Зов долга. Родственные связи

      6 лет спустя.       Россия. Новосибирская область.       База огневой поддержки.       Мой рабочий день начался с ужасной головной боли, что само по себе ничего хорошего не предвещало.       Вески давило невыносимо. Это была еще не полноценная боль, но уже давала понять, что так просто не отступит. Я ее даже через сон прочувствовала, и через сон же поняла —вырваться не получится. Впрочем, сон к боли приложился вполне подходящий, снилось мне, что я иду по улице в городе и на голову падает кусок штукатурки.       Это был знак. Явно будут неприятности.       Потом я проснулась окончательно и обнаружила на шторе богомола —второй знак. Здоровенного, почти с кулак, зеленый ужас с косами вместо лап, вселяющего трепет и наводящего страх, он прицепился к тюлю и задумчиво покачивался справа налево, не шевелясь, как ненастоящий. Название еще такое… Богомол. Если я его убью, церковь предъявит за него?       Я встала, потянулась, на всякий случай выпустила богомола на свободу… Ну как выпустила, они, наверное, не умеют летать…       Я решила не утомлять себя бедами не летающих насекомых и отправилась умываться. Надраивая зубы старомодным зубным порошком, я размышляла —предложить ли командиру идею не идти на полигон, под предлогом суеверия? На сколько быстрым будет мое увольнение?       Что еще можно прицепить к богомолу, чтобы не выходить из казарм, я не знала и на всякий случай включила радио. И порадовалась во второй раз за утро —в местных новостях с гордостью сообщали о пробке, возникшей возле моста, на котором умудрился застрять ракетоносец с «Тополем». В результате неприятного события на работу опоздали несколько сотен граждан и вообще, транспортный коллапс приобрел районные масштабы. А я говорила Михалычу, что Димитровский мост, не самый лучший вариант для транспортировки данного агрегата. Такая техника должна перемещаться сугубо в объезд или на товарнике. Поэтому я решила написать водителю и спросить про ситуацию. Он не заставил себя долго ждать и выслал пару фото.       То, что увидела, превзошло самые смелые мои ожидания. Ракетоносец действительно застрял, причем нелепо —снес перила, к чертям собачьим, и вывесился с моста передним колесом, перегородив движение вмертвую, в результате чего на обоих берегах скопилось изрядное количество транспорта.       Репортаж с места происшествия от виновника торжества получился неплохой, отчасти даже отличный. Я была довольна. Командир, наверное, рвет и мечет.       Я решила, что хватит сидеть, хоть и законный выходной и спустилась вниз к приемной, дабы записаться на обед, так как завтрак я проспала.       Спустилась на первый этаж, в зной, в пыль и тоску военного комиссариата, хотела прошмыгнуть к регистрации незаметно, но не получилось.       — Илона, — прочирикала сонная писарь Настя. Деваха молодая, по специальности отличается от меня, но как себя позиционирует надо видеть. Одной фразой "Важная шишка". — А загляни-ка к Илье Сергеевичу.       — Сейчас?       — Угу, — Настя поглядела на часы. — Через пять минут. Садись пока.       Я села к стене, Настя поглядела на меня и спросила:       — Илона, а это правда, что ты можешь с ходу любому человеку позывной придумать?       — Правда, — сказала я правду. — Могу.       — А мне?       — Тебе я давно придумала. Ты — Цветочек.       На самом деле просто Чертополох, но лучше Насте про это не знать. А то опять напишет на меня жалобу, а выслушивать нотации от ее папаши полковника не очень-то и хочется.       — Цветочек… — Настя мечтательно закрыла глаза. — Интересно как. А вот Каримова, допустим? Ну, та, что на блокпосте? Какой бы ты ей придумала позывной?       — Каримова — это и так у нее позывной.       — Да? А я и не знала… Ей подходит. Ну вот, а, допустим…       Настя оглянулась на портрет командира.       — Не надо впадать в крайности, — посоветовала я.       — Какая ты скучная, Прайс… — зевнула Настя. — Слушай, а вот ты эти свои мечи затачиваешь, сколько денег отдаешь?       Сработал интерком, не предвещающий ничего хорошего голос Ковалева, велел мне заходить. Я зашла.       В кабинете было, как всегда, накурено, возле стены стояли пыльные кирзовые сапоги, на вешалке висел бушлат. Начальник пил чай, это было одно из его любимых занятий, в обеденное время сидеть тут, а не в столовой со всеми.       — Здравия желаю, товарищ полковник, — сказала я.       