старые раны II

      Через два года пожар вспыхнул вновь и намного страшнее. Предупреждать об опасности начали с конца января, а жара, жестокая даже для Австралии, стояла с самого декабря. Ты временно закрыл почти все свои пекарни, оставил только те, что в центре и самые проходные, раздавал там воду и мороженое нуждающимся, а рабочий день ребят сократил до трёх часов, оставив оплату, как за полную смену. Все вокруг знали, что пожар неминуем, и нам оставалось только жить в постоянном ожидании и готовности. Меня, впрочем, сильнее волновала сама жара, потому что ездить купаться больше не хотелось (на пляжах через толпы людей было не протолкнуться, а наше озеро в лесу просто надоело), от сладкого мороженого появились лишние килограммы, а от холодных газировок уже болел живот. Заниматься чем-либо не хотелось совсем, и мне оставалось только тухнуть под кондиционером дома и смачивать периодически лапы Сьюкси. Ты всё равно работал, ходил по улице под зонтиком, спасаясь от солнечного света, и заставлял меня каждое утро выливать на тебя тонны крема от загара. А если ты выливал на себя вёдра крема круглый год и особенно в такую погоду, то я на это часто забивал и ходил обгоревший, тёмный, ругался потом из-за этого и всё равно продолжал загорать: всё равно работы в ближайшее время не предвидится, пускай вместо меня работает Джетро, иначе зачем он так усердно старался занять моё место?       В начале февраля, после твоего дня рождения (который я уговорил тебя отметить, и мы плескались в бассейне с твоими друзьями и холодным пивом, пока ты сидел на шезлонге и не раздевался) жара дошла уже до сорока пяти градусов, и было настолько душно, что даже дышать хотелось через раз, воздух был сухой и неприятный. По всей Австралии разносилась фраза премьера: «Будет худший день, настолько плохой день, насколько вы можете себе представить». Мне казалось тогда, что ты переживаешь больше всех, и особенно за нашу кошку, хотя мы сделали всё, чтобы ей было комфортно, обустроили ей временное жилище в ванной, а миски с водой стояли, без преувеличения, на каждом углу. Сьюкси и в обычную погоду любила купаться, а в жару она даже требовала, чтобы ей включили воду: она забиралась в раковину или, если совсем умаялась, в ванну, и долго мяукала, а когда воду включали, ложилась под струю или дождик и просто расслаблялась. Ты ещё переживал, что она переохладится, поэтому быстро прекращал её развлечения, но когда за этот вид купания был ответственен я, Сьюкси плескалась столько, сколько действительно хотела. Я шёл выключать воду, когда она, мокрая, приходила ко мне и уведомляла, что закончила, протяжным «мяу». Пару раз на её следах из луж я поскальзывался.       Иногда я всё-таки переживал о пожаре, особенно после слов премьера. Ещё с прошлого пожара я думал о том, насколько на самом деле опасно иметь большой дом в окружении деревьев, и я боялся спросить, горел ли когда-нибудь сад Кэмпбеллов. Мне не хотелось, но я то и дело представлял, что будет, если вдруг что-то или кто-то пострадает. Что тогда будет с тобой, насколько ты свихнешься. А ты хоть и нервничал, но рассказал мне вполне спокойно: да, горел, но очень давно, в девятнацатом веке, дом, тогда деревянный, сгорел дотла, а вот основную часть сада смогли спасти, засадили заново, а вместо деревянного дома построили кирпичный. Полтора столетия огонь обходил этот район стороной, уничтожал северо-запад.       В этом году пожар начался на юго-востоке. Быстро, в одну секунду, седьмого числа, бешеный ветер свалил одну за другой вышки электропередач в Килмор-Ист. Тогда жизнь в городе замерла, и только пожарные да волонтёры бегали за всех. Телевизоры один за другим показывали прямую трансляцию, как огонь стремительно распространяется, как он буквально летит, как угольки разлетаются и вызывают локальные пожары повсюду, а главный уже доходит до Кинглейка. Ветер, сумбурный, непредсказуемый, направлял огонь, как хотел, будто бы кто-то извне руководил им. Когда начали погибать первые люди в окрестностях Кинглейка, стало понятно: огонь вышел из-под контроля, и трагедия только начинается.       Когда мы приехали к особняку, в воздухе уже чувствовалась гарь. Евы не было: всё время засухи она жила в своём приюте для животных, помогала им переживать эту жару, а теперь, когда пожар начался, она оставила приют на подругу и уехала спасать животных из огня. Остальных членов семьи Кэмпбелл мы обнаружили в саду. По его периметру вырубали деревья, срезали крону, обрубали ветки, — защищали и дом, и сами деревья, от огня. Были уверены, что в этот раз дойдёт и до него. Конечно, срезали не сами: это делали лесорубы, но друзья им помогали, как могли. На наше появление не отреагировал никто: настолько все были заняты и обеспокоены. Алан с лесорубами выкорчёвывал пни, Катерина помогала им носить лёгкие ветки, Марианна приносила воду и следила за младшим ребёнком. И только Мана завороженно глядел, как ветки падают на землю, сидел на траве недвижимый.       Мы тоже смотрели. Долго и молча, не подходя ни к кому. Я иногда поглядывал на тебя, и лицо у тебя было ровное и застышее, как скульптура. Мне даже казалось, что ты не моргаешь. А потом ты сел на траву, и когда я сел рядом, ты сказал: — Он бы не простил.       Я положил тебе голову на плечо. Ты немного помолчал и продолжил, когда стихла бензопила. — Нет, понятно, что лучше так, чем пожар уничтожил бы сад полностью. У нас частенько горят леса. В Австралии их не так много, и все ими очень дорожат…       Ты говорил с перерывами, отвлекался, когда заводили пилу, когда падали ветки или стволы. — Он тоже очень их любил, вот, когда в декабре девяносто третьего, это я второй год уже жил здесь, начались пожары в Сиднее, он поехал туда волонтёром. Ну, тогда не меньше чем вся страна участвовала. Это на тот момент было самое масштабное пожаротушение за всё время в Австралии, потому что была реальная опасность, из-за пожаров Сидней был почти отрезан от мира. Только одно шоссе было открыто. — Что, Неа прям огонь тушил? — Нет, конечно, нет, он больше помогал людям и животным эвакуироваться, привозил еду и воду пожарным, да много всякого… Много чего можно сделать. — А ты не поехал? — я спросил, подняв голову с твоего плеча и посмотрев тебе в глаза.       Ты покачал головой. — Мне тогда всё равно было на это. Огонь не в Виктории, и ладно. Это был самый алкогольный и сексуальный мой год, — ты стал улыбаться, поправил волосы и лёг на землю. — Потому что и я ассимилировался уже, и деньги появились, и я работал, и пособия какие-то выплачивали. Я тут же тратил всё в клубах. Не до пожаров было, мне лишь бы напиться и переспать с кем-то. Но нашим активизмом я уже тогда занимался, когда трезвый бывал.       Ты закинул ногу на ногу и смотрел в небо. Я понаблюдал за тобой, как улыбка медленно пропадает с твоего лица. Я изучал его, замечал, как оно изменилось за годы. Медленно, но оно менялось. Я не хотел больше этого замечать и лёг рядом. — И поэтому ты два года назад стал волонтером, — догадался я. — Ага.       Ты немного помолчал. Курить в таких условиях было запрещено, да и от жары почти не было желания, но сейчас хотелось очень сильно. Сигарет у нас не было. Мучительно, ещё мучительнее, чем палящее солнце… — Это, вообще-то, заказник, он охраняется государством, — снова заговорил ты. — Тут нельзя разводить костры, даже собирать ягоды, тем более рубить деревья, но сейчас можно. Мы получили разрешение от правительства. А так… за твои вырезы сердечек на деревьях штраф грозит, вообще-то. — Ничего я не вырезал, — возмутился я. Претензия была очень неожиданной… — Ага, знаю я тебя.       Я нахмурился, пытаясь понять, с чего ты это вообще взял, и пока понимал, к нам подбежала Катерина и тут же села на колени рядом с нами. — Шура и Лёва! Я так рада вас видеть, — призналась она и потянула к тебе руки, чтобы обнять, ещё когда ты поднимался.       Я смотрел, как вы обнимаетесь. Катерина спустя семь лет с нашей первой встречи стала мягче и терпимее, она меня, кажется, больше не презирала. Обняла и меня. — Я не представляю, что ты чувствуешь, — сказал ты честно. — Конечно, мне грустно, — она пожала плечами и обняла себя. — Но это лучшее, что мы можем сделать. Хотя у меня сердце разрывается. Хорошо, что Ева уехала. — Знаете, что ещё можно сделать, — серьёзно сказал ты, так, что даже я испугался. Увезите Ману в Сидней, в нашу квартиру. Нечего ему на это всё смотреть. Пока самолёты ещё летают.       Катерина вздохнула и ничего не сказала. — Да, Шурик прав, — стал поддерживать я. — Там будет безопаснее. — Я сама хотела предложить. Только не хочу, чтобы мама ехала. Она в последнее время не очень переносит полёты. Спасибо, Шура, — она снова обняла тебя, уткнулась в грудь и… упала без сил на всего тебя. Заплакала. Ты держал её за плечи, гладил по спине, а я не понимал, что чувствую: удивление, жалость или отвращение. — Всё хорошо, дорогая, всё пройдёт, пожар закончится, он не тронет сад, — утешал её ты. — Да… Да, ты прав, — соглашалась она и продолжала плакать.       Говоря, что Катерина стала мягче, я не знал, что — настолько. И представить не мог её плачущей, ну, вернее, я видел на фотографиях с похорон, но там всё-таки по-другому никак, и для меня всё равно было потрясением наблюдать за ней. Успокоилась она быстро. Я принёс ей стакан воды из тех, что Марианна раздавала лесорубам. У них же меня заметил Мана и побежал за мной. Увидев Катерину, он вслух удивился и сел на колени рядом с ней, но потом молчал. — Прости. Я просто поверить не могу. Мне страшно, — сказала она к тебе, а на Ману посмотрела, улыбаясь и вытирая слёзы. — Это нормально. Не переживай. Ты отпустил Катерину, и обнимать её стал Мана, приговаривая, чтобы она не плакала. Она поцеловала его в макушку и, чуть отодвинув, заглядывая ему в глаза, спросила: — Мана, ты же хотел съездить в Сидней? — В Сидней?! — он тут же изменится в лице и наверняка забыл, что кто-то плакал. — Да! — Ну вот. Тогда беги собирать вещи. — Правда? А с кем? Прямо сейчас? — Сюрприз. Узнаешь. Давай, беги. — Сейчас? Можно? Можно? Да?       Катерина покивала, и Мана тут же поднялся и побежал в дом. Ты провожал его спокойным взглядом и такой же ровной улыбкой. — Он весь день сегодня спрашивает, почему мы рубим сад. Говорит, зачем убивать такие красивые деревья. Меня это так тронуло. Знает же, что пожар, всё понимает и спрашивает. Мне его больше жалко, чем сад. Я своё детство в нём уже провела. Ева тоже. Родители, Неа, да даже вы, все своё в этом саду уже отгуляли. А он нет. О, Боже, я стала такая сентиментальная. Что делает с женщинами возраст? — Я тоже об этом думал. Это не возраст.       Мы легли на траву. По синему небу плыли темные пятна — клубы дыма. — Издалека можно подумать, что это не дым, а облака. Грозовые, — мечтательно сказал я. — Будто никакого огня. Просто тучи. — Хотелось бы тебе верить, — тихо произнесла Катерина. — С кем Мана поедет? — спросил вдруг ты и сбил наш настрой. — Папа защищает дом. Ева — животных. Маме сейчас летать нельзя. Вот и получается, что со мной…       Она вздохнула и закрыла глаза рукой. Я приподнялся на локтях, повернулся к тебе и предложил на русском: — Хочешь, я с ним полечу?       В ответ ты нахмурился. — Ты боишься пожара? — Нет… — Лёва, я не доверю тебе одному ребёнка даже на один день. А тут неизвестно, сколько это продлится. — Я справлюсь. — Нет, я не верю, чтобы ты сам захотел провести столько времени с ребенком наедине. Почему ты хочешь уехать? — Хорошо. Я не хочу здесь быть и в этом всём участвовать. Мне тяжело, я устал. Эта суета вся не для меня. — С ребенком суеты будет куда больше.       Я цокнул. — Хватит ругаться на русском. И так день дерьмовый, — разозлилась Катерина. — Дайте спокойно насладиться воздухом и травой. Не жжёной. Вдруг я сейчас улечу с Маной, а вернёмся мы на пепелище? А всё, что я запомню, это ваши ссоры на русском. — Прости.       Мы легли обратно, но уже спустя полминуты Катерина поднялась вновь. — Мне нечего здесь лежать с вами. Нужно тоже собирать вещи. Конечно, если от моего дома ничего не останется, ни к чему мне будут те винтажные костюмы, которые я собирала, но мне стоит забрать хотя бы все наши документы. Пианино… жалко… и картины…       Она снова начала плакать. — Всё, не думай об этом, — ты сел к ней и возобновил попытки её успокоить. — Вы просто едете в путешествие. Собирайся, как в отпуск, ладно? Вы вернётесь, и всё будет как прежде. — Тебе в таком состоянии не стоит вести, — заметил я, присаживаясь рядом. — Я отвезу вас в аэропорт. — Спасибо.       Спустя час Катерина с Маной держались за руку и смотрели на сад, как будто прощались, хотя оба этого не признавали. Вряд-ли, конечно, Мана предсказывал риск никогда больше не увидеть родной дом таким, как прежде, но Катерина этим бредила. А Мана вел себя, как я и ожидал от шестилетнего ребёнка: не воспринимал всерьёз, много молчал, что было для него свойственно, а если говорил, так мечтательно и про Сидней, сколько всего они там увидят и куда сходят. Ты признавался мне на русском, будто его поведение вселяет в тебя надежду, что он переживёт эти дни без последствий. Я пожимал плечами, потому что вообще-то в этом нифига не разбирался. Так или иначе, мы ехали в аэропорт.             По дороге мы сделали остановку у нашего дома. Наша квартира находилась в самом центре города, рядом с мэрией и неподалеку от перекрестка шумных Элизабет и Коллинз-стрит. Толпы людей на улицах периодически выводили меня из себя, когда окна, выходящие на перекресток, были открыты и я, скучающий дома, слышал голоса, перемешивающиеся один с другим и третий с четвертым так, что до меня доносился раздражающий гул. Я часто бесился и предлагал тебе переехать подальше от центра, ближе к пляжу или в пригород, как наши друзья, но теперь понимал, что шум и суета в этом городе — это плата за безопасность и удаленность от пожаров. Оказалось, я не один об этом думал, поднимаясь по лестнице до квартиры. — Повезло вам, — вздохнула Катерина. — Вы можете жить и вообще ни о чем не беспокоиться. — Мы беспокоимся о вас, — возразил ты. — Да уж, повезло, — цокнул я и сказал по-русски. — Она вообще помнит, какой ценой… — Лёвчик, замолчи.       