старые раны II

сентябрь 1997

      Шура. Всё то, что я здесь напишу, я давно должен был сказать тебе лично. Почему я не сделал этого, я сам не знаю. Мне даже сейчас тяжело собраться с мыслями, а тогда, в близости к тебе, на эмоциях я вёл себя, как дурак.       Я хочу этим письмом, Шура, разъяснить все те недомолвки, что у нас случались, расставить всё по своим местам. Как же дрожат мои руки, когда я пишу твоё имя.       Я вёл себя как мудак последнее время, я понимаю. Но это осознание пришло ко мне слишком поздно, наверное, потому, что я был безвылазно пьян, что алкоголем, что какой-то глупой гордыней. Ладно я, но ты, почему ты не остановил это тогда же, почему позволил мне убивать тебя каждый день? Разве ты не мудрее меня? Разве тебе было приятно? Да что там, я сам понял, что натворил, задолго до отъезда. Но боялся признать свою неправоту, поэтому продолжал уничтожать всё, что у нас было, и вдруг я зашёл так далеко, что изменить что-то мне перестало казаться возможным. Я пытался сбежать от этого осознания, прибегал к алкоголю, и под его воздействием мне казалось, что тебе даже нравится такой расклад. Потом мне стало ясно, что тебе не слишком нравилось моё поведение, поэтому я так легко ушёл к Диане, где каждый день проходил, как пытка, но воспринимался мной как какое-то справедливое наказание. Сейчас я понимаю, что куда проще было поговорить, перестать пить и вспомнить, как хорошо нам было когда-то… Прости меня. Я так и не сказал тебе этого ни разу за полгода.       И вот я сижу в самолёте до России, пишу тебе это письмо. В Питере меня ждёт Шевчук. Я понимаю, почему ты не пошёл меня провожать… Но мне так хотелось бы, чтобы ты поцеловал меня на прощание, пожелал удачи и пообещал, что на этом наша история не заканчивается… Я почему-то верю, что это расставание нам необходимо для того, чтобы восстановиться и в какой-то день начать всё сначала, другими людьми, теми, кто не допустит больше подобных недоразумений.       В последний день Вика рассказала мне, что ты планировал меня повышать. Я очень благодарен тебе за это доверие и удивлен, что оно у тебя ко мне осталось, хотя бы до моего решения улететь в Россию. Я вообще благодарен тебе за эту возможность и даже немного расстроен, что не воспользуюсь ей. Ты очень многое дал мне, Шура. И очень многому меня научил. Я не смог сказать тебе этого в жизни, но прими мои извинения и благодарности хотя бы так.       Я обещаю тебе прилететь в Австралию при первой же возможности, если ты, конечно, захочешь меня видеть. И ты обещай, что однажды приедешь в Россию на мой концерт. Я буду искать тебя среди зрителей в каждом зале и в каждом букете цветов искать твою бирку.       Обречённый долго винить себя,

Твой Лёва

      P.S. Совсем не подумал, что отправляю это письмо из аэропорта. Пришли ответ, пожалуйста, на студию ДДТ. Или позвони туда. Я буду ждать.

