С самого начала Хуа Чэн понимал, что представляет собой путь совершенствования Его Высочества. В юности эта мысль пробуждала в нем чувство горькой и очень глупой ребяческой обиды, и, повзрослев, он нещадно высмеивал себя за это. Сейчас, разумеется, никакой обиды не осталось — но и смеяться отчего-то перехотелось. >>>Хуа Чэн пытается не быть хорни-катастрофой (получается так себе)

Алые занавеси, алые одежды, алый лихорадочный румянец проступает на щеках, когда он склоняется к Князю демонов и шепчет свою ставку на одном дыхании, почти касаясь губами уха. Такое ты примешь? Такое можно ставить? Хуа Чэн молчит. Смотрит в лицо долго, кажется, почти бесконечно, но почему-то в эту бесконечность умещается всего два вдоха. — Ставка принята.

Хэ Сюань не волнуется. Ему страшно так, что он не может пошевелиться. Глаза закрываются сами собой — настолько сейчас не хочется смотреть Алому Бедствию в лицо. Глупо, глупо, глупо и небезопасно. Холодная рука Хуа Чэна покоится на его горле. Теплая рука Се Ляня гладит его лицо. От контраста хочется закричать, но он не издает ни звука. Если не смотреть, если не двигаться, можно превратиться в гладкий черный камень на морском дне — и тогда ничего не произойдет.