старые раны II

— Если ты сейчас же не положишь телефон и не встанешь, я один поеду.       Это говорил тебе я. Ты сидел за кухонным столом, уже готовый выходить, в кожанке и рваных голубых джинсах со стразами. Листал ютуб в своём тринадцатом айфоне и в один момент повернул его горизонтально. — Лёвчик, подожди, тут у Депешей клип вышел. Щас посмотрю и пойдем. — Ты и в машине посмотреть можешь, а Мана нас уже ждёт. — Ну щас, три минуты, у них не каждый день клипы выходят.       Наушники ты не использовал, поэтому новый сингл слушали всей семьёй: ты, смотрящий клип, я, смотрящий на часы каждые десять секунд, наши коты, смотрящие в свои миски, и дети, только что привезённые нами из школы. — О, вы к Мане? — от своего телефона отвлёкся Оскар. Ему двенадцать, и он настоящая копия своей матери: безумно рыжий и кудрявый, бледный и с веснушками. Только глаза опущенные карие и рост невысокий. — Подбросьте меня до художки?       Я снова посмотрел на часы. Мы уже опаздывали, а если завозить Оскара, ждать, пока он соберётся, ещё он наверняка не натянул лист на планшет, придётся с этим помогать, а по дороге ему обязательно понадобятся новые краски… — Нет, мы опаздываем, тебя Эдик отвезёт. Ты даже не поел ещё! Куда тебе так рано ехать? — Да тихо вы! Дайте послушать, — вмешалась Ева, смотревшая клип вместе с тобой.       Как только ты включил видео, она с нанизанной на вилку индейкой встала из-за стола и подбежала к тебе смотреть. Вот она, названная в честь матери, вообще была на неё не похожа, зато на тебя — пиздец как, просто под копирку, только глаза голубые. Я шутил, что в меня. Ей десять. — Не хочу я с Эдиком ехать, он стрёмный. С вами хочу, — продолжил Оскар. — Будешь скандалить, вообще на трамвае поедешь. Знаешь, как я в твоём возрасте до художки добирался? — Да все знают, ты каждый раз это рассказываешь, — усмехнулся ты и наконец-то встал со стула, убирая телефон в карман. — Всё, пошли, опаздываем! — ты подхватил меня под локоть и потащил в сторону коридора. — Да? Не может быть. — Ключи не забудь. От машины. — Зачем я за тебя замуж вышел? Пятнадцать лет жили вместе и не женились, так бы и дальше жили. — Потому что ты пятнадцать лет выпрашивал свадьбу, как только мы уезжали в другую страну. Всё, детки, пока, ведите себя хорошо. — Пока-пока. Потому что, если бы не вышел за тебя, никогда бы не догадался, что для машины нужны ключи.       Ты закрыл дверь. Я похлопал по карманам. — Блять, они в куртке остались… — Ага, а опаздываем мы из-за меня, — произнёс ты на выдохе и стал открывать дверь обратно.       Пока ты не бросил мне мою же куртку с ключами, я рассматривал нашу лестничную клетку. У тебя давно была мечта о большой квартире, но ты ни за что не хотел уезжать из маленькой однокомнатной квартирки, которую так любил. Поэтому лет десять ты сидел на ушах у соседей, спрашивал, не планируют ли они свою квартирку продать. Не планировали. Один, второй, третий, пятый год не планировали. А потом сдали в аренду, да и решили продать. Тебе, конечно, потому что ты обещал за неё все деньги мира: она-то, в отличие от нашей, была трёхкомнатной, и ты мечтал эти две квартиры объединить, получить просторную, чтобы можно было в ней растить детей.       Про перестройку квартиры и про детей я не знал до самого конца. Обо всём узнал тогда, в Канаде. О том, что тот самый кризис, когда я отдал тебе все свои накопления, был вызван не столько тратами на благотворительность, сколько покупкой этой соседской квартиры: ты же не знал, что её вдруг решат продавать, а они и решили как раз из-за пожаров уехать в Перт. Тогда, в то канадское Рождество 2009 года, в ресторане мы вдвоём вышли покурить, и перед тем, как зайти обратно, ты, уже пьяный, взял меня за руки. Долго держал, придвинул к себе, поднёс руки к лицу, поцеловал мои пальцы. А потом почему-то сказал: — У нас будет ребёнок.       