Я набрал побольше воздуха, чтобы вздохнуть или ответить тебе что-то, но передумал, осторожно выдохнул и почувствовал крепчайшую связь с Маной: мы оба были отдалены от вас двоих, угрюмых взрослых. — Давно ты у нас не был, да? — спросил я у Маны, чуть отставая от вас. — Я соскучился по Сьюкси. Скорей бы её увидеть. — И она по тебе. — Я тоже хочу кошку, — признался он, когда мы заходили в квартиру. Сьюкси тут же прибежала к нам и стала здороваться со всеми по очереди, пока ты приговаривал от её лица, какие мы бездушные и бросили её в такую жару одну на целых три часа. — Ева постоянно приносит домой разных животных, они живут у нас несколько дней, а потом она находит им новую семью. А я хочу, чтобы они были в нашей семье! — Когда вернёмся из Сиднея, съездим к Еве в приют и выберем тебе котика, ладно? — Обещаешь? — Обещаю.       Конечно, Катерина не планировала никакого приюта, она во всю представляла, как у них по возвращении из Сиднея не будет даже дома. Пока ты проверял Сьюкси, кормил её, менял воду и наполнитель в лотке, мы с Катериной и Маной пили чай на кухне. У нас на столе всегда лежали печенья с шоколадом и разными орехами, и Мана ими заинтересовался. — Можно взять? — Коне… — начал я. — У него ж аллергия на орехи, — крикнул ты из коридора, где разливал воду в миски. — У него аллергия на миндаль и фундук, — объяснила Катерина. — А тут чего? — Арахис, — ответил я, сообразив, как это будет на английском. — Арахис ему можно? — ты закончил с водой и пришел к нам. — Сейчас узнаем, — легко сказала Катерина, пожав плечами.       Я рассмеялся, громко, откинувшись на спинку стула. Это звучало очень неожиданно от Катерины. А Мана съел печеньку и никаких последствий, знакомых мне теперь после аллергии на апельсины, не вылезло. Мы ещё немного посидели на кухне, поиграли с Сьюкси и продолжили дорогу в аэропорт. Самолёты в Сидней летали постоянно и с небольшими интервалами, будто поезда в метро, так что мы не торопились, даже специально откладывали выезд, чтобы Катерина меньше думала плохом. Но от нашего дома до аэропорта ехать было меньше часа, и как бы мы ни старались задержаться, вскоре уже провожали их на самолёт. — Пообещай мне, что, если что-то произойдет, ты будешь рядом, — сказала Катерина напоследок. — Ты знаешь, я по-другому не могу.       Я закатил глаза и попрощался с Маной. Уже когда мы ехали в машине от аэропорта, я опомнился и испуганно спросил: — А мы всё убрали?! В квартире в Сиднее? — Да должны были… — ты тоже испугался и нахмурился. — Всё, что мы брали с собой, мы вернули в Мельбурн… — Нам же пиздец от Кати, если он у нас там что-нибудь найдёт, — ругался я, нервно отбивая своё недовольство ногтями по рулю. — Да, ей только этого не хватало. Да блять…       Пока я кусал губы, ты тёр глаза пальцами, и мы вместе молчали. Да, возможно это не лучшая идея — отправлять ребёнка в нашу с тобой квартиру, где в последний раз мы были, отмечая годовщину, но они уже летели, и нам оставалось только называть себя дураками и надеяться на лучшее. Надеялись до тех пор, пока по радио не услышали, что огонь уже в Нарр-Уоррене. Всё ближе и ближе к особняку, что в Роувилле, но, подъезжая к нему, мы всё ещё не видели огня, и пока что выдыхали.       Когда мы вернулись в особняк, там уже была Ева. Она и несколько десятков мелких животных, спасённых из огня. Её яркая рубашка подгорела и была кое-где разорвана, так же, как и косынка на голове, которая едва унимала непослушные и объёмные волосы, тоже слегка подгоревшие. Ева, привычно болтливая и ко всем добрая, сейчас если и говорила что-то, то криком и очень нервно. Мы встретили её на первом этаже. Она обошла нас, даже не поздоровалась, была занята вомбатом, которого несла на руках.       Мы сели в столовой. Алан и Марианна пили чай и молчали. На стене тискали часы, а по радио, едва заглушая тиканье, шли новости. Вот передали, что огонь уже в Аппер Фернтри-Галли, что в двадцати минутах езды от особняка. Алан вздохнул и не сдвинулся с места. Их силуэты за эти семь лет почти не изменились: они держали осанку, закрашивали седину, всегда аккуратно одевались, а Марианна до сих пор делала причёски. Возраст выдавали только морщины да толщина линз в очках Марианны. Почему ей нельзя было летать я спрашивать пока что стеснялся.       Мы тоже молчали. Я сидел лицом к двери, идущей в коридор, и видел, как там периодически мелькает Ева, носящаяся туда-сюда с разными животными, бегает за ними и пытается накормить. Шёпотом, будто бы все здесь понимают русский, я спросил тебя, почему она привезла их всех сюда, а не в приют. Ты коротко ответил, что там уже нет места, и меня это задело: ты мог бы говорить со мной не так грубо! И снова в комнате наступила тишина. — Как в том фильме, да? — с лёгкой улыбкой заметила Марианна. — «На берегу». — Ага, — прохрипел Алан. — Полное бесправие. Остаётся только ждать своего часа. — Только вот они знали, что это их последние часы, — вмешался ты. — И им уже всё равно было. А нам ещё жить после этого.       Я понятия не имел, о каком фильме вы говорили, хотя заинтересовался кино в последнее время, поэтому слушал внимательно, взвешивал, стоит ли этот фильм моего внимания. Алан вздохнул, а Марианна стала стучать пальцами по столу. Радио больше не передавало новостей о пожаре. Ты продолжил говорить: — Я эту книжку в детстве читал, — мечтательно заговорил ты. — Она была моей любимой, из-за неё у меня появилась мечта об Австралии. А потом произошла трагедия в Чернобыле, совсем рядом с моим городом. Двести километров. — Точно, ты же из Беларуси, — вдруг осознала Марианна.       Ты кивнул. Я, вообще-то, тоже, и мне есть, что рассказать про тот год! Как я испугался тогда, и всё замалчивали, и я бредил этой радиацией, не спал по ночам, читал книги, украденные у папы, пытался добиться от него ответа о том, что происходит, а он повторял, будто бы ничего не знает, и тут же уходил… — По этой книжке есть песня, — ты взял в руки телефон и стал искать её среди миллиона сохраненных треков. Когда включил, я понял, о чём идет речь. Ультравокс. — Это моя любимая, — наконец подключился я. — Только я думал, что она про любовь, про расставание… — Нет, Лёвчик, наоборот. Она про бесконечную любовь, до самого конца. — Хорошая песня, — подытожила Марианна, и мы продолжили молчать, только теперь под музыку.       Песня играла тихо, чтобы не сильно заглушать радио: вы, внешне расслабленные, держали ухо востро, ждали, наверное, пока объявят, что огонь пересек границу Роувилля. Я ждал, пока этот день закончится, и мечтал поехать домой. Вот Ева зашла к нам выпить воды. — Что ты будешь делать, если огонь придет сюда? — спокойно решил спросить ты. — Не знаю! — она поставила стакан на стол так, что остатки из него выплеснулись, и он чудом не разбился. — Поедем ещё западнее! В Балларат! Там найду клинику…       Она говорила громко и очень озлобленно, держалась за голову и путалась в словах. — Ещё… Ещё на севере лес горит… оттуда тоже надо забрать… — она чуть стихла, закрыла глаза рукой. — Ева, успокойся, — всё тем же ровным тоном ответил ты. — Невозможно спасти их всех. — Себе это скажи! — тут же взорвалась она и вновь ударила стакан дном о столешницу. В этот раз он разлетелся, но ни ты, ни Ева не колыхнулись, и только Марианна тут же встала со стола, чтобы убрать осколки. — Эй, эй, get the fucking cold! — я тут же вмешался и заодно похвастался новым выученным ругательством. — Только я могу на него орать!       Ты грозно посмотрел на меня, что я аж дёрнулся и сразу же замолчал. Ева на меня даже не разозлилась: проигнорировала. Марианна ловко собрала осколки и уже заворачивала их в тряпку: одно из правил этого дома, чтобы бездомные животные не напоролись на стекло на мусорке. Ты обязывал делать так же. — Ты себя вообще не жалеешь, Ева, подумай, — продолжал ты, — Кто будет заботиться о всех этих животных, если ты погибнешь в пожаре? — Не смей так говорить! Даже и не думай! Я… я рассчитывала на тебя! Думала, ты мне поможешь! Что ты со мной заодно, а ты даже не приехал! Ты один не приехал! — Всё, всё, Ева, правда, хватит, — ты поднялся со стула, чтобы подойти к ней и взять в свои руки, но она тебя оттолкнула. — Да, тебе хватит! — от этих слов ты сам упал на свой же стул и больше на нее не смотрел. — Ты два года назад постоял рядом с волонтёрами, помахал чеком и всё, хватит! А то, что каждый год животные в огне умирают, тебя это не волнует?!       Ты перестал отвечать, как будто бы не хотел с ней спорить, а я бы с радостью перечислил ей каждое твое действие, каждую твою трату ради животных и людей два года назад, если бы просто знал, что ты там делал! Ты пропадал там целыми днями, не отвечал мне — а значит на то была самая серьёзная причина из всех на свете! — Тебе и ответить нечего. Сидишь, песни свои слушаешь, лучше бы помог! А, бесполезно!       И она ушла, а мы остались. — Если бы я ничего не знал, я бы подумал, что они давно женаты, — сказал Алан.       Никто на это ничего не ответил, и только Марианна продолжала шуметь стеклом, потому что завязывала клубок из полотенца третьей верёвкой. — Так же и мамка в детстве орала на меня перед всей семьёй, — ты посмотрел на меня и сказал на русском. — Только ещё полотенцем хреначила. Иногда проводом от телефона. Иногда скалкой.       Я хотел тебе что-то ответить, но из коридора раздались грохот и крики животных, и все вы побежали на них. Я остался сидеть на кухне и закатывать глаза, но так как курить всё ещё было нельзя, моё раздражение быстро перешло в кусание ногтей и губ. Уничтожив все десять пальцев, я резко встал и, чуть не теряя равновесие от голода и злости, подошёл к холодильнику, достал оттуда стеклянную бутылку колы и выпил половину тут же. Заметил на столешнице, в углу, пару осколков, допил колу, бросил её в мусорное ведро, снова посмотрел на осколки и вышел на улицу. Вы уже были там, в беседке, пока Ева загружала своих животных снова. Я подошёл к тебе, и Алан с Катериной тут же оставили нас наедине. — Все ёбнулись в край, — отрезюмировал я, упав на скамейку. — Блять, больно. Вот нахуй тут каменные скамейки?! — Попробуй не ёбнись, когда твоя семейная реликвия — это ебучий сад с ебучим озером, подаренный королевой в середине 19 века, который каждое лето имеет возможность сгореть нахуй дотла. Мне кажется, королева их ненавидела, и этим подарком обрекла на бесконечные мучения.       Я громко цокнул и закинул ногу на ногу. — Я курить хочу. Когда это всё закончится? — я топнул ногой по каменной кладке, опуская её и закидывая на неё вторую. Сидеть в любом положении было неудобно на этой каменной скамейке, я чувствовал, как в эту поверхность упираются мои кости. Я вообще все свои кости чувствовал в таком состоянии, хотя с моим весом ещё нужно было постараться. — Тебе рот нечем занять? — ты подсел ко мне ближе. — Меня бесит эта суета, — я продолжил капризничать, закинул голову назад и стал рассматривать потолок беседки. Ты вздохнул и положил руку мне на шею, стал массировать пальцами загривок, и я почувствовал, как по всему телу прошла волна расслабления. Потом ты поцеловал меня в щёку, и от сочетания нежных губ и колючей кожи вокруг них я растаял совсем. Пропало желание истерить. Появилось другое, и ты тут же занял мой рот поцелуем, недолгим, наверняка вынужденным, чтобы я просто успокоился. Как бы мне это не нравилось, сработало. — Скоро закончится, — почему-то сказал ты и взял меня за руку. Я положил голову тебе на плечо и закрыл глаза. Так мы просидели минуты три, пока нас не окликнули. — Парни, поднимитесь-ка на крышу, гляньте, что там творится! — позвал нас Алан.       Я снова цокнул — вернулось былое раздражение, но тут же пропало: мы хотя бы остаемся наедине, тем более — на крыше. Я вообще любил крыши ещё с детства, но особенно полюбил их в Питере, я, влюбленный в питерскую романтику и в Васильева, как самая настоящая девчонка мечтал о свидании на крыше и, как положено самой настоящей и несчастной девчонке, нихуя его не получил. Это уже потом был ты и твои свидания на последних этажах высоток.       На крыше этого дома я уже бывал. С одной стороны вид заграждали деревья, а с другой можно было увидеть, где начинается Мельбурн: в пригороде и отдалённых районах самого города застройка была в основном одноэтажная, и видеть центр мешали разве что деревья да перспектива. Высотки, конечно, разглядеть проблем не было, и я мечтательно этим и занимался, пока ты смотрел совсем в противоположную сторону, на восток, и прикидывал, через сколько пожар будет здесь. Огонь, хоть и далёкий, уже окружил Роувилль. И хотя он не замыкался в одну цепь, между Аппер Фернтри-Галли и Нарр-Уоррер оставался парк Черчилль, велика была вероятность, что огонь перекинется на него, и тогда два пожара встретятся, а Роувилль будет отделён от востока огненной стеной. Пока что этого не произошло, и огонь был в десяти минутах на машине с востока и пятнадцати с юга. Ты не стал говорить вслух, насколько хуёвым было наше положение. Вместо этого ты подошёл ко мне ближе и взял за руку. — Езжай домой, ладно? Ты нужен Сьюкси. А я нужен тут. Помогу Еве, пока она меня окончательно не возненавидела, — посмеялся ты. — Ты уверен? — робко спросил я, пытаясь не выдавать своё нетерпение поскорее сесть в машину и уехать подальше отсюда. — Смотри, там вертолёты.       Я указал пальцем на три пожарных вертолёта, летящие в нашу сторону. — Они сейчас потушат, и всё закончится, — понадеялся я. — Было бы так, пожаров никаких бы не было. Езжай домой.       Ты придвинул меня к себе и стал обнимать на прощание, не давая мне выбора. У меня его, впрочем, и так не было. А прощались мы будто навсегда. Я смотрел тебе в глаза и хмурился, а в твоих увидел беспокойство, настоящее и бурное, впервые за день. Ну почему ты должен быть с ними, а не со мной! Не с нашей кошкой!       Твои твёрдые и тёплые пальцы коснулись моего лба, попытались разгладить мою недовольную гримасу. Ты едва смог улыбнуться своей фирменной улыбкой уголками губ, поцеловал меня в этот сморщенный лоб. Я обиженно выпутался из твоих объятий и ушёл к лестнице обратно в дом. Ты за мной не пошёл.       Обычно у меня в машине играла музыка, только если кто-то другой захотел её включить, и чаще всего этот кто-то — ты, но это был тот редкий день, когда мне не хотелось ехать в тишине. Всю дорогу повторялась одна и та же песня, а ехал я агрессивно и резко, так, что меня самого начинало тошнить, а может, это от голода, или ком в горле от обиды застрял.