сентябрь 2002

      На это письмо я так и не получил ответа. Наверное, и хорошо: я обещал разложить в нём всё по полочкам, но в итоге просто разнылся, и мне не хотелось, чтобы ты мне на это указывал. Слишком резким оказался переход между мудацким мной и версией нытика даже для меня: так бывает, когда трезвеешь. Ты бы вряд ли мне поверил тогда, а я и сейчас не отказываюсь ни от единого слова. И хотя я слишком поздно понял, что, как бы ни нравилось мне вести себя подобным образом, любовь и уважение к тебе должны были быть выше, и непонятно, почему тогда они не взяли верх над внезапно пробудившимся моим характером… я рад, что всё-таки это понял, но вместе с тем и рад, что уехал в Россию. Это был прекрасный опыт, но недолгий: пришла пора возвращаться.       Вот я сижу в самолёте и жду, когда он взлетит и отправится в Австралию, а это письмо само напоминает мне о себе, заставляет думать о прошлом, размышлять о том, что следовало бы изменить. Странное чувство… Его побеждают нарастающие радость и трепет. Я представлял, что через каких-то двадцать четыре часа я увижу тебя, обниму и поцелую, и это будут самые лучшие касания в моей жизни, потому что — первые за пять лет. Я начинал злиться на этот дурацкий самолёт за то, что он откладывает эту встречу и не взлетает!       Вот я наконец в Мельбурне. Первое, что сделал, когда слез с самолёта — выкурил треть пачки сигарет. Не потому, что не курил сутки, а потому что нужно было как-то успокоить бушующие нервы. Внутри меня словно шторм прошёл. Я в Мельбурне… Странное чувство. Я здесь не рождался, школу закончил не тут и повзрослел в совсем другом месте, но чувствовал, что приехал в какое-то родное место, как будто на каникулы к бабушке в село, куда не приезжал уже несколько лет, повзрослев. Да… Бывает, что мы начинаем ценить что-то, лишь повзрослев. Ну, или потеряв, как говорил кто-то до предела банально. Я, наверное, собрал оба случая. Опять начинаю много думать: это плохо, я могу додумать до убийственного чувства вины. Я не за этим сюда прилетел, а за тем, чтобы бросить все вещи в заранее найденной гостинице и на такси поехать в нашу пекарню. Потом прогуляюсь по нашим местам, зайду в магазин с машинками и посижу на пляже, куда важнее скорее найти тебя, я и так ужасно долго ждал!       Так красиво в окне автомобиля мелькают знакомые улицы, вывески, указатели. Так странно видеть среди них не один и не два, а куда больше логотипов пекарни Бидаблай, словно они теперь находились на каждой улице… С каждой новой вывеской я всё больше тобой восхищался. Я всегда знал, что у тебя всё получится. Подумать только, Шура, твои пекарни повсюду в Мельбурне! Скорее бы тебя увидеть и поздравить.       Я вышел из машины и вдохнул этот чистый мельбурнский воздух, вступая на словно недавно положенный асфальт. Для меня всё казалось новым в те минуты. Сама пекарня изменилась: новые гирлянды, новый шрифт и реклама на стекле — всё так стильно. Всё, как должно быть у тебя. Я вдохнул побольше воздуха и открыл дверь. Шесть лет назад я так не нервничал, когда приходил поглазеть на тебя, когда был уверен, что ты точно будешь внутри.       Так много в пекарне гостей, и все разные; так много работников, и они мне тоже не знакомы. Форма поменялась. Теперь на бейджике пишется должность. У менеджера смены рубашка с декоративным воротником. Я посмотрел на стенд с фотографиями сотрудников — он тоже новый. Изначально я хотел позвать менеджера, чтобы узнать про тебя, но не стал: и хорошо. На стенде не было ни тебя, ни Вики, никого из тех, кто работал раньше в этой пекарне. Никого, кроме Стивена. Моё сердце пропустило удар, когда я увидел его фотографию с подписью «Директор». Если я сейчас попрошу директора, я попаду на него… Не хочу его видеть, мне до сих пор неловко перед ним. А он меня, наверное, ненавидит. Интересно, ассистент знает, где тебя найти? Наверняка. Ты же наверное главный здесь? Какой-нибудь генеральный директор? Подумать только… Ах… Я не переставал заочно восхищаться тобой, забывая, что у меня каждая минута на счету. Пора переставать мечтать о тебе и начать путь к тебе. Пока я рассматривал стенд, гостей в зале стало меньше. Я спокойно подошёл к кассе и позвал менеджера. Им оказался стильный парень, и я подумал, что никаких проблем с ним не возникнет. — Excuse me, where I can find Shura?       