Ты пользовался гигиенической помадой, но у тебя всё равно были треснувшие губы, и ты их кусал. Я подавился холодным воздухом. — Что? Как? Ты беременный? — Нет, — ты начал смеяться, отпустил мою руку, поправил свои волосы: вытащил прядь из-за уха, прочесал её и завёл снова за ухо. Второй рукой, большим пальцем ты гладил мою ладонь. — Я беременный?! — Не думаю… — Ты мне изменил? — я спокойно предположил последний вариант. — Прости, что не предупредил. Это сюрприз. На Рождество. Одна девушка из нашего окружения согласилась стать матерью ради нас. — Ты прикалываешься? — я отпустил твою руку и отошёл от тебя подальше. — Когда? И кто? — Прости. Надеюсь, ты поймёшь правильно. Это Ева. Она согласилась. — Блять, в смысле «Прости, что не предупредил», о таком обычно не предупреждают, а вместе планируют! Ты же не один…       У меня разболелась голова от того, что я сильно хмурился, а ещё не мог больше ничего сказать. Я почувствовал знакомое жжение у скул, и, пока оно поднималось выше, к глазам, пока не полились слёзы, я достал обратно пачку сигарет и закурил ещё одну, присаживаясь на корточки. Плакать зимой, разлеплять замёрзшие ресницы, чувствовать холод глаз — всё это было мной уже забыто, я думал, навсегда. — Ты не хочешь? — ты спросил, присаживаясь ко мне. — Хочу — не хочу, тебе нет до этого дела! Надо было сначала спрашивать… А не вот так… по факту… Ну как так можно… не спросил… не посоветовался… как будто…       Я вытирал слёзы той же рукой, в которой держал сигарету, а второй держал голову и упирался в коленку. Хотелось расцарапать, разорвать лицо, выдрать все волосы и выжечь ожог на всю шею. Ты положил руку на моё плечо, и сквозь куртку это и ощущалось, как ожог. — Я тебе… всё отдал… помогал тебе… а ты вот так со мной…       Я устал сидеть на корточках и упал на землю, потому что все силы ушли на рыдания. — Лёвчик, не сиди на снегу, — каким-то странным, слишком охриплым голосом сказал ты. Потом стал меня поднимать. Я позволил это сделать, но не с первого раза. — Мы же даже не женаты, — заметил я, когда уже пришёл в себя и почти перестал плакать. — Если с тобой и ребёнком что-то случится, я не смогу помочь. — Это всё решается. Не переживай. — А квартира? У нас же однокомнатная… — Пойдём внутрь, ладно? Я тебе всё объясню.       Я вздохнул и пошёл за тобой обратно в ресторан. Очень быстро пришлось принимать новую реальность. Уже за столом (после того, как на вопрос Мэттью, почему у меня красные глаза, ты ответил, что мы ходили курить траву) ты рассказал мне о покупке соседской квартиры и о будущем ремонте, я снова принял это за личное оскорбление, потому что, вообще-то, я не собирался заниматься никаким ремонтом, я рисую комикс и мне не до этого! Тебе вообще нет дела до моих планов, я вот отдал тебе все деньги, и вот мы в Канаде, с новой квартирой, будем делать ремонт, ещё и с ребёнком, а что с моей машиной? А с нашей свадьбой, она будет когда-нибудь? Есть же столько стран, где мы можем пожениться… Да даже здесь! Так я предложил тебе пожениться в Канаде, в Рождество, и мы разыграли тогда нашу шуточную свадьбу.       А потом — правда, я долго выпрашивал её. Каждый день, когда нужно было рано встать и куда-то пойти, то на очередной приём с Евой, то на третьи курсы по подготовке, то приехать в нашу квартиру, дать задание строителям, всегда я отвечал на твои планы одинаково: «Пока мы не поженимся, я ничего делать не буду». Конечно, всё я делал, и краску для стен выбирал под твоё бесконечное «ты же художник», и Еву возил, куда надо, и до глубокой ночи сидел с ней, пока она не могла уснуть. Это было несложно, потому что я тоже не мог уснуть, а на время ремонта в нашей квартире мы жили у них. Спросить, как Ева согласилась на это, я боялся. После февральских пожаров она стала чуть смиреннее, будто перестала гнаться за чем-то. Чаще появлялась дома, проводила время с Маной и даже извинилась перед тобой. Вы вообще стали ближе. Всё так же вместе помогали всем брошенным, раненым и разбитым существам, но уже не требовали этого друг от друга, а просто делали и не обязывали. Она не пришла на парад — ничего страшного, ты даже ничего не сказал ей; ты не смог забрать престарелую кошку после операции — она забрала сама. Зато были друг у друга. Может быть, она и вовсе сама предложила родить? Кто её знает.       Мне казалось, она меня ненавидит, как ненавидят вообще все здесь. За семь лет я так и не смог влиться в их семью и всё ещё чувствовал себя чужим, хотя так оно и было, даже если все поголовно пытались доказать мне обратное. Я старался быть со всеми милым и помогать, пока живу у них, но в основном я только приносил неудобства и наверняка всех раздражал. Пожалуй, кроме Маны. Теперь мы жили в соседних комнатах и устраивали музыкальные вечера не каждое воскресенье, а каждый день, и день за днём Мана всё нетерпеливее ждал следующего, умудрялся выучить новую песню и играл её лучше меня. Послушать, как мы играем, собирались все, иногда даже чьи-то друзья, новый ухажёр Катерины или одноклассники Маны. Почему-то абсолютно все замечали, как хорошо мы ладим, и когда я представил, что так же будет с нашим ребёнком, вдруг перестал его ненавидеть и даже захотел, чтобы он поскорее появился на свет. Ладно, может быть, я наконец-то стану кому-то нужен в этой стране.       