It’s five and i’m driving home again

It’s hard to believe that it’s my last time

The man on the wireless cries again:

«It’s over, it’s over»

      Ну почему, почему я один, почему тебе всё вокруг важнее меня, почему ты должен решать то, что тебя вообще не касается, и почему из-за этого должен страдать я?! Тебя вообще не волнует, что я тоже могу умереть в этом огне! Вот тебе назло сейчас поверну на восток! И сам потом разбирайся в этой копоти, где я, а где машина, мне уже всё равно будет…

It’s late, and I with my love alone

We drink to forget the coming storm

We love to the sound of our favourite song

Over and over

      Это наша песня, она должна быть про нас, это мы должны быть наедине, это мы должны заниматься любовью под нашу любимую музыку! Мы должны быть вместе, когда есть опасность не вернуться домой, и ты обещал мне, что будешь всегда защищать, а ты защищаешь всех подряд, но не меня!

It’s time and we’re in each other’s arms

It’s time but I don’t think we’re really care

      Мы, мы должны быть in each other’s arms! А если я сейчас, ну, например, случайно выеду на встречку, как ты боялся? Вспомню правостороннюю привычку, разъебусь сам и захвачу с собой несколько десятков машин? Что ты будешь делать? А если я сделаю это не случайно, а специально, вот на этом повороте на Турак-роад? Когда ты об этом узнаешь, интересно, когда потушишь все пожары мира, спасёшь всех животных из лесов и всех детей из огня, приедешь наконец домой проведать нашу кошку и обнаружишь… Ой, ты звонишь. Я вытер слёзы, чуть сбавил скорость, взял трубку и не перестал обижаться. — Посмотри, остался ли у нас коньяк, — приказал ты. — Если нет, то купи ещё. И если мало, тоже купи. А вообще, в любом случае купи. И на всякий случай две бутылки. — Что, горите всё-таки? — испуганно спросил я. Слёзы перестали литься моментально. — Нет. Как кошка? — Я ещё не дома, я не умею телепортироваться. — А… я думал, больше времени прошло. Ладно. Я не скоро. Потом поговорим, не хочу опять за тебя штраф платить.       И ты сбросил, хотя сам, сука, позвонил. А штрафы за разговор по телефону ты платил за меня постоянно, потому что ты был почти единственным, с кем я говорил за рулём, и разговоры у нас в стране регулировалось очень строго.       Когда я приехал в Мельбурн из Израиля, я был поражен этим громадным и шумным городом. Потом я побывал в Москве, и с тех пор Мельбурн уже не казался мне большим городом: от дома Кэмпбеллов в пригороде до нашей квартиры в самом центре ехать было чуть больше двадцати пяти минут, и это даже с пробками. В Москве за такое время я едва успел доехать до МКАДа, когда мы с Сашей ночевали у каких-то его друзей в Реутове. Неудивительно, что огонь по Мельбурну так быстро распространяется.       Сьюкси как обычно встретила меня у двери. Вот уже семь лет она встречает меня, а я все эти семь лет прихожу один и с коньяком для тебя, часами жду твоего возвращения, не зная, чем себя занять, потому что по сути-то ничем не занимаюсь: работу бросил, танцы тоже, музыку и подавно, книги дома кончились, а к кино я себя приучить до сих пор не смог. Я чувствовал себя точно таким же домашним питомцем, как наша Сьюкси, и ничего в этом чувстве не понимал, знал только, что ненавижу Джетро и его мамку. Да и Кейва тоже. Он же ещё уродливее меня! Это… несправедливо…       Я вытер трижды намокшие глаза, поменял воду в мисках на новую, прохладную, взял Сьюкси на руки, понежился с ней недолго, искупал, понежился ещё и оставил в покое, а сам вместе со стаканом колы сел за компьютер. Уже год, как я нигде не снимаюсь и меня никуда не зовут, уже год, как я не танцую даже дома, уже год, как моё лицо расплылось и цифра на весах стала показывать число на двадцать больше предыдущего. Год, как имя Джетро стали писать впереди моего, год, как Джетро стали приглашать на съёмки раньше меня, год, как Джетро поехал в Париж и в Японию вместо меня. Год, как я читаю в интернете одно и то же: какой я жалкий, уродливый, жирный, и все смеются над тем, как какой-то подросток разрушил мою карьеру и поэтому я запустил себя. Они, в общем-то, были правы, а я слишком любил выкладывать фотографии в Интернет, чтобы перестать это делать, и я выкладывал их в свой блог на LiveJournal, и они писали комментарии, и я всё читал и на всё отвечал… а потом удалял, когда трезвел и приходил в себя. Сейчас я только пьянел от коньяка.       Вчерашние фотографии на летней веранде пекарни собрали сорок четыре комментария, из которых двадцать один состоял из оскорблений и указаний на то, что я жирный, — это я и без них знал; но один комментарий заставил меня застыть на месте, и я перечитывал его без конца, не веря своим глазам. Юзер с никнеймом XXXLman65 написал в ветке обсуждения: «Да у него срок годности кончился».       В себя я пришёл, когда на экране вместо LiveJournal был открыт Твиттер, а в нём — один за другим набирали просмотры и ответы мои посты:       «У вещей нет срока годности»       «Испортиться может только живое и натуральное. Всё искусственное будет жить вечно и пылиться»       «Люди умирают и гниют, а пластиковые куклы разлагаются в земле веками. Они не имеют срока годности»       «Когда у дорогой вещи выходит срок, она становится антикваром и ценится в разы дороже. Дешёвую просто выкидывают, она не претендует ни на что»       «Что мы делаем с просрочкой? Выбрасываем. Чтобы больше её не видеть и не потреблять»       «Вещь, которая испортится раньше, первее всех узнает, каково это — быть брошенной»       Я смотрел с гордостью на свои твиты и не мог перестать их перечитывать, запивая каждый парой глотков алкоголя. Думаю, тот мужик тоже будет гордиться, когда увидит! А может быть, отправить ему скриншот тут же? Ты меня учил, как это делать… Создать новый альбом… туда залить это фото… скопировать ссылку… вставить в форму в сообщении… отправить. Пускай наслаждается! Он ведь этого хотел, да? Моего внимания! Чтобы я отреагировал! Чтобы я заплакал! Не тут то было! И ничего, что всё это я делал, захлёбываясь в слезах и едва попадая по буквам из-за созданного ими марева перед глазами! И ничего, что я задыхался и кашлял, глотая воздух, потому что пытался выплеснуть ещё больше изнанки наружу! Он этого не знает! Он не знает, что я настолько жалкий! А может, он хочет узнать? Может, он хочет посмотреть на меня?! Он посмотрит! «Приезжай и посмотри, действительно ли у меня вышел срок годности? Может, я всё ещё годен?» Нет, этого мало… нужно фото, но камеру искать долго… подойдет телефон… зеркало… вот так… ещё немного слёз… блять, если бы меня сейчас снимали на продажу, я бы снова был впереди Джетро! Я такой отвратительный, жалкий и красивый! Теперь надо перенести фотографию на компьютер… где этот ебучий провод… блять, ну и хули не вставляется?! Почему у меня постоянно не вставляется?! Да какой нахуй стороной? И в какой папке фотография? Ну наконец-то, блять, перенеслось, и теперь всё заново… нет, я эту фотографию заливать в альбом не буду! Пускай этот мужик сам её сольёт, ещё известным станет! Как там это надо было делать… через файлообменник… Десять минут — и фотография уже была у этого XXXLman69, или 65, не помню, в личных сообщениях, а бутылка коньяка была побеждена мной до дна. Там было-то, меньше стакана… наверное…       Когда посреди ночи ты вернулся, я всё ещё сидел за компьютером и уже смутно различал буквы на экране, я скорее вообще не понимал, на что смотрю. Твоё возвращение меня слегка отрезвило. — Шурик… не похоже, будто ты горел, — вяло шутил я, — так значит, всё хорошо? Пожар прошёл стороной? — Ага, а тебя, видимо, мой коньяк стороной не обошёл, — ты подошёл ко мне близко-близко, положил руку на плечо, погладил большим пальцем. Я поднял на тебя голову и попытался сфокусировать взгляд. — Ты почему в слезах? — Мне плохо. — Поэтому ты напился без меня? Что у тебя болит? — Ничего… ничего не болит…       Я опустил голову, а ты чуть наклонился ко мне, чтобы снова вернуть зрительный контакт. — Лёв, сегодня был тяжёлый день. Я понимаю, ты устал… — Да при чём тут это! — Что тогда? — Я некрасивый! Всё ещё!       Я выкрикнул эти тошнотворные четыре слова и посмотрел на тебя так стыдливо, как никогда ещё не смотрел на тебя, даже когда признавался во лжи. Ты вздохнул, взял закрытую бутылку, сел на угол кровати, и я чуть повернулся к тебе на стуле. — С чего ты взял? — устало спросил ты, потирая глаза пальцами. Во второй руке у тебя была уже открытая бутылка, а губы ты едва заметно облизывал. — С того, что Джетро теперь востребованные меня, а я никому не нужен! У меня нет работы больше! — Ничего страшного, ты можешь и не работать, — ты стал снова повторять своё любимое, а я от злости щурился и сжимал челюсть так, что чувствовал напряжение в висках. — Да это тут не при чём! Ты не понимаешь!       Я снова стал плакать и почему-то трезветь. Начала болеть голова. — Меня даже никто не хочет! — крикнул я сквозь слёзы. — По-настоящему трахают только худых и красивых, а таких, как я — из жалости! Потому что трахать худого и красивого — престижно и дорого, а уродливого, как я — унизительно, стыдно, потому что развести на секс красивого сложно, нужно добиваться, а меня легко, ты понимаешь?! Меня трахнуть — это сделать мне одолжение! — С чего ты взял, что тебя никто не хочет? А я?       Я немного помолчал, попытался остановить слёзы, повсхлипывал, вытер щёки. Ты не пытался ко мне приблизиться и как-то вообще утешить, ты продолжал пить. — Мне раньше всегда комментарии писали, хорошие всякие, комплименты делали, расписывали, как мечтают меня трахнуть, а теперь вот, пишут… что я уже… просрочился… а ты, что ты? ты тоже, ты не смотришь на меня, когда я переодеваюсь, ты не трогаешь меня в машине больше, да и когда мы вообще в последний раз… я раньше хоть в чём-то был полезен, хотя бы как шлюха, а сейчас я даже на это не гожусь! Я вообще ни за чем не нужен! И всё из-за Джетро! Теперь на него все дрочат, а он нихуя не красивее меня, даже хуже… вот за что… — Лёвчик, ему восемнадцать, а тебе тридцать семь, — ты закинул ногу на ногу и сцепил руки в замок на колене. Как же тебе похуй! —Ты уже немного не в том возрасте, чтобы играть подростковый бунт. Оставь его мелким, ладно? Пускай мальчик выражает себя… — Я тоже хочу выражать себя! Вот именно, что мне тридцать семь, охуеть, а я нихуя не умею и нихуя не делаю! — Ну значит выражай, как умеешь, не знаю. Даже если это не продастся, это не проблема. Я же знаю, какой ты у меня на самом деле. Эти размазанные губы и стёкшая подводка — не про тебя, Лёвчик, ты у меня другой.       Мне думалось, что я выплакал уже всю жидкость из своего организма, но она почему-то продолжала литься из моих глаз. Ну почему ты так говоришь! — Лучше бы я остался музыкантом в России, — произнёс я уверенно и стройно после небольшого отдыха от истерики. — Там меня любили, я там был полезный, я записывался, а здесь я бесполезный и ненужный… Надо было ехать, когда Вадик звал. Вместе. Мы были бы хорошей группой. Представь, каким бы ты был крутым продюсером?       Ты очень сильно хмурился, и я отвернулся от тебя, вяло взял в руки мышку… — Это неправда. Забудь.       Я глубоко вздохнул и нажал на главную страницу сайта, чтобы отвлечься и посмотреть новые фотографии моих друзей: картинка перед глазами стала чётче, и мысли немного яснее. Вот Вика выложила пост, как посетила недавний, январский концерт… фу, концерт Кейва, — я аж сморщился и отдалился от экрана, а потом пригляделся к прикреплённым фотографиям. И закричал тут же, повернувшись на тебя: — В смысле?! Ты месяц назад ходил на Кейва! Ты серьезно?!       На фотографии вы с Викой на балконе сидите за столом, чего-то там пьете и наслаждаетесь концертом Кейва. — А что в этом такого? — невинно спросил ты, скрестив ноги.       Я откинулся на спинку стула и стал нервно крутиться на нём, катался на его колёсах вперёд-назад и не знал, как еще выместить свою злость, как не кричать: — Ты знаешь, я его ненавижу! Он мне враг! — Да вы даже не знакомы… — Знакомы! И ты его поддерживаешь! Ты дал ему денег! Ты поддержал его, купил билет на концерт, пришёл! А из-за него моя карьера разрушилась! — Я же не на Джетро смотреть ходил, а слушать музыку. — И мне не сказал! Ты вообще мне соврал, сказал, что вы с Викой в ресторан пошли, я тебе поверил, а ты пошел на этого придурка смотреть! Я его ненавижу! И тебя тоже! — я стучал кулаками по своим ляжкам и коленкам, впивался в них ногтями и рычал, — Ну как ты мог, ну как! Ты же знаешь, что мне это важно! Я тебя ненавижу! — Чё ж вы все орёте на меня весь день! — крикнул ты и вдруг поднялся на ноги, и я так испугался, что замолчал и сжался, а ещё стал дёргаться и икать от страха или алкоголя. — I’m trying my fucking best, блять, окей? А вам всегда всего мало! Я, блять, в кои-то веки что-то для себя сделал, сходил, блять, на концерт, а мне, оказывается, нельзя было? С какого хуя?       Ты отошёл от меня к углу и стал махать руками, ругаясь, и коньяк из бутылки в твоей руке расплёскивался на пол, а я залез с ногами на стул и обнял колени, продолжал икать и не смотрел на тебя, только на твои объемные, сильные ноги. От страха слёзы перестали литься. — Я, блять, достаточно взрослый, чтобы позволить себе сходить на концерт любимого музыканта, которого я слушаю с детства, тебе так не кажется? Мне, блять, в детстве мамка всё запрещала и орала за каждую мелочь, теперь вы будете?! С хуя ли?! Иди на хуй тогда!       