно слепой, ищущий дорогу, впился в ключицу, шею, мочку уха, глазницы, оставляя алые, как его одежды на полу, засосы, и, наконец, наткнулся на губы любимого, утянув их в затяжной поцелуй. Была у него эта манера, когда он забывался – целоваться минутами, пользуясь тем, что ему не нужно было дышать. Отвлекало, впрочем, отлично – раз и принц думает только том, как прекрасно было с воздухом. По окончании языкового соприкосновения члены обоих были в полной боевой готовности. Рука Хуа Чэна обхватила хозяйство принца и чуть сжала, от чего на головке появилась капля предэякулята. Се Лянь снова застонал, готовый залезть на член демона совершенно без растяжки и даже прыгать на нем самостоятельно, как заправская шлюха. – Сань Лан, очень тебя прошу… – Гэгэ опять говорит загадками! – воскликнул демон, оторвавшись ненадолго от губ принца. Увидев, что глаза принца закатились от страсти, как у Му Цина от недовольства, впрочем, Хуа Чэн сжалился и перевернул принца на живот, доставая из специальной тумбочки «для этого», как стыдливо называл ее Се Лянь, ароматное масло. Тщательно смазав, он толкнулся одним пальцем в Се Ляня, отмечая, как легко и непринужденно он вошел, сразу добавил второй, через некоторое время – третий, сложив руку уже лодочкой, он аккуратно раздвигал стенки, стараясь задевать чувствительные точки и не слишком торопиться. Проблема была в том, что не один принц горел от нетерпения, демон тоже уже забыл про печальные мысли и жаждал взять этот чудный зад прямо сейчас. Но он никогда бы не причинил Се Ляню боли. Поэтому – масло, пальцы и счет про себя. Один, два, …, тридцать, поворот, один, два… Скучно, но безопасно. На какое-то время тишину нарушал лишь хлюпающий звук. Наконец Хуа Чэн остался удовлетворен степенью и гладкостью вхождения в тугое колечко. – Се Лянь, – он почему-то сбился на имя. – Ты готов? – Давно уже, – капризно всхлипнул Се Лянь, вертевшийся во время всей этой подготовки как уж на сковородке. От стонов его голос чуточку сел, изо рта стекала дорожка слюны, лицо было красным, волосы спутались. Хуа Чэн любил его в эти моменты беззащитности особенно сильно, потому что сейчас только он (о боже, спустя восемьсот лет) мог спасти Его Высочество. Он поцеловал Се Ляня между лопаток, покрыл дорожкой поцелуев поясницу и, подложив одну из высоких подушек под живот принца, толкнулся головкой члена в колечко мышц. Член вошел в принца как нож в масло, как желанный гость, как любая дурацкая метафора. Медленно, осторожно Хуа Чэн погрузился в принца до самых яиц, не встретив особого сопротивления, и… вышел. – Хуа Чэн, твою мать! – сорвался на крик Се Лянь, позабыв о всех нормах благопристойности. – Ваше Высочество, Вас следовало бы наказать за подобное поведение, – укоризненно протянул демон, сдерживаясь, впрочем, из последних сил. – Так накажи, Бай тебя побери! И Хуа Чэн, получив три разрешения подряд, наконец отпустил себя в свободное плавание. Неукротимый, непревзойденный, сильнейший в трех мирах демон направил всю свою страсть в одно хрупкое, но ужасно выносливое тело, отчаянное жаждущее всей силы его любви. Яйца звонко шлепали о промежность принца, руки насаживали бедра Се Ляня на член еще сильнее, губы покрывали засосами шею, плечи и все доступные поверхности, темп становился все быстрее. Сколько это длилось, ни один из них знать не хотел, но вот – они застонали в унисон и кончили одновременно. Соскальзывая с смягчившегося члена, Се Лянь блаженно подставил пальцы между ног, ловя вытекающие из задницы капли, и облизал их. – Какой ты вкусный, Сань Лан! – прошептал он. – Рад, что тебе нравится, гэгэ. – улыбнулся Хуа Чэн. – Я ужасно рад, что мы вместе, ты знаешь? – Се Лянь облизал высохшие губы. – Я никогда раньше не думал, что с таким состоянием можно справиться столь эффективно. – Обращайся, любовь моя. – Непременно обращусь. Как же все-таки хорошо, что я поймал тогда того ребенка. Как же хорошо. «Раз нам долго идти по этой дороге, оставляя позади столько всего, то пусть хотя бы нас будет двое.». – с этой мыслью принц крепко заснул в объятиях любимого, и никакие кошмары не посмели прийти к божеству, которое стерег самый преданный верующий.