Но свадьба! Я не переставал напоминать тебе о ней. Ладно, когда родился Оскар, нам было слегка не до неё. Когда в две тысячи тринадцатом браки ненадолго разрешили, Еве-младшей был годик и нам тоже было не до свадьбы, да и всё равно через пару месяцев разрешающий закон отменили и все браки аннулировали. Но год спустя, в две тысячи четырнадцатом, как-то я читал новости и обнаружил, что… — Элтон Джон замуж вышел. Шурик, это уже не смешно. Я когда замуж выйду? — Когда это разрешат в нашей стране.       Ты повторял эту фразу каждый раз, как робот, будто бы не мог проявить сочувствие, будто ты сам не хотел жениться. — Будет мне восемьдесят, и ты выйдешь замуж за мумию! Так ты хочешь?! Уже во всех нормальных странах разрешили, даже вон, в Великобритании, а с каких пор она прогрессивнее Австралии? Мы же столько путешествуем, почему мы не можем пожениться, например, во Франции? Мы же столько лет вместе, у нас дети есть, а юридически я тебе никто. — Алё, да, — ты тут же прислонил телефон к уху и поднялся со стула, отталкиваясь рукой от своего же бедра. И ушёл. В детскую, одной рукой говорить по телефону, другой успокаивать проснувшуюся Еву. Я хмуро, топая, пошёл за тобой, потому что не хотел, чтобы дети запомнили, как ты всё время был с телефоном и не мог отложить его даже ради них.       И так было каждый раз, когда кто-то из наших любимых знаменитостей играл свадьбу. В октябре две тысячи пятнадцатого вышла замуж Катерина, и пока все шутили, что букет она будет кидать исключительно мне (все её подруги давно были замужем), я не смеялся, потому что тренировался ловить этот проклятый букет целый месяц и, конечно же, поймал! Только следующим вышел замуж не я, а… — Этот длинный из Плацебо. — Стефан. — Да поебать мне. Я-то не вышел!       Это было в августе две тысячи семнадцатого. В Австралии в эти дни шли политические дебаты. Дебаты, голосование, снова дебаты, снова голосования, отмены, принятие, отмена принятия — вопрос об однополых браках играл чуть ли не ключевую роль в борьбе за лидерство между двумя премьер-министрами, пока его вдруг не перекинули на парламент. Несколько сложных политических махинаций, и правительство уже не может никак повлиять. Как и мы: кроме того, чтобы проголосовать да выйти пару раз на митинг, ничего сделать больше не могли, и нам оставалось только ждать пятнадцатого ноября — дня результатов.       В ту ночь свет в нашей спальне горел до двух часов, хоть будильники и были заведены на шесть, а утром ждали сборы в школу. Я не мог заснуть, как в детстве, когда на следующий день нужно было везти рисунки на просмотр. В школе я не переживал об оценках, но вот в художке… Ты сказал, что чувствуешь похожую тревогу, но такую, как когда весь вечер не разговаривал с мамой, был наказан, и не знал, что ждёт тебя на завтрак: блины или пара ласковых да полотенцем по лицу.       Нас на завтрак ждали радужные хлопья, в тарелке и на улице. В Канберре, Сиднее и Мельбурне в тот день состоялся второй за год прайд. К девяти утра у ступеней Государственной библиотеки Виктории в Мельбурне собралось тысячи две человек с флагами, цветами, хлопушками и всем, что можно окрасить в радугу. Мы только-только отвезли детей в их школы — начальную и подготовительную, как уже оказались на этой самой площади.       Я надел футболку с шестью символами: Венера-Венера, Марс-Марс и Венера-Марс, а ты — с Моррисси, а ещё привязал к рваным джинсам с нашивками платок-флаг. Мы держались за руки и стояли чуть позади всех. Ты переживал, что всё в очередной раз обломается, а я наоборот был уверен, что это всё безумие не может продолжаться столько лет и уже просто невозможно тянуть. — Да брось ты, Шурик, мы победили, — я пихал тебя, целовал в щёки и старался убедить, хоть и не знал ещё результатов.       