И ты вышел из комнаты, хлопнул дверью, а я всё сидел скорчившись на своём стуле и сильнее вжимался в себя. Очень, очень страшно, я трясся, дёргался и дышал через рот. Ты, наверное, опять уйдёшь сейчас на улицу, погуляешь полчаса, покуришь, остынешь, вернёшься и мы будем мириться. — И я тебя тоже ненавижу! — донеслось до меня с кухни. Может, не будем. Может, не полчаса потребуется, а час…       Я опустил одну ногу на пол, вторую. Хотел встать, пойти к тебе, но вместо этого подъехал на стуле к компьютеру. Поднял глаза на фотографии с концерта. Ты на них такой… счастливый, живой. Я нажал на кнопку комментариев и занес пальцы над клавиатурой. Дёрнулся, потянулся к бутылке, сделал два глотка и снова поднес руку к клавиатуре. «Жаль, что он не помер от передоза, как Алёна» — тут же захотелось мне написать. «Или от осложнений, как Никита», — я продолжал вспоминать времена ДДТ. Нет… оставлю это на потом… А сейчас просто… «Л», «ю», по-русски, по одной букве набирал я, — «б», «л», «ю». «Отправить». Я нажал на кнопку быстрым движением руки и тут же откатился от стола с бутылкой в руках. Снова сделал глоток.       Обычно, выпив, ты становился ласковым и спокойным, у тебя даже расслаблялись мышцы и становился нежным голос. А сейчас это почему-то не сработало. Надо ещё сильнее тебя напоить, и тогда ты снова будешь добрым, точно… Я вышел в коридор. На кухне, за закрытой дверью, играла музыка. Я попытался разобрать слова, напряг все свои мыслительные процессы, так и не разобрал, но по голосу и неразборчивому произношению — это был Кейв. Я открыл дверь. — И чего? — ты спросил, даже не повернувшись в мою сторону, хотя сидел полубоком за кухонным столом, смотрел что-то в ноутбуке. — Закрой уши, а то тебя стошнит.       Меня это не остановило, и я сел рядом с тобой на пол, прислонился головой к твоей коленке. — Как там в Роувилле? — я задал вопрос, будто ты только пришёл, и до этого ничего не было. Заново начал вечер, с одной только разницей, что мы уже оба пьяные. — Ветер сменился и повёл огонь обратно, на запад. Потом потушили. Никто не пострадал. — А ты переживал, — я поднял на тебя голову и одной рукой приобнял твою ногу, погладил твёрдую икру, попытался размять. — Все переживали, кроме тебя, — всего четыре слова, и ты чиркнул зажигалкой. Я внимательно смотрел за тем, как ты долго затягиваешься, чуть приоткрываешь губы, из них тут же вылетает белый дым, а рука с сигаретой не отрывается от лица. Наверное, первая за сегодня. — Да хватит! Я же был с тобой всё время. Если бы мне было всё равно, я бы даже не поехал с тобой. Вообще никуда. — Ты не хотел ехать и истерил, когда я уговаривал тебя. — Прекрати меня во всём упрекать! — я стал трясти твою ногу, и ты попытался освободить её от моих рук. — Я мириться пришёл! — Это моя любимая песня, — невозмутимо сказал ты и прибавил громкость. Я поджал губы, но ничего не сказал. — На самом деле я его в двадцать пять лет услышал. Так что я тебе неправильно сказал. Хочу, чтобы ты знал. — Да ладно… — Нет, теперь ты знаешь, как на самом деле, и мне спокойнее. А сказал, что в детстве, потому что много сегодня о нём думал, ну, в смысле, не о Кейве, а о детстве, — ты положил руку мне на голову и стал гладить, и я моментально расслабился, а потом посмотрел на тебя, а ты весь красный. Вот… то, что нужно. — Опять мать вспоминал. Я тебе многое не рассказывал же. Она не только орать прилюдно любила, ещё бить меня перед всей семьёй обожала. А наедине ещё больше. Однажды она душила меня проводом от наушников. Сначала душила, а когда вырвала его из самих наушников, стала хлестать. Я на эти наушники очень долго копил. Они недели две прожили, всего-то. Тогда альбом у Летова вышел, и я любил его слушать в них, без наушников никак нельзя было. «Моя мёртвая мамка вчера ко мне пришла, всё грозила кулаком, называла дураком». Всегда после наших драк я слушал. Моя любимая песня была. Щас я её включу…       И ты потянулся к ноутбуку, а я смотрел на тебя, открыв рот, и не мог найти слов, потому что я сам всё детство дрался с кем-то, но никогда, ни в одной драке не чувствовал подобной ненависти и зверства, мне кажется, я не встречал вообще ни одного человека настолько жестокого, как твоя мать по твоим рассказам. — Летов, кстати, умер год назад, — сказал ты между делом и включил видеозапись с этой самой песней. — Да блять, Шурик, — проныл я устало и запрокинул голову назад. — А я так и не был на концерте, — продолжил ты и стал листать список предложенных видеозаписей с концертами Летова. — Мало кто вообще в Австралию из русских приезжает. Когда я, сколько там, семнадцать лет назад сюда переезжал, я даже не думал об этом. С ума сойти, почти полжизни. — О, а включи Аукцыон, — я заметил своего любимого Леонида Фёдорова на экране среди рекомендованных видео и не смог его упустить. — У меня была запись этого концерта, я обожал её пересматривать.       Я поднялся с пола, сел рядом с тобой на стул, прикурил у тебя, и мы стали вместе смотреть выступление Аукцыона на «Музыкальном ринге». Эту группу я обожал с первого альбома и во многом им подражал, даже не знал, в чём и кому больше — в манере пения Фёдорову или в пидорском поведении Весёлкину. Впрочем, появление последнего в группе и стало решающим в моей любви к Аукцыону. — Помнишь, как они приезжали в Минск, в том же году? — А-а-а, ты тоже там был? — Обижаешь, я даже на работу пошёл, чтобы деньги заработать на концерт. — Охуеть, — неподдельно удивился ты. — Что ты чувствовал тогда? — На работе? — посмеялся я.       На самом деле мы поняли друг друга без лишних уточнений. Тот концерт в рамках совместного тура с Бригадой С был необычным, потому что проводился в поддержку сексуальных меньшинств, и об этом говорили все и повсеместно. Весёлкин, которого одинаково любили мы оба, призывал отменить 121-ую статью, а Гарик Сукачёв его поддерживал. Аукцыонщики пели «Ябеду», песню о двух мужчинах, услышав которую я, в своё время, не поверил своим ушам, хотя я в принципе не верил ушам и глазам, когда мне в руки попадалось что-то с этой группой и Весёлкиным, висящим на Гаркуше голым и постанывающим. Это, в общем, была моя любимая группа. А Сукачёв пел «Я милого узнаю по походке», которая стала с тех пор негласным гей-гимном в нашей среде, а ещё любимую мной тогда «Оглянись!». — На самом деле я завидовал, — признался я. — Очень сильно завидовал, что не могу так же выйти на сцену и петь песни про то, что я педик. И кричать об этом. Я бы очень хотел. — Но ты ж в итоге сделал это, — посмеялся ты. — Я на том концерте впервые целовался на людях, меня тогда уже из училища выгнали, так что похуй было. Мы прям у сцены стояли и целовались. Нас потом избили в подворотне, но это того стоило. — Я бы не осмелился на твоём месте. — На моём месте. А если со мной? — просил ты тихо и придвинулся ближе, прислонился ко мне плечом, как ты делал в моменты полного доверия и нежности. — Я бы хотел быть тогда с тобой. — Ты должен был, — ты притянул меня за шею и стал целовать в губы, пьяно, напористо и мокро, так, что я тут же почувствовал, как отзывается моё тело, как оно покрывается мурашками и напрягается. Кажется, помирились.       До конца огонь в окрестностях потушили только в середине марта. Я не знал, что было между тобой и Евой, когда я уехал домой в тот самый первый день пожаров, но ещё до конца марта и даже немного в апреле большую часть своей рабочей недели, чего уж говорить про выходные, ты проводил где-то у неё, не отчитывался — в приюте или в клинике, но я точно знал, что ты ей помогаешь. А я считал, что ты и так много сделал, и если ей всё ещё мало, то тут уже ты ничего поделать не можешь и надо прекращать эту всю твою благотворительность, хотя бы касаемо тех, кто не благодарен в ответ. А благотворительность ты обожал ещё с давних времён, так тем более сейчас, узнав, что несколько человек из твоего обширного окружения пострадало от этих всех пожаров, ты выделил им немаленькую сумму на лечение или жильё, кому что было нужно. — Шурик, может, ты откроешь сбор, а не будешь за наш счёт строить дом прабабушке сестры твоей девочки из пекарни? — так я выражал своё недовольство, потому что ты мне Картье до сих пор не купил, а на других деньги тратишь. — Сборы идут, и они для тех, у кого совсем никого нет. А у моих работников есть я, — говорил ты легко, но я всё равно видел, как ты хмуришься. Ты столько всего сделал бесплатно за время пожаров, ты платил людям двойную зарплату, бесплатно раздавал воду, закрывал временно пекарни, я боюсь представить, сколько это убытков. Я привык не думать о том, сколько у нас денег, более того, я правда не представлял этого, потому что ты от меня скрывал, молча выделял мне фиксированную сумму на месяц и давал сверху, если я просил, но теперь мне стало казаться, что моих скромных отчислений не хватит, чтобы заполнить твою бюджетную дыру, и недалёк стал тот час, когда мне снова придётся работать.       На удивление, я быстро понял, когда это произошло. Было легко: во-первых, ты пересел со своих непонятных ароматизированных японских сигарет (которые заново влюбили меня в тебя по возвращению) на Парламент, не самый дешёвый, но очевидно стоящий меньше твоей японской вонючки, моей любимой. Во-вторых, ты вообще перестал появляться дома, говорил мне без конца: много работы, появилась новая работа… Это, конечно, было на тебя похоже, но не в такой же степени. Ещё мы давно не летали в Сидней, не ходили на свидания в рестораны (в основном потому, что у тебя не было времени). И ты стал ещё более закрытым, хотя казалось бы, я спустя столько лет не знал до конца, что ты за человек. Теперь ты говорил мне два-три слова в день, из которых одно это «люблю» и то на английском. И, конечно, у нас перестали появляться новые цветы в вазах каждую неделю. Раньше они стояли у тебя на автозаказе и приходили каждый понедельник. Только Сьюкси по-прежнему питалась своим премиальным кормом, да и мы всё ещё ели то, что готовила нам домработница.       По ночам, чтобы не мешать мне спать, ты уходил с ноутбуком на кухню и работал там, причём делал это всё чаще и чаще, а я понятия не имел, чем ты можешь заниматься. Чем угодно, только не проводить время со мной, очевидно, а мне надоело засыпать в одиночестве и видеть дома только твой призрак, молчаливый и уж совсем нелюдимый. Почти всегда ты был в наушниках. Таким я тебя и застал в два часа ночи: ты сидел за ноутбуком, подпирал щеку рукой и смотрел в экран, не двигался и изредка моргал. Будто спал с открытыми глазами и в наушниках. Я побоялся тебя напугать и включил свет, а ты не дёрнулся, и я подошёл ближе, положил на стол конверт, одним пальцем подвинул его к тебе и отошёл на расстояние. — Вот. Возьми.       Я завел руки за спину, чуть привстал на носочки, опустился обратно. Голову не поднимал и выше стола не смотрел. — Это что? — сняв наушники, недоверчиво спросил ты и чуть повернулся на меня. — Это мои накопления. На машину новую. Инфинити. Забирай, — быстро проговорил я. — Зачем? — тут же встрепенулся ты, выпрямился и сложил руки на груди. Бесишь меня, говорю же, забирай, пока я не передумал! — Не знаю, у нас ты финансами руководишь, — я пожал плечами. — Я просто вижу, что ты не справляешься. Решил помочь. А ещё можем от домработницы отказаться, как от цветов. Как-нибудь проживём, — вдруг сказал я то, что на секунду пришло в голову и о чём я тут же пожалел. — …А есть ты что собираешься? — Не знаю. Ну что-нибудь. Работай поменьше и будет время готовить. Ты всё равно одни салаты жрёшь, а я и на полуфабрикатах могу просидеть. Я же вообще не ем особо. — Я знаю, что ты хочешь подохнуть от голода, но я не позволю, чтобы ты это сделал моими руками. Нет, я ни от кого отказываться не собираюсь, и нет у нас никакого кризиса, не выдумывай… — Шурик, ты сколько дней назад спал? — Два, а что? — Да у тебя руки трясутся и глаза краснющие. Возьми деньги, они тебе щас нужны. Я подработку нашёл, на днях, наистерю и сразу деньги принесу. — Не надо. — Надо, Шурик, всё, а теперь мы идём спать, — я подошёл к столу поближе и властно и уверенно закрыл крышку ноутбука. — Я не закончил! — Ну что ты там не закончил? — Проект, мне нужно его закончить, — ты потянулся к ноутбуку и стал пытаться открыть крышку. — У тебя этих проектов миллион, один можно оставить так, — возразил я и продолжил держать ноутбук закрытым, надавливая на него сверху и второй рукой отбрасывая твои руки прочь. — Его сдавать завтра, мне ещё нужно разработать меню, хватит баловаться, — ворчал ты и не переставал бороться за ноутбук. — Дохуя ещё сделать надо, Лёва, не мешай! — Ты опять что-то открывать собрался?! — я продолжал давить, и вот мы уже подняли его со стола и тянули каждый сам на себя. — Нет, я… не для себя… это заказ… — Который уже?! — Четвёртый! — Шурик… ну хватит работать… ну сколько можно! — я забрал у тебя ноутбук, но простым рывком вполсилы: ты в таком состоянии даже на ногах еле стоял, не то, что держал что-то. — Сколько нужно! — грозно ответил ты и сделал шаг в мою сторону и протянул руку вперёд. — А тебе… нам нужно много. — Мне нужно, чтобы ты был рядом! Со мной, а не со своим ноутбуком! — не успокаивался я. — Так а я где, на другой планете что-ли?! — Я его разобью сейчас! — И сам новый покупать будешь? — Да хоть триста новых! А тебе ни одного не дам! — Ну и разбивай! — Ну и разобью!       Ничего я не разбил. Я сам не заметил, как уже сидел на полу на коленях, прижимал к груди этот ублюдский ноут и рыдал. Нет, конечно, я ни за что не разбил бы его, там же вся твоя работа, и опять это деньги, просто я не знал, как по-другому дать тебе понять, что я чувствую. Злость, ревность, тоска, одиночество, эти все сложные чувства, которые я умел выражать только через слёзы, чувства, которые почему-то всегда шли вместе и не давали никакого шанса. Я ревновал всегда и имел на это полное право, потому что ты — единственное моё занятие, ты вообще единственное, что есть у меня в этой стране, и раз уж я тут, с тобой, то и ты будь со мной тоже! Выбери уже меня, а не работу, не своих молодых мальчиков, не своих блядей, а меня, побудь со мной!       