Он почему-то усмехнулся и посмотрел на меня снисходительно. — You mean our CEO? — Sorry? — не понял я. — He's our chief director. I don't have any information about him, and even more so I have no right to distribute it, — произнёс он и как-то самодовольно ухмыльнулся. Я даже не сразу нашёл, что ответить, и начал заикаться, глядя на этого парня. — But I'm his friend from Russia, — расстроился я. — He don't have any friends, — бросил он. — And he takes letters only.       Эта фраза загнала меня в тупик. Что произошло за пять лет моего отсутствия? — Okay, I get you. And what about Victoria Bilogan? Or is it also impossible to tell about her? And Diana Ross? Or Vadim Belakhov, Vlad Okunev, they're all my friends1, can I see somebody of them?       Парень вздохнул. Кажется, пофамильный перечень работников пекарни заставил его мне поверить. — Victoria and Vladislav haven't worked for the company for a long time. Diana is director. Did they, being your friends, not tell you this?       Мне не нравился тон, которым он со мной говорил, но я боялся сказать лишнее слово, чтобы не потерять хоть какой-то шанс на разговор. — I work in bakery five years ago.       Мне было не слишком приятно рассказывать какому-то самодовольному парню историю своей жизни. — I know that Diana works on Johnson street. That will be enough for you. — Thanks, — коротко поблагодарил его я и отправился прочь из пекарни. Я ожидал куда более позитивного приёма.       С чего этот парень вообще взял, что может со мной так разговаривать? Он вообще знает, кто я такой? Шура, ты вообще смотришь, кого нанимаешь? Ужасное отношение к гостям… Я выкурил сигарету, пока ждал такси, но так и не смог принять эту сцену в пекарне. Как там этого парня звали, Райан? Что значит «У него нет друзей», Шур? С каких пор люди стали так говорить о тебе, о человеке, который дружит со всем городом? Неужели ты и Вику больше не принимаешь подругой? Неужели и правда тебе никто не нужен? А я? Вот сейчас ты меня встретишь и перестанешь так считать!       Моя машина подъехала к нужной мне пекарне, которая находилась на одной из больших торговых улиц. Не представляю, сколько денег они делают в месяц, учитывая, что прошло пять лет с момента моей работы там; ясно одно: от гостей у них перерыва не бывает. Это значит, что директор, скорее всего, на смене. Она-то мне и нужна. — Диана!       Все в зале посмотрели на меня так недовольно, что я почувствовал себя глупым за крик, но он сделал своё: Диана увидела меня и улыбнулась. Я спешил подойти к ней. — Лёва, ты что тут делаешь? — удивлённо спросила она меня по-английски. — Соскучился по Австралии, — с улыбкой ответил я. Подбирать слова на английском было так сложно после пяти лет жизни в России. — И как тебе у нас? — Лучше, чем там, — признался я. — Но я не жалею, что уехал отсюда, это были крутые пять лет! — Что ж, я рада за тебя. — А ты, я смотрю, директор? Поздравляю, — искренне говорил ей я. — И давно? — Два года уже, — она гордилась, но сама смущалась своей гордости. — Слушай, Ди, можешь мне помочь? — Да, в чем? — Как мне найти Шуру?       Она посмотрела на меня с долей грусти и долго ещё не отвечала. Я думал, она спросит, почему мы не общаемся, почему я не спросил у тебя заранее, где тебя найти, но это всё не про Диану. — Он сейчас в пекарне на Лонсдейл-стрит с проверкой, но, возможно, уже ушёл. Вызвать тебе такси туда? — Ди, я давно говорил, что ты лучшая? — не скрывая счастья, пошутил я. В самолёте я мог только мечтать о таком успехе: я не мог подумать, что так быстро найду тебя! — Давно, — подхватила мой смех она. — Приходи ко мне, если что что случится, ты же помнишь мой адрес? — Помню. Спасибо, Ди.       Вот такого приема в сети твоих пекарен я ждал, Шур! А такси как назло ехало ко мне дольше всех за день. Сколько раз я повторил, что у меня каждая секунда на счету? И ведь я не врал: если бы я сейчас упустил тебя, я бы Бог знает когда ещё тебя нашёл. Вот моя машина. Только бы доехать быстрее… Ты ведь ни за что не задержишься там на подольше, я знаю все эти законы подлости. Только теперь я старался их обмануть, а дороги Австралии с вечно красным светом были явно не на моей стороне. Я выпрыгнул из машины, бросив таксисту большую сумму, и едва ли не бегом поспешил к пекарне. Хорошо, что я не побежал: чуть поодаль от входной двери я заметил на удивление знакомый силуэт. Я замер. Страшно было повернуться в ту сторону, поэтому я только медленно перевёл взгляд. Неужели… — Ты должен быть в России, — произнёс силуэт.       