В десять часов на улице стало так тихо, что, когда мимо не проезжали машины, можно было услышать дыхание людей перед нами и биение собственного сердца: на экране небольшой сцены включили трансляцию новостей. Ещё тише стало после того, как мужчина из бюро статистики заметил, что проголосовало больше людей старшего возраста. Я услышал твой разочарованный вздох, и сразу после тишина рассеялась: через мгновение после оглашения цифры 61,6% по всей площади повзрывались хлопушки, дымовые файера разных цветов, а люди вокруг закричали и стали обниматься — все со всеми. Прыгали, танцевали, целовались, да и мы тоже: ты обнимал меня, наверняка, чтобы я не видел, что ты плачешь. — Последнее слово остаётся за безусловной любовью, — так закончил свою речь лидер лейбористской партии.       Оглядываясь вокруг, я заметил, как несколько людей сделали предложения своим половинкам. «Ну да, конечно, мы же не как все», — подумал я и закатил глаза, расстроенно обернулся на тебя. На тебя, стоящего на одном колене передо мной. Блять!!! — Выйдешь за меня? — ты улыбался и почти смеялся. Конечно, я пятнадцать лет умолял тебя пожениться, чтобы ответить «нет»! — Выйду, — я вытирал слёзы, улыбался своей перевёрнутой улыбкой и так сильно растерялся, что не сообразил, что надо делать. Как будто мы не репетировали это столько раз!       Ты поднялся и тут же подхватил меня, обнимая и целуя. Ты ужасный, и правительство это ужасное, вы все заставили меня так долго ждать!       Двадцать девятого ноября законопроект приняли Сенатом, а мы разослали приглашения. Седьмого декабря законопроект приняли Палатой представителей, а я получил свой костюм, белый, с серебряной рубашкой и серебряными крыльями на спине, повторяющими мою татуировку. Восьмого декабря законопроект получил королевское одобрение, а мы подали заявку на освобождение от периода ожидания в один месяц. Браки за рубежом стали признаваться с этой даты, и Соня с женой наконец оформили свой нидерландский брак в Австралии. Первая законная свадьба состоялась пятнадцатого декабря. Шестнадцатого декабря женились мы. — Ну что, Лёвчик, мы поедем, или ты будешь в телефон смотреть?       Перед тем, как сесть в машину и поехать к Мане, мы остановились покурить, и я залип в телефоне. Пересматривал фотографии со свадьбы. И всё-таки, хорошо, что ты не сделал мне предложение раньше, когда я был толстый и уродливый. Я бы испортил все фотки. Эти мне нравились: на них я был в своём минимальном весе, костюм сидел идеально и лицо было свежим после недавней подтяжки. Вообще все были красивые: ты, бритый, конечно, в чёрном костюме со всякими разными цепочками на пиджаке, Оскар в белой рубашке и чёрном свитере, Ева в пышном белом платьице с бантом на спине. Я улыбнулся и смахнул дальше. Следующие фотографии в галерее были из твоей академии: я фотографировал Мэттью с каким-то очередным дипломом. На этом я выключил телефон, и мы наконец поехали.       Мэттью… После того, как мы привезли ту кофемолку в Австралию, Мэттью только и делал, что экспериментировал с ней. Он добился идеального, великолепного, как он говорил, вкуса чёрного кофе (я не особо чувствовал разницу между до и после), и теперь он искал этот же вкус в эспрессо, и ты вечно крутился вокруг, а я в эти моменты обычно сидел просто рядом и подслушивал разговоры, в которых ничего не понимал. — Это же кофемолка для фильтра, не пытайся на ней молоть зерно для эспрессо, — строго говорил ты. — Если она сломается, я не повезу тебе ещё одну! — Не сломается, что с ней будет! Она же для производства создавалась, — он улыбался, но всё же не очень рад был, что ты к нему лез. — Для производства, а ты уже сколько раз чинил её? Я уже даже менял жернова, — я удивился, что знаю слово «the burrs», — И больше не хочу. У нас и так нормальная кофемолка. — Но это ради науки! На нашей кофемолке невозможно экстрагировать эспрессо выше 19 процентов, — слово «экстракция» я запомнил ещё с тех времён, когда ты давал мне пробовать фильтр, — А представь, что можно добиться 20 процентов, а то и выше! — Ну давай, смоли при мне одну порцию. — Я клянусь, это должно сработать…       Эта кофемолка очень громко молола, а ещё была огромной, неудобной, некрасивой и дорогой — вот, что я мог про неё сказать, однако Мэттью возился вокруг неё с разными инструментами, постоянно что-то на ней варил, искал новые рецепты, давал пробовать тебе. — Да! 20,1%! — Может, это случайность. — Нет, не может. — Свари ещё. Это на чём, на Колумбии? — Ага. 20,6%! — Давай ещё выше. — Надо менять температуру. Может, ещё обжарку…       На этом моменте я перестал вас слушать и надел наушники: уши в трубочку сворачивались