И ты был, эту ночь и следующую, и дальше, целую неделю баловал своим присутствием. Только мы оба знали, что эта щедрость быстро исчерпается и ты снова выберешь работу, а не меня, но пока ты взял деньги, мы гуляли, сидели дома, делали друг другу массаж, пили и целовались, и я хватался за каждую секунду, чтобы её запомнить, и сделанные в эти дни фотографии мне помогали. Мы перебирали их с тобой вдвоём на компьютере, и ты думал даже выложить парочку, настолько они были хороши — обычно же ты не считал нужным делиться с миром своими фотографиями, за тебя это прекрасно делали другие, а соцсети ты использовал только для этой своей общественной деятельности. — Да, давай вот эту, очень красиво, — помогал я выбирать. Ты правда был очень красивым с чашкой кофе на нашем балконе, и я очень гордился этим пойманным кадром. — Ну, убедил, — ты пытался сыграть смущение, будто тебе всё равно и даже немного неприятно это внимание, но, конечно же, ты очень его хотел и уже предвкушал, сколько человек посмотрят на твоё расслабленное лицо в закатном свете и удивятся, что ты можешь таким быть. А ещё через пару дней ты выложишь грубые фотографии в коже и снова исчезнешь из интернета на полгода, пока не случится какая-нибудь беда и тебе снова не придётся открывать сборы. — А ты? Небось давно уже всю плёнку загрузил, дай посмотрю…       Я отошёл на шаг от компьютера и стал придумывать оправдание. — А где? Почему у тебя страничка пустая? — ты тут же взволнованно обернулся. Странно, мне казалось, тебе нет дела до того, что я там публикую. — Удалил всё, — я пожал плечами, а вот во рту уже чувствовал кровь из прокушенной губы. — Сам? Зачем? — Так я уродливый. Не хочу это всё видеть.       Я сел на кровать, закинул ногу на ногу и сцепил ладони в замок. Ты отвернулся обратно к компьютеру, и я видел, что ты проверяешь вообще все мои аккаунты. — Я везде всё удалил, ага. — Ты точно сам? Тебя не взламывали? — Нет. — Кто-то заставил? — Да нет же! Просто хочу чуть меньше появляться в интернете. Устал… Не нравлюсь себе.       Ага, значит, ты не видел те бурные обсуждения моего срача с мужиками в комментариях, слава богу, я вовремя всё удалил, хотя несколько изданий всё-таки успели сделать скриншот и распространить мои пьяные изящные оскорбления. Ну ничего, где-то же должно остаться это золото, на трезвую голову я бы никогда такое не придумал. А та гнида под никнеймом XXXLman65 так и не слила в сеть мои ему сообщения, да он даже не ответил ничего, наверное, заблокировал, и в какой-то степени мне обидно. Что бы ты сделал, если бы в газетах напечатали моё фото в слезах с сообщением, где я умоляю приехать ко мне и трахнуть? Жаль, не напечатали, и я никогда не узнаю. Так что живём спокойно дальше.       В августе у Маны был день рождения. Мы давно не выезжали ни на какие праздники и вечера, так что это была неплохая возможность принарядиться. У тебя снова отросли волосы, и ты заплёл их, как раньше, обновил чёрный маникюр, подвёл глаза, в общем, всё как раньше, когда таких выходов у тебя было по десять на неделе. Я не стал отставать и оделся примерно так же, только в разы хуже, потому что в красивую одежду больше не влезал, а от отражения в зеркале становилось тошно. Жалко тебя, ведь тебе приходится смотреть на это каждый день. Наверное, ты поэтому всё время проводишь на работе. Могу понять…       В Австралии по закону детей обязательно отправить в школу до шести лет, поэтому многие начинают учиться совсем маленькими. Мана пошёл в школу в четыре и сейчас учился уже во втором классе. На шестилетие ты подарил ему сухую пастель; в прошлые разы ты привозил акварель, фломастеры, карандаши, альбомы и блокноты. На каждый праздник. И ты знал, что Мана ими не сильно пользовался, где-то на третий такой твой подарок нам об этом сказала Катерина. Ты не хотел этого знать и продолжал дарить ему всё подряд, что хоть немного подходит для рисования. Так шестилетний Мана держал в руках пастель, рассматривал упаковку, крутил в руках, читал. — Спасибо, — он поднял на тебя испуганные глаза. По нему было видно, что он совсем не рад подарку, но уже с детства привитые манеры не позволяли ему сказать. И он правда тебя боялся, больше всех нас: он-то не понимал, почему ты хочешь, чтобы он рисовал. — Так ты совсем не любишь рисовать? — расстроенно спросил ты, присаживаясь перед ним на корточки.       Мана неуверенно и смущённо помотал головой. Ты улыбнулся. — А что ты любишь? — ты протянул ему ладони, и он положил на них свои. — Музыку, — тут же признался он и будто бы перестал видеть в тебе безумца. Да, Шурик, давно пора была спросить, что ему нравится. — У меня есть пианино…       На втором этаже, в холле, стояло белое пианино, резное и с изящными золотыми узорами. Иногда мы с тобой играли на нём в четыре руки или просто, по очереди, дурачась или серьёзно. До Маны музыкантом в их семье был разве что дедушка, и пианино принадлежало ему. — Вот как, — неопределенно ответил ты. — Я тоже люблю музыку. И Лёва любит. Он музыкант.       Ты кивнул в мою сторону, и Мана с воодушевлением на меня посмотрел. Я неловко улыбнулся и отвёл руки за спину. — Музыкант?       Он подбежал ко мне, оставив тебя позади. — Я тоже хочу быть музыкантом! Я хожу в музыкальную школу!       Мана навалился на меня всем своим детским тоненьким телом и стал трясти за руки. Манер, которых он придерживался, говоря с тобой, как будто и не было никогда. — А ты расскажешь мне, каково быть музыкантом? Расскажешь? — Да уж, — усмехнулся ты. — Он-то с радостью расскажет. Да, Лёвчик, тебе же есть что рассказать?       Ко мне ты обратился на русском и с издёвкой. — Нет, мне нечего рассказать, я всё забыл, — отвечал я тебе на русском так же грубо. — Я давно забыл всё, что было в России! А если ты помнишь, может тогда ты расскажешь? — Я музыкантом не был никогда, — ровно, но всё равно устрашающе ты ответил, поднимаясь. — Ну, я же не про тебя! Про меня расскажи! Ты наизусть знаешь. — Лёва, хватит! Давай не ругаться при ребёнке. — Ребёнок не наш и уже давно нас не слушает.       Теперь ты посмотрел вниз и обнаружил, что Мана давно покинул нашу компанию поехавших на голову и показывал сёстрам, что ты им подарил, а ещё рассказывал, что друг дяди, то есть твой друг, то есть я, обещал научить быть музыкантом. Девочки на этих словах синхронно грозно посмотрели на меня, и Катерина провела большим пальцем у шеи, угрожая. Я пожал плечами. Вы все так реагируете, будто я только бухал и кололся! А я, вообще-то, музыку тоже записывал и концерты играл, об этом могу рассказать. Только вам это не важно. А Мане вот интересно! Значит будет мне настоящим другом ребёнок. Не привыкать.       Я вернул внимание Маны себе, чтобы тоже подарить подарок. Не представляя, какие интересы могут быть у маленького человека, которому все дороги открыты, который уже два класса отучился (я в его возрасте только пошел в школу), который после школы пропадает на каких-то занятиях, который с самого начала готовится к взрослости, я решил подарить ему мечту каждого ребёнка: портативную игровую приставку. И коробку картриджей с играми в комплекте. Моему подарку он радовался в разы больше, чем твоему и, кажется, полюбил меня намного больше, хотя раньше относился к нам одинаково нейтрально-недоверчиво, а мы достаточно проводили времени вместе. Поэтому ты, конечно, знал, что Мана увлекается музыкой. Мы часто забирали его из школы и катали на машине по Мельбурну, выезжали в пригород, и ты ставил самую разную музыку. Вы обсуждали каждую песню, жанр, музыканта, пока я молча вёл машину. Ещё он любил японский, довольно распространенный язык в австралийских школах, как ты мне объяснил.       Каждый раз, проезжая мимо кладбища, я видел, как у тебя подрагивают губы и ты еле-еле держишься, чтобы не сказать. От Маны не скрывали, что у него был брат, да и если бы хотели, не смогли бы: слишком много семейных фотографий и его картин висело во всём доме. Они не хотели прятать его, наоборот, они всегда говорили Мане о том, какой классный у него был старший брат, и он им гордился, всем вокруг говорил, что гордится. Просто не говорили, как он умер. Не говорили, кто и за что убил. Не объясняли подробно, откуда ты и, уж тем более, я в кругу семьи. Просто: друзья. Близкие друзья семьи. Были лучшими друзьями с Неа. Наверное, семилетнему или сколько ему там ребёнку и не нужны подробности? Однако я чувствовал несправедливость. Ты никогда не говорил: «Смотри, мы проезжаем кладбище», хоть Мана и бывал там. Ты никогда не говорил: «Смотри, этот рисунок мне набил твой брат», хоть на пляже он и видел эту небольшую татуировку. У тебя был заклеен рот твоими же руками. Ты знал, что, начав говорить, ты не остановишься, и даже не потому, что сам жаждал поделиться с ним, а потому, что Мана тоже понимал: ты расскажешь, ты будешь первым, кто скажет ему правду, потому что ты не родитель, ты не его родственник, ты не обязан соблюдать эту границу, ты именно тот, кто должен рассказать. От тебя слышать не страшно. Ты говорил мне, что ещё слишком рано, но, будь я на твоём месте, я бы проболтался тут же. Ты держался, потому что очень любил его. Конечно, ты бы не стал говорить ему прямо, я уверен, но ты всё равно боялся. Боялся сказать: «Смотри, эти шрамы я нанёс себе, когда пытался пережить его смерть». Боялся сказать: «Смотри, эту серёжку я переплавил из обручального кольца. Второе лежит в земле». Боялся сказать: «Его убили из-за меня».       Тебе часто снился один и тот же кошмар, в котором по очереди, всегда в одном и том же порядке, Марианна, Катерина и Ева повторяли: «Ты отнял у нас члена семьи». Конечно, ты знал, что никогда они так не скажут, но сон продолжал сниться. А иногда они вообще говорили на японском, и ты понимал прекрасно, что это тот же самый укор, хоть и не знал этого языка. Первые разы этот сон выбивал из колеи надолго. Ты и так не спал тогда, мучимый бессонницей, а когда наконец уговаривал свой организм провалиться в сон хоть немного и закрывал глаза, открывал их почти тут же. Рассказал ты мне об этом кошмаре совсем недавно, и я не мог поверить, что уже столько лет ты живёшь с этим и ничего не можешь поделать. Я даже не мог подумать, что кому-то несколько лет подряд может сниться один и тот же сон: у меня у самого было такое, но всего лишь пару раз, в ранней юности, в моменты самых сильных потрясений. Но чтобы семь лет подряд! Мне было до безумия тебя жалко, я обижался на несправедливость, а ты махал рукой и говорил н переживать.       Хоть Мана и не полюбил рисование, он им занимался, потому что стыдно было не пользоваться твоими подарками. Теперь мы с тобой приезжали к ним каждое воскресенье, и пока ты проводил время с Катериной и Евой, я рисовал вместе с Маной. В чём-то я ему помогал, но никогда не учил. Мы рисовали каждый свой рисунок, показывали друг другу, объясняли, почему решили нарисовать именно это. Мана, как подобает здоровому ребёнку его возраста, изображал животных, пейзажи, персонажей мультфильмов и игр с приставки, и я спокойно выдыхал: рисунки каждый раз разные, не пугающие, персонажи вполне определённые, значит можно не переживать. И я не переживал, рисовал себе свои комиксы. Ещё с детства, вдохновившись рисунками Цоя и других художников-авангардистов, я придумал свой, нелепый стиль рисования человечков, с тех пор так и рисовал. Только если у Цоя человечки были резкие, прямоугольные, похожие на человечков из игровых автоматов, то мои были мягкие, круглые, широкие, в общем, похожие на меня. Да, чаще всего я рисовал с ними комиксы, коротенькие, из нескольких кадров, совсем бессмысленные. Иногда в этом же нелепом образе рисовал себя, тебя, Ману и всех-всех, а совсем изредка зарисовывал что-то с натуры, твой портрет, например, если ты сидел вместе с нами.       Нарисовавшись, шли играть: я всегда брал с собой гитару, а Мана ждал и не мог дождаться, пока я посажу его за пианино. Вот тогда-то, за клавишами, у него загорались глаза, и, несмотря на то, что одну песню мы играли часами, до тех пор, пока у него наконец не получится, он был в восторге каждый раз и умолял продолжать, даже когда у меня набухали мозоли, а у него затекали маленькие пальчики (а по ним было видно, что вырастут идеальными для пианино!) от того, что он слишком усердно брал октаву. Когда ты присоединялся к нам, зачастую ты брал гитару, а я просто пел или брал бубенцы, но бывало и такое, что пел ты. В основном играли то, что любили вы с Маной, иногда даже что-то из русской музыки. Мане хотелось выучить все песни мира, а ты знакомил его с ними. Такие вечера мне нравились, хоть они и были короткими.       В один из них я вдруг понял, что рисовать мне понравилось больше, чем играть Blur на гитаре с тобой и ребёнком. Уже в машине, ожидая, пока ты снаружи наговоришься по телефону, я рассматривал новые рисунки, которые почему-то решил забрать, хотя обычно всегда оставлял их Мане, и не понимал, почему они так сильно мне нравятся. Чем дольше я их разглядывал, тем больше мне хотелось рисовать ещё и ещё. — Шурик, а если я, например, захочу стать художником, — тут же я спросил тебя, едва ты открыл дверь. — Так ты и так художник, — перебил ты и поспешил сесть в машину. — Нет, по-настоящему, если я захочу, например, создать свой комикс, ты ведь найдешь, где его напечатать и продать? Да ведь?       Ты удивлённо взглянул на меня и даже чуть приостановил свою спешку, осмотрел, заметил рисунок в руках и, кажется, подумал, что меня просто мотает из стороны в сторону, продолжил пристёгиваться. — Конечно, ты же сам знаешь. Поехали домой, ладно? Я так затрахался за день…       Ну ничего, не понял сейчас, поймёшь потом, когда будешь упрашивать хоть одно издательство взять мой комикс, когда я буду плакать и умолять напечатать любой ценой, буду угрожать своим здоровьем и твоим тоже. А желание этот комикс создать захватило меня с головой, и я начал с того, что перечитал все комиксы у нас дома. Их оказалось немало, и я даже удивился: я замечал твою любовь к мультикам, но никогда не видел, чтобы ты читал что-то кроме электронной почты, распечатанных документов и какой-нибудь старющей неизвестной книги японского писателя. Запоем я прочитал несколько комиксов Гранта Морриссона, благодаря нему же полистал отвергнутые мной в детстве супергеройские комиксы DC, его же «Роковой патруль». Были у тебя и незнакомые мне до этого комиксы. Больше всего мне понравился «Округ Блум», я почувствовал, что мне близка эта политическо-социальная сатира, показанная через детей и антропоморфных животных, так что я захотел создавать что-то в таком же карикатурном направлении и навсегда открестился от супергероев и полноразмерных сюжетов.       