Да. Этим силуэтом был ты. Весь в черном, в красивом пиджаке с вышивкой и шатленом, в рубашке с серебряными пуговицами, которые сочетались с серёжками, на каблуках, благодаря которым ты становился даже выше меня… И твои волосы, такие непривычно длинные и объёмные, собранные на затылке так, что только передние пряди обрамляли твоё лицо, а объём прикрывал уши. Но что меня поразило больше всего — испепеляющий суровый взгляд твоих изящно подведённых глаз. — Я здесь, я прилетел, — счастливо подбежал я к тебе и хотел было протянуть руки для объятия, но быстро сдержался, услышав холодный ответ. — Зачем?       Моя улыбка тут же исчезла с лица. — Чтобы жить. Чтобы тебя встретить, — осторожно произнёс я и вновь улыбнулся, но уже менее уверенно, из-за чего больше чувствовал себя провинившимся ребёнком. Давно я себя так не ощущал. — Зачем? — повторил ты. Этот твой повторенный вопрос порождал во мне горькое понимание. — Ты не рад меня видеть? — догадался я. — Почему я должен быть рад?       Ты говорил равнодушно, из-под полуприкрытых глаз осматривал меня сверху вниз. В твоей руке, покрытой полупрозрачной перчаткой, дымилась сигарета с каким-то интересным запахом, которую ты изредка подносил к губам и делал небольшую затяжку. Мне хотелось быть на месте этой сигареты… Но пока что я походил на нее лишь тем, что потихоньку сгорал от твоих слов. — Ты не скучал по мне? — тихо произнёс я. — Пять лет прошло, Лёва. Мы чужие люди. Даже если я когда-то скучал по тебе, то сейчас ты никто для меня.       Каждое твоё слово совершало губительный удар по всему мне, и я не знал даже, как тебе отвечать. А ты говорил на удивление спокойно, я не видел ни единой дрожи в тебе. — И ты не хочешь познакомиться заново? Мы же так…       Я осёкся. Говорить, что нам было хорошо вместе… Было бы не слишком правдиво. Я тут же исправился: — Я хочу сказать, что было бы здорово провести вместе время, устроить ночёвку, поговорить…       Я начинал паниковать, чувствуя, как все мои планы рушатся. Какой я наивный придурок… — Нет. Я думаю, мой муж будет против.       Ты обратил моё внимание на серебряное кольцо, просвечивающее через полупрозрачную ткань перчатки. Вид этого кольца добил меня. Всё, что я смог сказать, это спросить глупое: — Муж? Но ты же всегда был против женитьбы…       Ты усмехнулся. Это было единственное движение твоих губ, подходящее на улыбку, за весь наш диалог. — Люди меняются, Лёв. Кому, как не тебе это знать?       Я отчаялся до того, что стал умолять: — Шура, пожалуйста… На одну ночь, мне негде переночевать… — О нет, в твоём положении врать — не самое лучшее решение. Ты будешь ночевать там, где оставил все свои вещи. — Шура…       Я готов был расплакаться, упасть перед тобой и крепко схватить, не отпуская до тех пор, пока ты меня не простишь, но не смел, после всего, что сделал. — Я боюсь даже спросить, кто подсказал тебе, где меня искать. — Я сам нашёл! — выдавил из себя я, готовый сколько угодно жалко выглядеть, лишь бы ты уделил мне ещё немного твоего драгоценного внимания. — Избавь меня от этого бессмысленного диалога. Мне пора. И не вздумай следить за мной, я знаю, что у тебя отлично это получается. В этот раз всё равно не выйдет.       Ты выкинул сигарету, даже не попрощавшись, развернулся в другую сторону и ушёл. Я посмотрел на неё с секунду, прогнал дурацкое желание поднять её и, конечно, последовал за тобой, шёл до тех пор, пока ты резко не остановился. Не хватало ещё врезаться в тебя… — Я сказал, не нужно за мной следовать.       К тротуару подъехала чёрная машина с тонированными окнами. Ты открыл её дверь и сел на заднее сиденье. Мне оставалось лишь смотреть, как она увозит тебя от меня, прячет за первым же поворотом, уничтожает тем самым во мне всё, ради чего я жил последние годы. А жил я этой поездкой. Жил встречей с тобой. Во всей жаркой Австралии стало вдруг до мурашек и стука зубов холодно. Итак, я в Мельбурне, а ты меня ненавидишь. Где мне тебя искать? Я ведь даже не попросил у Дианы ни твоего адреса, ни номера телефона, ведь все пять лет глупо надеялся, что ты сам мне всё это дашь. А ты не вспомнил и о моем дне рождения. Конечно: ты не хочешь меня даже видеть. И я пока не знал, как мне это изменить… Я знал только: мне нужно сделать это любой ценой. Я ведь не просто так прилетел сюда. Мне уже некуда возвращаться.