от звуков счастья Мэттью и, тем более, от того, как ты увлечённо ему помогаешь и радуешься за него. Такую же радость я увидел потом на чемпионате в две тысячи тринадцатом году. Мэттью до этого уже участвовал в соревнованиях: победил в национальном чемпионате Австралии в 2009 (ему было девятнадцать; за эту победу ты его и повёз тогда в Канаду), в World Brewers Cup в 2012 и занял третье место на World Barista Championship в 2011. К каждому из них вы готовились вместе: даже если у тебя был всего час в день, ты приезжал тренировать его хотя бы на этот час, пока я был дома с маленькими Оскаром и Евой. Ты потом за это очень хорошо благодарил.       В этот раз на чемпионат я даже пришёл посмотреть, ненадолго, к финалу, пока с детьми осталась няня. Всё-таки я чувствовал какую-то свою причастность, а может, просто везде ходил за тобой хвостом. Мэттью выступал под номером шесть — последний. — Мне нравится думать, что благодаря участию в чемпионате я могу повлиять на развитие индустрии, — говорил Мэттью на камеру после того, как представился. За семь лет общения с ним я наконец-то стал безошибочно и ловко разбирать его речь. А может, это он стал говорить понятнее. — Я стараюсь найти способ сделать кофе вкуснее и поделиться им с как можно большим количеством людей.       Ты, как официальный представитель ASCA, должен был сидеть в самом низу, в зоне выступления, но ты также был тренер и спонсор Мэттью, поэтому присутствовать рядом с ним не мог. Нам отвели места с лучшим обзором, сбоку от барной стойки и столов судей, около этой самой кофемолки, вокруг которой крутилось всё выступление Мэттью. — Если бы я был животным, я точно был бы утконосом. Это же круто! Он совмещает в себе все наилучшие части разных животных, — смущённо лепетал он на своём английском. Мы с тобой переглянулись и заулыбались. Ладно, он был милым, даже хорошеньким. Он застегнул белую рубашку на все пуговицы, завязал на бёдрах фартук, который больше был похож на юбку, и стал подготавливать своё рабочее место — на это, а также на приготовление и на уборку отводилось по пятнадцать минут. Он с трудом, но укладывался. Во время приготовления постоянно говорил с судьями, рассказывал им о своём кофе и о себе, даже немного шутил и слегка заигрывал, а ещё с каждым словом всё сильнее трясся, не в силах был прятать тревогу на лице, но ни за что не ошибался. Я даже расстроился, что не мог зарисовать его эмоции. Он был по-настоящему напуган, особенно, когда перешёл к молочным напиткам. Вот тогда-то он и не смог совладать с трясущимися руками: где-то перелил, где-то скривил рисунок, а последней судье чашку отнёс с подтёком. Парочку баллов за это сняли. — Ну, молоко никогда не было его сильной стороной, — ты с улыбкой попытался оправдать Мэттью передо мной, будто бы это я был судьёй. — Ага, — усмехнулся я и помахал маленьким австралийским флажком.       Зато, когда он перешёл к авторским напиткам… Он будто бы даже внешне изменился: двигался плавно, говорил ясно и от всего себя, в общем — гордился своими напитками, был уверен в них на сто процентов. И не зря: именно за них ему поставили максимальные баллы. Он один из немногих, кто уложился во время, и оно у него даже осталось: две секунды.       После небольшого интервью, во время которого он выпил залпом бутылку воды, стали считать результаты. Ты поднялся со своего места, готовый, как только озвучат баллы, бежать вниз и поздравлять. Озвучили: 619 у Мэтта и 631 у лысого американца Пита, похожего на скинхеда. Ты тут же оказался на площадке и набросился на Мэттью с объятиями, так, что чуть не лишил его, высоченного и тонкого, равновесия. Я подошёл к вам и тоже обнял его. — Круто, второе место, а почему не первое? — спросил я с издёвкой. — Потому что у меня больше не будет стимула развиваться, если я сразу же займу первое место, — ответил он серьёзно. — Ты же уже второй раз призёр, — я продолжал, наблюдая, кто из вас первый выйдет из себя. — Лёвчик, ну перестань, — ты стал его защищать. Конечно. — Да ладно. Я просто постебался, ну чё вы, — отмахнулся я на русском.       Статую (статуэткой эту бандуру было назвать сложно) Мэттью отдал тебе, своему тренеру: для него это уже не первая награда, но наивысшая.       