Мне не просто понравился «Округ Блум», я стал на самом деле одержим им, я скупал все лоты на eBay, купил отдельный стеллаж исключительно для комиксов с держателями для каждого, с их помощью учился компоновать кадры и излагать сюжет за три фрейма и на основе этих сюжетов придумывал свои. Некоторые мне так нравились, что я перерисовал их, развесил на стенах и не мог переставать ими любоваться. Больше всего я полюбил тот, где пингвин Опус сидит напротив телевизора, его с ног до головы засыпают новостями о войне, голоде, насилии и прочей хуйне, а он выключает телек и уходит на поляну нюхать одуванчики.       Теперь ты ещё реже мог вытащить меня из дома, а если это и случалось, то каждый раз заканчивалось походом в книжный или в художественный, где я набирал полные корзины альбомов, карандашей, фломастеров и красок. Мой любимый магазин материалов находился всего в двух поворотах от нашего дома. Сам по себе он был небольшим, поскольку располагался в шумной и изрисованной подворотне на Дегрейвс-стрит, но всегда оставался ухоженным и чистым, а ещё там продавали дорогие бренды почти без наценки и у нас была скидка. Здесь ты покупал подарки: раньше для Маны, теперь — для меня, только я вот своему подарку на этот день рождения был очень даже рад и пользовался всеми карандашами, ластиками, ручками, маркерами, фломастерами, красками и кисточками, потому что правда хотел быть художником, и ты радовался тоже.       Когда мы приезжали в пекарню посидеть и сделать твою работу, я больше не скучал, не находя себе места, а тоже был занят и зарисовывал всё, что меня окружало. Из-за того, что именно эта пекарня была первой и по сути стала культовой за эти годы (с ума сойти, больше десяти лет!), люди в ней были всегда и толпами, этим же меня постоянно раздражали: вечно какой-то балаган, громкая музыка и мало места. Теперь, когда я стал рисовать, я придумал применение этой толпе и делал с неё зарисовки: людей в очереди и по отдельности, за столиками и стоящими у бара, а самые смешные и запоминающиеся диалоги превращал в те же самые комиксы. Я был так увлечён этим рисованием, что даже не замечал, когда ты отходил от стола говорить с кем-то или по телефону. Только курить выходили вместе, и за время покура я показывал, сколько всего успел нарисовать, а ты хвалил, и я обещал продолжать. Так медленно проходила весна.       Ближе к лету у тебя появился ещё один злоебучий проект, которому ты уделял всё своё время. Именно над ним ты работал, когда Соня подошла к нашему столику и принесла две чашки кофе. — Спасибо, дорогая, — ты поблагодарил, не отвлекаясь от экрана ноутбука.       Соня прислонилась бедром к столу и оперлась на него ладонью, всё смотря на тебя. Я поймал момент и стал зарисовывать её руку. — Что делаешь? — спросила она, конечно же, тебя. — Я решил открыть небольшую кофейню у пляжа, так, на туристический сезон, как рекламную акцию, — ты тут же оторвался от ноутубка и стал воодушевлённо ей рассказывать. — Это коллаборация с сёрфинг-клубом будет. Я туда другую мебель купил, не такую, как везде. Показать, какие стульчики?       Не дожидаясь ответа, ты повернул ноутбук к ней. Мне ты эти стульчики не показывал. Плетёные, с синими подушками и спинкой. — С шипами? Я б не удивилась, — налегке сказала Соня и только потом пригляделась к экрану. — Соня-Соня, как ты могла так плохо обо мне подумать? — Так не на сидении же!       Мы втроём рассмеялись, ты повернул ноутбук обратно к себе. — А вы всё рисуете, Лёва? — повернулась она ко мне. Всё ещё не изменяла в своей привычке обращаться ко мне на «вы». — Ага, — я ответил равнодушно, потом подумал несколько секунд и почему-то поменял свой тон, положил карандаш и посмотрел на неё. — Хочешь, покажу? Я тебя рисовал.       Соня взяла в руки мой блокнот для зарисовок и стала листать до тех страниц, которые уже видела. Я и правда несколько раз за сегодня нарисовал её, в своём стиле и в реалистичном, уж очень мне нравилась её внешность, её длинные окрашенные в блонд волосы, торчащие из-под них, как у тебя, уши, широкая челюсть, строгие брови и тёмные глаза. Она была похожа на тебя, только с широкими губами. Соня долго рассматривала свой портрет, и я вдруг предложил ей вырвать эту страницу и забрать портрет себе. — Нет, Лёва, вы что, я не хочу, чтобы вы портили свой блокнот. — Хуйня. Тебе же нравится. Забирай. — Шура, а ты видел?       Она подошла с моим блокнотом к тебе и стала показывать, но тут же в пекарню зашла толпа, будто бы только что вывалившаяся из туристического автобуса, и Соне пришлось возвращаться за бар. Я достал из сумки канцелярский нож и по линейке отрезал страницу с её портретом, взял в руки, опять долго смотрел… Не понимал, то ли мне нравится, как я рисую, то ли мне нравится видеть твои черты в ней. Я посмотрел на тебя и на портрет, подтвердил, что правда очень похожи и отложил этот лист на столе, чтобы взять карандаш и нарисовать тебя, твоё сложное, напряжённое работой лицо. И всё-таки я не встречал никого красивее тебя.       С рисованием тебя я промучился дольше, хотя видел тебя каждый день и вообще-то наизусть знал твоё лицо. Однако я оказался доволен тем, как ты нарисовался, хоть и не стал показывать тебе, вместо этого встал со стола, чтобы размяться и принести Соне её портрет. Ты зачем-то пошёл со мной, наверное, дать задание или попросить ещё кофе. — Соня, а ты читаешь комиксы? — спросил я вдруг, передавая ей рисунок через бар. — Почитываю, только не комиксы, а мангу, — тут же ответила она с как всегда спокойным, скорее даже равнодушным лицом, но по голосу я слышал, что эта тема ей интереснее твоих стульев. — Это японский вариант, — пояснила она. — Ого, я не думал, что ты читаешь порнуху.       Соня повернулась на меня, чуть приоткрыла рот и ничего не сказала, только вздохнула и закатила глаза, а ты резко прислонил телефон к уху и ушёл с кем-то говорить. — А чего? Мне Шурик сказал, что в Японии одну порнуху рисуют. Даже показывал в магазине.       Ты пытался уйти говорить по телефону из пекарни на улицу, но Соня успела тебя окликнуть: — А ты говоришь, как я могла так подумать, — усмехнулась она тебе и снова посмотрела на меня. — Конечно, манга это не только порнуха, я бы показала, но таким как вы это не интересно.       Я нахмурился. В смысле, таким как я? Если она пытается меня задеть, то у неё получается. — Вообще-то, я сейчас интересуюсь всеми комиксами, — стал оправдываться, всё так же хмурясь и даже сложив руки на груди. — Но эту твою мангу я всегда обходил стороной. В чём суть-то? — Ну вот, смотрите, я сейчас читаю, — она принесла с бара небольшого формата, но весьма толстый томик и протянула мне. — «Пожиратель душ» называется. Такой… комедийный боевик про студентов, которые борются с монстрами. Классика… Только в неправильно листаете, надо с последней страницы и справа налево. — А, справа налево я в Израиле научился читать.       Я стал рассматривать томик. На обложке были изображены две девушки-блондинки в длинных костюмах горничных, с чепчиками и бантиками на туфлях, а перед ними стоял мальчишка со странным черно-белым окрашиванием, в тёмном пальто с воротником и черепом на шее. Я поставил под сомнение Сонино утверждение, что это не порно. Открыл где-то двадцатую (у них не было нумерации) страницу и обнаружил на ней девочку в школьной форме, сражающуюся с какой-то тенью. Пролистал дальше — не понял, что произошло, увидел какие-то воспоминания, у всех резко заболела голова, а кого-то потом поглотили пауки. В целом было похоже на типичный летний день в Австралии, при том, что те девчонки-блондинки на обложке — это вы с Соней. Отталкивает, конечно, но ознакомиться нужно. — Я посижу, почитаю, ладно? — Неуверенно спросил я. Вот бы она отказала. — Ага, только верните сегодня же, а то что я в трамвае делать буду?       Я сел за наш столик и продолжил читать. В следующей главе показывали того самого мальчишку со странным окрашиванием, ещё одного персонажа с белыми волосами, какие-то непонятные мне и не связанные между собой фреймы и очень красивую сцену, где из открытого рояля начинается паутина по всему кадру, герой садится за него и начинает играть, каким-то образом подчиняет себе… я так и не понял… душу? Силу врага? И снова флешбеки, опять эта школьница, женщина-паук, а, вот, к чему паутина… Нихуя не понятно. Я решил, что, раз уж мне не понятен сюжет, стоит попробовать изучить этого «Пожирателя душ» с технической стороны, попытался зацепиться за стиль рисовки, заливку, за деление на фреймы и композицию, но всё равно не отметил ничего выдающегося, кроме, пожалуй, пары кадров с необычной штриховкой и очень правильной светотенью. В остальном комикс показался мне скучным и даже раздражающим из-за того, что я его не понимал. И что, что я с нуля читаю пятнадцатый том!       Я захлопнул комикс и с силой положил его на стол. В пекарню зашел Мэттью, и ты тут же поднялся, чтобы поздороваться и обнять. Я помахал ему рукой. Вот, кому ты звонил (кажется, на самом деле звонил). Ещё один объект, который будет перенимать твоё внимание. Его тоже, что-ли, нарисовать, тогда ты подумаешь, что я его не ненавижу. А что… у него интересная внешность, почти карикатурная, но всё же гармоничная: маленькие глаза, маленький, но широкий нос, узкий рот, но широкие губы, ещё юные, двадцатилетние щёки, короткие тёмные кудри, торчащие, но маленькие уши, в общем, он был весь какой-то нелепый, но не отталкивающий и даже приятный.       Вы перекинулись парой слов, узнали, как дела друг у друга, и ты перешёл к тому, что на самом деле хотел с ним обсудить и ради чего его ждал: у тебя так оживился взгляд, когда ты перешёл к делу с ним, что мне вновь стало не по себе. Я крутил в руках карандаш и так давил на него, что тот едва не проломился по середине. — Ну-ка, Мэтт, приготовь нам воронку на новом зерне, хочу Лёву удивить, — ты смотрел на него хитро и даже горделиво, пока он шёл к бару. — Я ж всё равно ничего не почувствую, — я нахмурился. — Да ладно тебе.       Ты положил руки на стол и чуть наклонился в мою сторону, и я удивился, что ты не вернулся к ноутбуку и не сел работать. Потом ты ещё и потянулся ко мне, забрал карандаш из рук, положил на стол, а свободные теперь ладони накрыл своими. Ты нечасто баловал меня этим жестом, тем более в середине дня, когда вокруг столько людей. Твои руки были тёплыми, а маникюр идеальным, новым, глубоко чёрным, наверное, как и твои глаза в этот момент, но я в них не смотрел, потому что, вообще-то, смущался, улыбался своей дебильной улыбкой. Ладно, Мэттью ты так никогда не держал. Мы просидели, не двигаясь, пока он не принёс нам кофейный сервер с двумя чашками. Из сервера ты налил сначала мне, потом себе, но пить не стал, а ждал, пока сделаю глоток я — настолько ты был уверен в своём зерне и в работе Мэттью. Глоток я сделал. По твоему взгляду было видно, что ты требуешь от меня каких-то комментариев, описания, но я особо ничего не мог выделить и сказал, что просто вкусно. — Ни за что не угадаешь, что за регион! — не унимался ты. Даже Мэттью уже ушёл разговаривать с Соней. — Ну давай, говори, — я закатил глаза и даже чуть повысил голос, ты раздражал меня этими угадайками, ну не разбираюсь я! — Конго, — гордо заявил ты. — А, так я там жил в детстве, — бросил я, пожав плечами. — Мне поэтому такое второе имя дали. — Ага, — ты усмехнулся, как всегда усмехаешься на мои выдуманные рассказы, и я оскорбился. — Серьезно. Я не шучу. У меня даже фотографии есть. Я что, никогда не рассказывал? Почему меня так называть стали? — У тебя в паспорте Минск стоит. — Так я там родился, — я стал злиться, что ты мне не веришь. Когда я тебе врал в последний раз! — А в Африку мы с родителями просто переехали ненадолго. По папиной работе. — Ну ладно, если ты знаешь, что это Африка, наверное, не врёшь. — Да не вру я! Пиздец. Не может быть, чтобы я не рассказывал! Ты просто забыл, потому что тебе вообще всё равно. Тебе только вот, работа твоя интересна.       Я влил в себя остатки кофе из чашки и встал из-за стола, прихватил с собой Сонину книгу и ушёл к ней. Она раскладывала пакетики с сахаром в подставку и не была занята. — Не, Сонь, спасибо, но комиксы про пубертатных школьников и магию не совсем моё, — я тут же положил эту её мангу перед ней и чуть прилёг на бар, опершись на локти и скрестив ноги. — Да? А я думала, этот жанр создан для вас, — она пожала плечами и продолжила работать. — Мне ещё рисовка не нравится. Нихуя не понятно.       Она ничего не ответила, взяла мангу в руки и переложила в ту сторону бара, где ребята отдыхали. Когда вернулась, спросила с долей заинтересованности, будто правда хотела помочь: — Ладно, а вы читали роман «Королевская битва»? По нему тоже манга есть.       Я задумался, нахмурил брови и погладил шею. Тяжело было вспоминать. — У нас дома есть эта книга, но я не читал. — Хотите, принесу вам? Там про то, как правительство устроило игру на выживание среди школьников. Вот там-то порнуха есть и очень детальная расчленёнка. — Да бля… — я ещё больше нахмурился. — Не… — Ну тогда «Стальной алхимик»! — она уже начала злиться в своей привычной манере, точно так же, как в общении с людьми на кассе или с тобой. — Два брата пытались воскресить мать с помощью алхимии, в итоге один потерял тело, второй конечности… — Может, у тебя есть что-то про несчастную любовь? — я криво улыбнулся и спросил тихо.       Она посмотрела на меня, замерла на секунду, а потом заговорила раздражительно и бегло: — Про любовь? Просто про любовь? Не знаю… Я такое не читаю. Не знаю, ну, блять, ну «Евангелион» тогда! — Ладно, ладно, ты сама начала мне советовать, я даже не просил! — с закатанными глазами я поднялся с бара и ушёл от неё. Вы вообще можете общаться со мной нормально? Ты мне не веришь, она орёт, хотя сама же и придумала мне что-то предлагать, а виноват я!       