Неподалёку от нас всё это время сидел мальчонка, приехавший на чемпионат из России. Он выступал последним в первый день, через пять человек после Мэттью. Звали его Дима Бородай. Никакой бороды у него, конечно же, не было, зато была дебильная стрижка-штрихкод и испуганные глаза. Он не прошел даже отборочный тур, занял в нём сорок третье место (Мэттью занял первое) и теперь выглядел потерянным. Не без причин: он совсем не знал английский, постоянно повторял «окей, май фрэндз», во время выступления читал чуть ли не по слогам заученный текст, путал слова, забывал части предложения, на вопросы по теме отвечал фразами из своей же презентации, а не по теме — молчал и махал руками, отказываясь, и всё это с самым ужасным произношением, которое я только я слышал. Ещё один раз сказал по-русски, но тут же исправился: «май автор… сигнатур дринк». А я думал, у меня плохой английский. Руки у Димы дрожали сильнее, чем у Мэттью, он несколько раз пролил молоко, воду, чуть не опрокинул стаканы судей, схватил их со звонким «оп» за гостевую зону и не колеблясь подал судьям обратно. Мы с тобой старались смеяться тихо, но не получалось, и нас чуть не выгнали. Впрочем, мы сами себя выгнали, ушли курить, надеясь, что никогда больше не увидим этого Бородая, но он, несмотря на своё поражение, посетил все дни чемпионата и отсидел все часы (ну а что ему ещё делать в Австралии), так что пересеклись мы с ним ещё не раз.       После награждения Дима уже на улице подошел к нам. Мы с тобой тут же его заметили, но не стали выдавать, что говорим по-русски, и я даже старался молчать, чтобы не выдать себя, а Мэттью стоял к нему спиной. — Айм сорри, — произнёс Дима с характерным русским грубым звучанием. Никакой грубости в его лице не было, наоборот, всё та же неуверенность и испуг, наверное даже, ещё более сильные. Мэттью обернулся на него. — G'day, mate! What's the go? Did ya spill me tinnie or something? Nah, you're sweet, I reckon. No dramas, eh? You look like you've seen a ghost, a proper shocker.       Я рассмеялся в голос с выражения лица Димы, слышащего эту австралийскую речь, полную слэнга и, пожалуй, только его, потому что Мэттью прям постарался: пропускал столько звуков, сколько даже французы не проглатывают. — Да мы по-русски говорим, — сквозь смех ты обрадовал Диму, подошёл к нему ближе и притронулся рукой к его предплечью, потому что до плеча не доставал. — Слава богу! — он тут же расслабил напряжённое лицо и обрадовался, будто ему только что отменили смертный приговор. — А ты чего без переводчика? — Да откуда у меня на него деньги? Мне двадцать четыре, я два года в «Шоколаднице» работал, — ты посмотрел вопросительно, не знал, что такое «Шоколадница», а вот я знал, меня туда на свидание приглашали. — Год назад в спешелти перешёл…       И он, соскучившийся по русскому языку, начал рассказывать всю свою историю. Когда его история кончилась, он переключился на Мэттью и стал его нахваливать, пытался у него что-то спросить и повторял, что в восторге с его идеи варить фильтр через эспрессо-машину, что отдал бы всё за то, чтобы попробовать этот напиток на том же самом зерне… Ты перебил его, спросил, когда он уезжает домой и пригласил завтра утром, перед отлётом, в пекарню.       Так авторский кофейный шот Мэттью и его технология покорила Россию и стала визитной карточкой кофейни, в которой потом работал Дима Бородай, и каждый бариста, обученный в этой кофейне, на экзамене должен был ответить на вопрос «Кто такой Мэтт Пергер и что он сделал для индустрии?», а сам Мэттью как-то подзабросил соревнования, побыл годик закупщиком зелёного зерна, устал от постоянных поездок и с головой ушёл в обжарку и обучение.       Мне на телефон пришло уведомление: ты выложил новый пост во все социальные сети. Я подглядел. «Depeche Mode наконец-то выпустили…». Телефон погас. Мы наконец доехали до Маны. Как только он сел в машину, не успел даже поздороваться, ты начал: — У Депеш Мод сегодня клип вышел! Мана, ты должен это услышать и увидеть, — и ты протягивал ему телефон прямо в лицо, пока он ещё не уложил сумку рядом с собой и не устроился на месте сам. — Бери, я телефон к колонкам подключил. Лёвчик, прибавь звук. — Сам прибавь, — недовольно пробурчал я и прибавил, как ты попросил. — Шура, прости, — тихо сказал Мана и отдал тебе телефон. — Меня укачивает. Не могу долго смотреть в телефон. Потом посмотрю клип, обещаю. — Ладно, тогда просто слушай. Это… впервые за шесть лет… фантастика.       У Маны были очень длинные волосы, примерно, как у тебя в две тысячи втором, только крашеные теперь в каштановый, и он собирал их в хвост лентой, чёрной и реже белой, завязывал нежный бант… У него в целом был лёгкий, сказочный стиль: брюки светлых оттенков, рубашки, плащи до пола, туфли, галстуки-банты, чёрные подтяжки, в общем, он будто бы жил в конце девятнадцатого века. Он учился в консерватории на втором курсе, кроме пианино играл ещё на скрипке и пел в церковном хоре по воскресеньям в красивейшем готическом соборе — в том самом, где ты, когда ещё не бросил музыку, репетировал и снимал клипы. — Как твой новый комикс, Лёва? — дождавшись окончания песни, спросил Мана. Он не видел, что ты открыл рот и хотел снова что-то сказать про сингл, так что случайно перебил тебя. — Мне не терпится его прочитать. — Никак, я потерял папку с раскадровками в Америке, — налегке ответил я и глянул в зеркало заднего вида. — На Комик-коне. — Мне так жаль… — тут же засуетился Мана. — Это же столько работы… — Да шучу я! На обратном пути заеду за маркерами и опять часов до двух ночи буду рисовать. Как закончу, тебе первее всех покажу.       Маркеры Copic я с тех пор обожал и все свои картинки и комиксы рисовал исключительно ими, а принесённая Соней «Акира» стала моим любимым комиксом. В интернете, в социальных сетях, которые я удалил, обиженный из-за травли, я снова появился уже с рисунками. Первое время только с ними: выкладывал как простые учебные зарисовки окружения, предметов или портретов, так и работу над комиксом, тогда ещё первым и единственным. Потом, как только интернет вспомнил про меня и мой теперь уже арт-блог вернул мне популярность, я стал потихоньку заливать и свои фотографии. Страх быть снова высмеянным был побеждён ужасной жаждой внимания: один год я ничего не постил вообще и два года — себя. Целых два года! Так сильно увлёкся рисованием… Не заметил даже, как набранные двадцать килограмм исчезли и я снова стал красивым. Потому и стал фоткаться.       Чуть больше, чем мою внешность, в интернете обсуждали мой комикс, выпущенный в 2014, спустя пять лет работы над ним, прерываемой поездками, чужими чемпионатами, рождением детей, твоей работой и вообще всем подряд. Сначала я хотел назвать его «Мы видимся только на свадьбах и казнях», но ты сказал, что я слишком сильно увлёкся эмо-песнями и общением с Джерардом Уэем, с которым мы познакомились на Комик-коне в 2010 и дружили с тех пор… В общем, ты предложил выбрать что-то покороче. Я выбрал «Время 14:07», хоть мне и казалось, что первый вариант был романтичнее и больше подходил моей истории про французского школьника, который использует фамильный перстень для перемещения в тело своего предка времён революции. Я клялся, что никогда не буду рисовать супергероев, спасающих мир, но я ничего не говорил про спасение страны буквально!       Для создания этого комикса мне пришлось отойти от рисования круглых человечков и найти чуть более реалистичный стиль, потому что в моей голове он представлялся таким серьёзным и проработанным, что, ну, главным героем должен быть совсем не ебучий шар из «Смешариков»! Откуда-то я их знал. Поиск подходящего стиля меня выматывал, потому что я и сценарий уже закончил, даже раскадровку набросал, и архитектуру научился рисовать, и даже из Парижа привёз не меньше, чем терабайт фотографий, чтобы с них рисовать, а начать это всё собирать воедино не мог. Ну почему я в детстве рисовал этих полулюдей-полумедведей, почему не нормальных, почему…       Чем больше я перечитывал «Академию Амбрелла» и ближе общался с Джерардом — исключительно про комиксы, ну, может, ещё немного о музыке… нет-нет, мы совсем не обсуждали, как одновременно решили целый год голодать и скинули таким образом по двадцатке оба и весили одинаково, — так тем больше я чувствовал его влияние, и именно благодаря этому наконец нашёл свой стиль. Немедленно приступил к отрисовке, спал по два часа, отвлекаясь то на комикс, то на детей, совершенно перестал выходить из дома и за год закончил первый том. Всего томов было четыре и последний вышел в 2019.       