Так я стоял посреди пекарни, потому что у бара с Соней оставаться не хотел, и к тебе, увлечённому работой, идти тоже не хотел. Пошёл курить. Думал, буду один, а там оказался Мэттью. Я громко и раздражённо вздохнул, но всё равно подошёл к нему и молча закурил. Стал рассматривать его. Вытянутый и очень худой, даже тощий, в конверсах, белой рубашке и голубых джинсах. Я посмотрел на своё отражение в окне. Огромные ляжки, стянутые узкими, почему-то тоже голубыми, джинсами, футболка с логотипом какой-то из твоих любимых групп, ветровка, чтобы прикрыть это недоразумение. Уебанское сальное каре и щёки. Какой же я уродливый, и как можно поверить, что всего несколько лет назад я весил на двадцать килограмм меньше и был на всех обложках? Моя бывшая карьера кажется такой далёкой и нереальной… — Ты не любишь кофе, да? — вдруг спросил Мэттью и вывел меня из размышлений. Собственное отражение перестало быть чётким. Я повернулся к мальчишке. Пока я смотрел на себя, половина сигареты истлела. Придётся скурить две сразу. — Люблю. Но я не фанатею, как вы. Я могу отличить плохой от хорошего, но все эти нюансы вкуса меня не волнуют. — Тебе, должно быть, сложно это всё терпеть, — сказал он неуверенно и тут же затянулся. — Нет. У Шурика страсть к кофе и к музыке. Это всё его радует, он наконец-то счастлив, а мне это главное. Чтобы он был счастлив, — закончил я. Это так тупо с моей стороны, если подумать: сам же и довёл тебя до депрессии, а теперь вдруг стало важно твоё счастье! Тогда-то было не важно и никакие твои страсти не волновали. — А знаешь, хорошо, что ты появился. Только не зазнавайся.       Вторая сигарета уже не лезла, так что я пальцами раскрошил остаток табака в первой, чуть обжигаясь о не смахнутый пепел, и ушёл обратно в пекарню. — А знаешь, Шурик, вообще-то правда необычный вкус у Конго. Мне понравилось.       Хотя бы раз в год мы с тобой выбирались в горы покататься на лыжах или на сноуборде, хоть ни я, ни ты этого особо не любили, это было традицией. Я помню, когда в первый раз ты отвёз меня в горы: это был сюрприз, которым ты пытался спасти наши отношения в июне–июле девяносто седьмого: тогда ты отвёз меня в гору, причём ничего не говорил, только я не понимал и бесился, зачем мне нужна тёплая куртка, если в Мельбурне тогда было +10 °. Да, я хорошо помню тот восторг, потому что не думал, что в Австралии есть снег и за столько лет жизни в жарких странах даже забыл, как он выглядит. Правда на наши отношения тогда это не повлияло, потому что я только и делал, что на этих лыжах падал, очень сильно ушибся, вывихнул плечо, наругался на тебя и домой мы уже ехали молча тем же вечером, хотя ты запланировал ночёвку на курорте. Это я тоже хорошо помню… ты, наверное, тоже, хотя ни разу не припомнил. Так или иначе, иногда тоска по снегу и нормальной зиме одолевала нас обоих и накрывала с такой силой, что была сильнее твоих детских воспоминаний. Поэтому отмечать Рождество мы полетели в Канаду.       С последних катаний на лыжах я разлюбил свою зимнюю одежду, она казалась мне уродливой и маленькой, к тому же в Монреале погода обещала быть куда холоднее, чем в Австралийских горах. Я думал, как получше поставить тебя перед фактом, что мне нужна новая куртка, новые тёплые штаны и вообще комплекта три зимней одежды, чтобы вынести эту зиму в Канаде, но оказалось, что мы и так планировали пойти по магазинам. Ты планировал. Именно потому, что ты планировал, купить тебе куртку не составило нам никакого труда: она была заказана тобой из Америки, от твоего любимого бренда Tripp NYC. Нет, ты их не просто любил, ты был одержим ими, их альтернативные, готические и панковские шмотки ты скупал, как только они попадали на наш континент, ты искал их в комиссионках и просил присылать знакомых из Америки. Кроме классических, почти все твои штаны и юбки были от них, у тебя было несколько их кожанок, пара лёгких осенних пальто, плащей и пиджаков. Теперь в твоей коллекции была и зимняя куртка. Даже не куртка, а то ли шуба, то ли пальто, кожаное, но с меховым воротником и манжетами, с фиолетовой подкладкой и такими же прямыми вставками спереди. Мех был искусственный, и как ты об этом мне сказал, так и начал объяснять, что все уже давно отказываются от натуральных шуб, чтобы не носить шкуры животных, и хотя мечтой всей твоей жизни было купить роскошную, огромную и наимягчайшую шубу из меха какой-нибудь лисицы, ты выбрал уменьшать свой экологический след. В ответ на вопрос, что такое экологический след, я получил полуторачасовую лекцию на тему экологического долга, потребления и всего такого. Я догадывался, где ты этого всего понабрался, но правда не понимал, как отказ от одной меховой шубы может на что-то повлиять, если самая маленькая твоя пекарня, работающая 5/2 до 16:00 потребляет ресурсов больше, чем один я. А вообще, мне было всё равно, что ты говоришь, мне просто нравилось тебя слушать. Твои рассказы скрашивали шоппинг, а он нуждался в этом, потому что теперь мы искали одежду для меня.       Где-то на третий час поисков подходящей мне зимней куртки мы зашли уже в каждый магазин в небоскрёбе, который вообще может продавать зимние куртки в начале лета, в половине из них кое-как выбрали хотя бы один вариант, который понравился мне внешне, и только в трёх выбранные мной куртки хоть как-то сидели. «Как-то» меня не устраивало, потому что зимняя куртка должна была скрывать мои огромные размеры и давать мне хоть какую-то надежду на то, что я красивый, но пока что все эти пуховики только и указывали на то, какой я огромный и бесформенный. Ты уже минут сорок разговаривал по телефону и одной рукой только помогал выбирать и носить одежду. По той же причине ты никак не комментировал, идёт мне или нет, и я уже совсем не знал, что делать, что мне нравится или не нравится, я просто стоял в примерочной, смотрел на себя в зеркало и мечтал в этой же примерочной и повеситься. — Ты договорил? — спросил я, едва ты отвёл телефон от уха. — Может теперь посмотришь на меня? О чём вообще так долго можно говорить? — А, да договаривался, вот, теперь с нами ещё Мэтт поедет, — оповестил ты с лёгкостью, всё ещё глядя в телефон. — В смысле?! — я выронил из рук пуховик. Появилась ещё одна причина повеситься. — Не переживай, он отдельно, для него это рабочая поездка, — ты наконец-то посмотрел на меня, покачал головой и поднял упавшую куртку. — Ладно. Хорошо. Пускай едет, — я заговорил громко и резко, с поднятыми бровями и в тупом голубом пуховике. — Только имей ввиду, я буду считать каждую минуту, которую ты проведешь с ним и со мной, и не дай бог хотя бы на секунду с ним ты будешь дольше!       Ты пожал плечами, ответил спокойно «Ладно», забрал всё, что мне не подошло и ушёл в ряды, оставил меня в примерочной. Я задёрнул шторку и посмотрел на себя в зеркало. Уебанский пуховик, нет, он сам по себе не уебанский, а, вообще-то, очень дорогой и стильный, но на мне не сидел совсем, потому и был уебанским, потому что я сам был уебанским. Я стал хныкать и быстро, копошась, снимать его с себя. И так весь день! Я думал, что хотя бы красивая одежда сможет спасти мой внешний вид, отвлечь внимание от того, какой я толстый, но из-за того, что я такой толстый, вся красивая одежда тут же превращается в ебучий, обтягивающий меня мешок! Либо в прямой мешок! Мне ничего не поможет, мне больше никогда не суждено быть красивым… Ну и езжайте, значит, вдвоём в свою Канаду, а я не поеду, я слишком уродливый, меня в страну не пустят!       Стало жарко: я давно упал на колени и сидел так, всё ещё в пуховике, потому что не смог выбраться из него, не смог расстегнуть все сорок застёжек и разрыдался, и так я рыдал, закрывая ладонью глаза, чтобы не дай бог лишний раз не посмотреть на себя в зеркало, и рот, чтобы не заорать, не завизжать, как я люблю. Тут же передумал, опустил руки и подполз к зеркалу на четвереньках, стал рассматривать своё жалкое, раскрасневшееся, опухшее лицо. Ну вот, залил слезами пуховик… — Лёвчик, ну ты чё там? — вместе с вопросом ты распахнул шторку примерочной, я тут же обернулся на тебя и всё-таки завизжал. — Да ты даже не голый! А ты чё на полу делаешь? Плачешь? — Я не поеду в Канаду, — я поднял на тебя виноватые глаза и решил поделиться своими планами. Плакать расхотелось. — Чё это? Поднимайся, — ты протянул мне руку, поднял меня на ноги и стал снимать этот злоебучий пуховик, пальцами растирая слезы на нем. — Мне не идёт ни одна куртка. Меня и так вся Австралия знает, какое я чмо, я не хочу, чтобы и Канада узнала! — Из-за куртки? — Тебе легко говорить! Ты красивый. А я нет. И я хотел курткой это исправить, а получилось только хуже, — я сложил руки на груди и смотрел, как ты собираешь все наши вещи, которые я раскидал в примерочной. Запарился в этом пуховике. — Нет, Лёва, ты поедешь, хоть голый, — и ты их собирал, потому что среди них были и твои пакеты — один. — Давай! Меня закидают камнями, и я умру в сугробе. Окоченею. — Почему ты просто не сказал, что тебе не нравится? — наконец спросил ты, когда забрал всё из примерочной и окинул её прощальным, проверяющим взглядом. — Не обязательно же мерить то, что ты не хочешь носить. — Да потому что мы уже пятый час ходим, а приглянулся мне только двойной чизбургер на последнем этаже, в фуд-корте! Он-то мне к лицу. — Ну всё, значит закажем тебе, чего ты сразу из этого трагедию разводишь. — Вся моя жизнь — сплошная трагедия.       Куртку в итоге купили в соседнем же магазине, ту, которая стояла на витрине и первая попалась мне на глаза. Обычная, прямая, чёрная, почти не утеплённая, но зато с вышитыми крыльями на спине. Сразу после покупки куртки мы исполнили ещё одну мечту: купили мне двойной чизбургер. В фуд-корте мы сидели у панорамных окон с видом на весь Мельбурн, в окружении наших пакетов и твоего недовольства: ты ворчал на мой выбор еды и на то, что мы, вообще-то, могли бы пойти в ресторан на этом же этаже и поесть нормально. Пакеты, вообще-то, тоже были твои: пока я выбирал одну единственную куртку, ты к своему пальто выбрал полосатый чёрно-фиолетовый шарф, кожаные перчатки с мехом и, конечно же, тёплые зимние ботинки на каблуке.       После обеда чизбургером с колой я подобрел и смирился с изменениями. Мэттью вырос в столице Австралии, никогда не выезжал в горы и ни разу в жизни не видел снег. Может быть, ему там будет настолько холодно и мерзко, что он расценит эту поездку как издевательство с моей стороны. Больше никогда от меня ничего не примет, и не будет больше лезть к тебе.       Изначально мы должны были лететь с одной пересадкой в Лос-Анджелесе, но после непродолжительной истерики мне удалось убедить тебя, что пятнадцатичасовой перелёт я второй раз после Парижа ни за что не перенесу, и мы решили сделать пересадку в Токио: три самолёта по девять, десять и пять часов мне показались проще, чем два по пятнадцать и пять. По крайней мере, в этот раз в Токио и Лос-Анджелесе мы планировали погулять и поспать во время пересадок, а за пятнадцать часов в самолёте я планировал умереть от сердечного приступа и скуки. Мэттью вот не боялся самолётов, и ты упоминал это при любом удобном случае, будто пытался меня пристыдить. А мальчонка и в самом деле был от нас в отдалении, постоянно слушал музыку и что-то читал, на разговоры не шёл, так что болтали мы с тобой всегда вдвоём, ходили тоже вместе и я, в целом, был доволен.       Соня в поездку передала мне мангу «Акира», первый том. Я взял из вежливости, и это был мой самый вежливый поступок в жизни, потому что том размером с телефонную книгу и весом где-то с тебя. Пока ждали посадку на самолёт, я решил открыть. Соня рассказала о ней в двух словах, что это постапокалипсис-антиутопия про Японию будущего и, вообще-то, классика среди манги и комиксов. Зная её эту мангу, я отнёсся скептически, но миллион килограмм ручной клади, за который мне пришлось ещё и доплатить, стоил того, чтобы хотя бы открыть и прочитать пару страниц. Я открыл её и следом открыл рот от восторга. Я по несколько минут рассматривал фреймы и не верил, что кто-то смог нарисовать это всё: ядерный взрыв, архитектура города, мотоциклы, несущиеся во тьме на всей скорости, мальчишки на этих мотоциклах… Огонь, машины и город. Если бы я мог так рисовать…       За пять часов полёта я прочитал меньше половины тома, я отвлекался на детали прорисовки и вдумчиво читал, потому что читал на английском. Всё это время я и думать забыл о каком-то Мэттью, который сидел впереди, да и на то, что ты всё время провёл в наушниках и не хотел разговаривать со мной, мне тоже было как-то всё равно. Мне даже спать не хотелось, я хотел только рассматривать, как художник изображает битое стекло, трещины в бетоне, свет фонарей и взрывы, и всё это в графике, без использования цвета. У меня в голове не укладывалось, так что я уложился на плечо к тебе спящему и закрыл глаза. Мне мерещился огромный вертолёт, который я видел на первых страницах манги, оружие и снова огонь, и видел я это всё так, будто бы я сам рисовал, поэтому гордился. Лететь оставалось столько же.       В Токио я спал в отеле, набирался сил перед следующим самолётом, а ты показывал Мэттью город. Во время прогулки ты купил мне маркеры Copic, так что перелёт до Лос-Анджелеса я как мог отвлекался, рисуя этими маркерами. Они напомнили мне мою любимую акварель: так же хорошо смешивались и накладывались друг на друга, так что я рисовал лессировкой, будто красками, правда сперва у меня ничего не получалось и цвет просто растекался по бумаге, растворял линии, нарисованные ручкой, маркеры пропитывали бумагу слишком сильно и кое-где она рвалась, и этим я очень сильно возмущался, ворчал и бубнил. Ты был рядом, у окна, в наушниках и спал, так что мне приходилось проходить это испытание маркерами в одиночку и мучиться, перерисовывая понравившиеся мне странички из манги. Ещё тёмный свет искажал цвета, и всё меня раздражало.       