Второй комикс, о котором спросил Мана, я начал рисовать почти сразу после первого, а идея о нём родилась ещё раньше, чем я вообще открыл для себя эту сторону творчества. Он не должен был быть масштабным, наоборот, один томик, описывающий один-два года в жизни глэм-рок музыканта, который носит платья мини, красит губы и в каждом новом городе трахается со всеми подряд. Всё это в таких фиолетово-зелёных цветах и с грубым лайн-артом. Я был немного вдохновлён группой Placebo и глэм-периодом твоего Сильвиана, но в остальном — именно такой я представлял свою жизнь, когда мечтал быть музыкантом. — Врёшь, ты мне уже показывал, — вмешался ты, когда отвлёкся от клипа Депешей. — Мана, побереги свою психику, не читай, это порнуха в чистом виде. — Ты сам просил это нарисовать! Это вообще твоя идея, — я стал оправдываться. Ну не скажу же я Мане, что это наша общая идея и именно с нас все сцены и были перерисованы. Да, позировать нам с тобой приходилось много. — Вы меня интригуете, — Мана хитро улыбнулся. Может, он и не такой светлый и нежный, как его образ. — Я уже фанат.       Мы приехали. Конечно же, на кладбище. Как только мы вышли из машины и зашли на его территорию, Мана стал чуть бледнее, беспокойнее и тише. Он пропустил меня вперёд, чтобы я был между вами, и чуть отстал от нас. Потом этой нервозностью я от него заразился, и сигареты доставал трясущимися руками. Мана не курил, поэтому спрятал такие же руки в карманы пальто. Ты был спокоен и даже не садился на скамейку, когда мы пришли к захоронению, ты, как всегда, стал раскладывать новые цветы и убираться. Мана скинул пальто и решил помочь, чтобы спрятать волнение, но руки его не слушались, ваза со старыми цветами опрокинулась, старая вода пролилась на его туфли. Говорил что-то тоже только ты, но себе под нос. Я уже готов был дать Мане хоть разок затянуться, так сильно он нервничал. Наконец ты закончил, прикурил и присел на забор, пока скамейку заняли мы с Маной и его пальто. — Я давно хотел сказать, Шур, — начал Мана. На русском. Я на него не смотрел, но знал, что у него так же, как и у меня, вот-вот выпрыгнет сердце. Зато смотрел на тебя: ты пока ещё не всё осознал, только открыл рот и пялился удивлённо на Ману, застыв. — Спасибо. — А… — только и смог тихо протянуть ты. Посмотрел так же удивлённо и растерянно на меня. Я улыбался. — За что?       Ты поднялся с забора и подошёл к нам робко, так же спросил, будто не верил, что тебя поймут и ты получишь ответ. — За всё, что ты сделал для меня и моей семьи, — Мана продолжал говорить по-русски. — Нашей… — Да ну. Я не понимаю, ты почему-то по-русски говоришь. Лёвчик, у меня что, галлюцинации? Или ты мне чё-то в смузи подмешал?       Мы с Маной рассмеялись, и ты тоже усмехнулся. — Вы чё, в сговоре? Меня разыграть решили? — догадался ты и стал наседать с улыбкой, пихая меня ладонью в бок нежно. — Вы ж до инфаркта меня так доведёте! — Прости. Меня Лёва научил. Я хотел сделать тебе сюрприз, — оправдывался Мана неловко, да и мне вдруг показалась неуместной и глупой вся наша затея. — Иди ко мне, — ты протянул руки и позвал его обняться. Фух… — Ты даже не представляешь, как сложно, оказывается, объяснить этот язык, намного сложнее, чем учить английский! — теперь, когда напряжение спало, я мог высказаться. — Я даже японский в школе легче понимал! — подхватил Мана. — Чья это идея была? — ты поинтересовался и закурил снова, потому что предыдущую сигарету в ахуе выронил. Я глянул на Ману и убедился, что он будет говорить. — Моя, — признался он. — Мы занимались четыре года, очень много часов, даже когда я приходил к вам сидеть с детьми. — И ты вместе с этим заканчивал школу и поступал в консерваторию, — удивлялся ты. — Да. Вот, и я ездил к вам и с детьми мы тоже говорили по-русски, кто как умел. — Правда, я догадался, что детки могут тебе всё рассказать, — дополнил я, — И мы перестали так делать. — Да. — Вы сумасшедшие. — Ладно. Вот, почему я это придумал. Шура, ты никогда со мной не говорил про брата. Расскажи мне всё с самого начала.       Ты вздохнул, улыбнулся и после пары затяжек правда начал рассказывать: ты приехал в Австралию в двадцать два года с выжженной жёлтым обесцвечением и химической завивкой карешкой и в полосатой рубашке, застёгнутой наполовину, тебе снесло крышу от свободы, ты пошёл в Грейхаунд, Неа выцепил тебя из толпы, потому что ты от всех отличался своей неуверенностью, ты сказал, что ты только прилетел, хочешь остаться тут жить, он предложил показать тебе город, вы напились…       А у меня в голове играла эта песня, которую Депеш мод выпустили сегодня.

Sundays shining

Silver linings

Weightless hours

All my flowers

A place to hide the tears that you cried

Everybody says goodbye

Faith is sleeping

Lovers in the end

Whisper,

«We'll be ghosts again»