Маркеры всё равно не победили мой страх и спустя час я уже обнаружил себя вцепившимся в кресло и глядящим в окно через твоё сиденье. Летая в Европу или Россию с пересадками в Китае или на Шри-Ланке над Индийским океаном, в Токио над Филлипинским морем я почти привык находиться несколько часов в высоте над водой. Только вот ничего в жизни не способно по-настоящему подготовить к полёту над Тихим океаном. Особенно, когда пилот передаёт, что очень ветрено, будет трясти, придётся резко и быстро набирать высоту. Особенно, когда мы летим ночью! А в окне в этой темноте видно только, как крыло самолёта гнётся, как сумасшедшее, как птичье. Ты ёбанный садист, придумал эту поездку, взял этот ночной перелёт и спишь теперь беспечно, пока я борюсь за жизнь в этом самолёте! И мы даже не вместе сидим, потому что на дальний перелёт ты взял нам бизнес-класс, точно, чтобы я не мешал тебе своими истериками, и вот я один в этом квадрате, не могу даже взять тебя за руку, потому что ты устроился удобно, отвернулся от меня и поднял перегородку, якобы, чтобы мне не было видно окно, а я её опустил и всё равно смотрел и трясся, пока… Пока не подействовал мелатонин и меня не вырубило.       В Лос-Анджелесе было тепло, но дождливо и всё-таки холоднее, чем в Токио и тем более в Мельбурне. Куртки, купленные для заморозков в Канаде, тут мы носили нараспашку. Пересадка в этом городе выдалась чуть длиннее, чем в Японии, и планы у нас (у вас с Мэттью) были безумные, как и вообще вся поездка. Вы, конечно, заходили вечно в кофейни, всё пробовали и приходили к выводу, что в Америке кофе варить не умеют, ты ещё норовил увеличить вес нашего багажа килограмм на десять новой одеждой или винилом, но как-то мы с Мэттью тебя отговаривали, и ты купил всего три альбома и одни туфли. Везде фотографировались, посетили церковь, где снимали клип My Chemical Romance, я наелся бургеров и сразу пожалел об этом, ты долго смеялся надо мной и заедал смех своими рисовыми роллами, а Мэттью ел всё подряд. Посмотрели, конечно, на Голливуд и чудом не поехали в Диснейленд. Долго спорили, на что потратим последние часы в этом городе, чуть не переругались (мы с тобой) и коллективно решили пойти на экскурсию в студию Warner Brothers. Купили несколько коллекционных фигурок там и поспешили в аэропорт. Снова переругались (мы с тобой) из-за того, что я забыл паспорт с телефоном в туалете. Вылетели наконец в Канаду.       В первый же день в Монреале, отоспавшись после хитровыебанной дороги, пошли на Рождественскую ярмарку в район Вьё-Порт удивляться снегу и холоду. Укутались, как могли, Мэттью надел четыре слоя одежды и шапку-ушанку, такую, как мой дед носил когда-то, меня ты заставил застегнуться, из-за чего я ещё больше стал похож на мешок, а сам завернулся в шарф и на голову надел меховые наушники. Интересно, у тебя в них тоже музыка играет? Ты почему-то совсем не посмеялся от этой шутки.       Живя в Австралии, мы привыкли к ненастоящему, игрушечному Рождеству без снега и ёлки, а Мэттью видел снежный сказочный декабрь только в фильмах. Так вот праздничный Монреаль выглядел именно так, как в этих фильмах. Бесконечные иллюминации, проекции на фасадах, гирлянды на столбах, снеговики, олени, сани и Санты на витринах. И много-много снега на улицах, хотя нас пугали, что декабрь в Монреале совсем не снежный. Мэттью даже поскользнулся пару раз на запорошённом снегом льду, и я, пока стебался над ним, едва не упал сам, схватился за него и так мы покатились по этому льду, пока смеялся над нами уже ты. Всё это выглядело, как детство в Минске.       На ярмарке продавали много всего ручной работы. Меня больше всего заинтересовали вязаные свитера и серебряные кольца. Ювелирку я рассматривал, греясь о стакан глинтвейна, дул на него и согревал таким образом замёрзший нос. Очень долго смотрел на кольца с крыльями: одно с гравировкой, ещё одно в форме крыльев, огибающих палец и последнее с ними ангельскими. Его-то я и выбрал, а ты купил. Оказалось, что ты откуда-то знал французский и с продавцами говорил на нём, хотя и по-английски они хорошо понимали. Колечко я надел тут же на мизинец и не надевал перчатки, чтобы все видели. Мэттью даже взял мою ладонь в свою, поднёс ближе к лицу, чтобы рассмотреть детально. Он сам скупил, наверное, всю чайную лавку, несколько бутылок вина, брелок на рюкзак в виде собаки и шарф. Ты покупал… Один бог знает, чего ты накупил на три пакета.       В пять вечера уже стемнело, и мы, бросив вещи и покупки в отеле, отправились греться в ресторан. Я напился там кленового ликёра и стал к тебе приставать: — Шурик, а ты знаешь, что в Канаде разрешены браки? Давай поженимся? Прямо сейчас, давай? Мэттью будет свидетелем. Мэттью, у тебя паспорт с собой?       Ты в ответ только смеялся и обещал, что об этом мы поговорим позже, обнимал меня, трепал по голове и целовал в щёку. Мэттью поначалу смущался, потом привык и согласился стать свидетелем. А после целой бутылки виски ты уже спрашивал у официанта, где находится ближайшая мэрия или… отель де виль, но я понятия не имел, что это значит по-французки. Спрашивал ты долго и даже спорил, через слово ругаясь по-русски, а я уже почти лежал на столе, подпирал кулаком щёку и любовался тобой. — Нет, Лёвка, не поженимся. Мэрия работает с понедельника по пятницу до пяти вечера. Сегодня пятница и уже семь вечера. И сегодня Рождество! Она вообще сегодня не работала. В другой раз. — У тебя вечно какие-то отговорки! Ты просто не хочешь на мне жениться. — Хочу! Но в Австралии. В Австралии пока нельзя. Потерпи! — Не хочу я, если можно сейчас! — Нельзя сейчас! — Можно! Мэттью, объясни ему! — я накричал на него, а он испуганно поднял брови и выронил из губ кусок сыра, которым заедал вино. — Ай, блять, с тобой по-английски говорить надо, — и махнул на него рукой. Он что-то говорил, но я не вслушивался и не понял. — Можно? Раз так, то пошли! Давай, вставай. И ты тоже, свидетель, — ты обратился к Мэттью по-английски и он снова выронил сыр, но теперь из пальцев, так и не донёс до рта. — Доедай свой fromage и пойдём на свадьбу. Ничего, с собой возьмём. Garçon!       Ты позвал официанта, велел ему сложить всё недоеденное с собой и принести тебе ещё бутылку, тоже с собой. Я тоже попросил ещё одну бутылку ликёра на всякий случай, и мы стали ждать, пока Мэттью допьёт свой бокал. Из ресторана выбежали, расстёгнутые, ты на ходу заматывал шарф, меховые наушники болтались из кармана и норовили выпасть, а Мэттью едва успевал за нами, завязывая по пути свою шапку-ушанку. Мне было тепло, и куртка с крыльями смотрелась красивее нараспашку. По снегу, расстёгнутые, мы бежали поближе к набережной, где уже давно начали запускать салюты, где играла музыка и было много людей. Напротив колеса обозрения мы остановились, выбирая место покрасивее, но набережная показалась нам уродливой, так что тут же мы развернулись и побежали в старый город. Мэттью едва за нами успевал и постоянно скользил. Остановились и упали коленями в снег напротив Базилики Нотр-Дам. — Здесь! Здесь давай, — кричал ты, пока падал на меня и в руке держал коньяк так, чтобы он не пролился, а я ловил вас обоих тоже одной рукой, потому что держал свой ликёр. — Давай, слезь только с меня, — я пихал тебя и пытался выбраться, встать на ноги, но ты обнимал меня и целовал, так что это было невозможно. Когда ты отстал и помог подняться, я обнаружил, что Мэттью давно нас снимает, и покривлялся ему в камеру.       Ты поднял меня на ноги, отряхнул от снега, поправил волосы, взял бутылку из моих рук и поставил на пол. Я стоял и не двигался, ожидая, что ты сделаешь, а ты сделал мне предложение моим же кольцом, которое я купил сегодня — стащил с моего пальца, пока мы валялись! Или в ресторане… Не знаю… В общем, ты стоял передо мной на колене и спрашивал: — Выйдешь за меня?       А Мэттью это всё снимал на камеру. А я, наверное, шатался пьяный. Ещё очень красный, потому что запыхался и потому что вот-вот готов был заплакать, пока отвечал: — Да, да!       И поднимал тебя с колена, обнимал и прыгал на месте от счастья. — Ну всё, тут же и женимся, — строго сказал ты и снял с моих рук все два кольца.       Из ресторана я стащил белую полупрозрачную скатерть-дорожку, которой накрыл свою голову, как фатой. А ты у них — небольшой букетик из настольной вазы, наверняка, искусственный, который тут же вручил мне в руки. — Давай, мы готовы, — обратился ты к Мэттью, и он начал церемонию. Мы с тобой держались левыми руками, пока в правых держали кольца. — Will you, Shura, take Leva to be your wedded husband? — I will, — с улыбкой сказал ты и руку с моей переложил мне на щёку поверх фаты. Мы оба были разгорячённые и пьяные. — Will you, Leva, take Shura to be your wedded husband? — Yes.       Я ответил и заметил, что вот-вот выроню твоё кольцо из своих вспотевших рук, если продолжу им играться. — Rings, — попросил Мэттью.       Ты надел мне на руку то же самое кольцо, пережившее уже многое, расширение и сужение, кольцо, которое ты подарил на свидании семь лет назад, тогда тоже было Рождество и означал твой подарок наше примирение и начало отношений. Я же надел тебе колечко, купленное сегодня, с крыльями: мне оно было на мизинец, а тебе вполне подходило на безымянный. — I now pronounce you husband and husband, — подытожил Мэттью. — По-русски говори, — я тут же вышел из образа плачущей невесты и грубо приказал ему. — Я не умею, — удивлённо ответил он. — Повторяй за мной!       Я стал учить бедного австралийца произносить по-русски четыре слова, которые спустя пять попыток он выговорить смог: — Обявлайу вас мйужем и мйужем, — по слогам произнёс Мэттью. — Горко!       Когда ты насмеялся, мы стали целоваться под звуки Рождественского салюта, а когда нацеловались, губами приложились к своим бутылкам, сделали пару глотков и вернулись друг к другу. Отстали друг от друга и заметили, что вокруг нас собрались люди, хлопающие и фотографирующие, желающие счастья и пьющие, кто из бокалов, кто из бутылок. — Видишь, Шурик, всё можно! — Только потише будьте в первую брачную ночь, — угрюмо попросил Мэттью, а потом рассмеялся, и мы вместе с ним.       На следующий день, как протрезвели, сходили на каток на площади, чуть не перерезали там друг другу шеи коньками и обиделись на Мэттью, потому что он, оказывается, неплохо катался. После активного отдыха нас ждал пассивный, только перед этим я завёл вас в магазин комиксов. Мэттью тоже их немного любил, в целом, как и ты, но я быстро вас потерял, потому что подолгу зависал у каждого стенда, всё, что было не запечатано, я листал, а то, что запечатано — рассматривал со всех сторон, решал, стоит ли рисковать и брать кота в мешке. Одним из таких котов в мешке был комикс с мальчишкой в куртке с мехом на жёлтом фоне, уж очень он меня заинтересовал. Я проверил полку на наличие распечатанного экземпляра и запрыгал на месте, когда нашёл; пролистал пару страниц и тут же сложил в корзину всё, что находилось на полке. Это был «Скотт Пилигрим» на английском. Больше ничего мне было не нужно, и я, найдя тебя среди стеллажей, повёл тебя расплачиваться.       После моего магазина мы пошли в место, ради которого Мэттью в Канаду и прилетел. Café Myriade, сперва совсем непримечательное заведение на первом этаже многоэтажки напротив колледжа. Я, конечно, совсем не хотел туда идти, но был слегка голодный и не евший ничего с похмелья, да и надо было отблагодарить Мэттью за то, что он выстоял мою экскурсию по комиксам. В общем, мы сели за угловой диван с тремя круглыми столиками, и вот мне уже перехотелось оттуда уходить. В кофейне был красивый, немножко в викторианском стиле интерьер, но без вульгарных излишеств. Прямо из кафе шла лестница на второй этаж, в холл бизнес-центра (или торгового, я так и не понял, где мы находимся). Всё это напоминало мне питерскую парадную, только вот в них я совсем не кофе пил.       Мы сидели рядом на диване, я держал тебя за руку, трогал колечко с ангелами, собирал по крупицам воспоминания о вчерашней шуточной свадьбе и вообще о вчерашнем дне. Ты тоже молча ждал, пока нам принесут заказ. Мэттью заказал, как он выразился, бариста-сет: двойной эспрессо, фильтр и капучино. Мы с тобой тоже взяли по фильтру и пару печенек. Говорить я был не намерен, да и мне нечего было сказать, в отличие от Мэттью: едва капля фильтра попала в его рот, он изменился в лице и пришёл в такой восторг, который я на нём, привычно безэмоциональном, не видел. Правда: у него не затыкался рот, он описывал тебе все сложные вкусы, которые почувствовал в чашке, спрашивал, как сварить такой же, а когда даже у тебя кончились силы это всё выслушивать, он перешёл на меня, но быстро понял, что я даже близко не та аудитория, и вот он уже донимал бедных бариста, пока мы пытались пообедать. Со стороны бара до нас доносилось: — А-а, так дело в кофемолке? А что у вас за кофемолка? А можно посмотреть?       Когда Мэттью стал задавать такие вопросы, что бариста мог в ответ только моргать и пожимать плечами, оба решили, что лучше всего позвать управляющего. Им оказался молодой парень, чуть постарше двадцати, высокий и в хипстерской шапке. Он представился как Энтони Бенда, сел с нами за наш диванчик и с гордой улыбкой стал рассказывать Мэттью (и тебе заодно, потому что стало понятно: эту кофемолку ты ему покупаешь), в чём секрет вкуса и что за кофемолку они используют. Это оказалась какая-то немецкая фирма со сложным названием, выглядела она страшно и звуки издавала соответсвующие. Энтони дал Мэтту номер производителя, и вот он уже звонил им, громко и возмущённо ругался: — Что значит снимаете с производства?! Нет! Ни за что! Такой вкусный кофе должен быть известен миру! — Теперь ты понимаешь, как ты со стороны выглядишь? — Пиздец, — усмехнулся ты.       На складе в пригороде Монреаля была найдена данная кофемолка в единственном экземпляре и с пятилетним пробегом. В Австралию летели с ней.