За широким, еще со времен СССР, столом сидел полковник. Широкие усы и густые брови напоминали мне Иосифа Виссарионовича, Царствие ему небесное. Лицо покрывают морщины, тусклые зеленые глаза смотрели исподлобья и выглядели уставшими от образа жизни. Погоны сверкали на солнечном свету. Человек со статусом, но мое отношение к нему было особенным. По званию он, конечно, командир, но как человек, для меня он никто. Субординация в отношении него? Нет. Только на больших мероприятиях. Могу себе позволить.       Ковалев кивнул, тут же подавился печеньем, я пожалела, что вообще решила выйти из казарм.       — Может, «Скорую»? — предложила я. — А вдруг умрете?       Но Ковалев изловчился и постучал себя кулаком по спине, откашлялся и сказал:       — Илона, ты мне очень надоела.       После чего достал папку и швырнул ее на стол. Красная прозрачная папка с пуговицей и резинкой, я ее специально искала по приказу —для солидности, для стиля, мне же заняться больше нечем было, как пол города объезжать и искать именно эту папку, потому что регламент. А, извините, устав, гражданин начальник. В папке рекомендация на сотрудника, перечеркнутая таким же красным, даже сквозь обложку видно.       — Илона, — Ковалев насупил густые темные брови и постучал по пластику. — Илона, это что?       — Рекомендация.       — Рекомендация…       Ковалев снял резинку с пуговицы, вынул лист, помахал им в воздухе.       — Рекомендация, значит… "Солдат имеет пристрастие к алкоголю"?       — Да.       Ковалев почесал лоб. Трудно быть главным на базе, подумала я. Большая ответственность. Не то напишешь — и раз, уже не полковник, а на КПП сидишь.       — Это смешно, — Ковалев стал щелкать ручкой. — Я вполне понимаю твою иронию…       — Но она на самом деле пила, — возразила я. — Причем в третий раз за полгода. И задержали ее в третий раз, между прочим, это официальная информация, мне ее пресс-секретарь в Росгвардии предоставил.       — Помимо этой базы она работает в казначействе, — сказал Ковалев.       — И что? Ей можно нарушать правила? В выходной пусть хоть забухается.       — У тебя специальность какая? — терпеливо спросил Ковалев.       — Какая? — не поняла я. — Огневая поддержка, снайперское прикрытие и…       — Верно. Ты должна писать про что?       — Про что?       Ковалев встал с кресла. Я зевнула про себя, но лицом сделал так, как будто не поняла.       — Про лагерь новобранцев, — Ковалев указал пальцем в окно. — Про конкурс молодых военных талантов. Про технику. Про кинологов. А у тебя что.       — Про технику я тоже писала.       — Ну да, как же, помню, «Не тронется с места».       — Я не виновата, что они в ангарах вместо ремонта и обслуживания танков соляру втихаря сливали…       Ковалев стукнул кулаком по столу.       — А что? — спросила я. — Это же правда, все знают… Даже те, кто отслужил и их семьи. Все знают.       — Я устал от твоей правды, Островских. Каково население нашей базы?       — Чуть больше пятисот человек. Если верить последней переписи…       — Чуть больше двенадцати тысяч, — кивнул Ковалев. — А безобразий как на весь регион. На базе кинологов недокармливают собак, властная элита злоупотребляет полномочиями, солдаты часами натирают стволы танков для выставки…       — А вы были на выставке? — неосторожно перебила я.       — Был! — крикнул Ковалев. — Был. И ничего ужасного я там не увидел!       Я промолчала. Не хотелось спорить, чего прошлое ворошить? Танкисты уже успокоились, подарили мне свой памятные альбом, и я листала его перед сном и постепенно привыкала к этим их странным лицам и начинала видеть в них какой-то смысл. Прям случайный ренессанс...       — А про отопительный сезон?! Я поручил тебе про подготовку к отопительному сезону написать отчет, вскрыть проблемы, указать на недостатки и отправить сразу руководству выше, потому что мне некогда было тебя проверять. А ты что?       — Я сделала, как вы просили.       — Как я просил?! «Ледниковый период» — это, называется, как я просил?!       — Это мне сам Хозин из «Теплоэнерго» сказал, — попробовала оправдаться я.       — Да мало ли что тебе Хозин брякнул! Ты знаешь, что генерал, как это прочитал, полдня по стенам бегал! И это на официальном сайте! Хорошо, вовремя убрали!       — Но ведь это правда…       Ковалев схватил сифон — у него старомодный сифон — нацедил себе в стакан, выпил. Еще нацедил и выпил, с удовольствием, мне тоже пить захотелось, но со мной шеф, конечно, не поделился, субординация. Напившись, он уселся на свое место, закурил и чуть успокоился.       — Мне нравится, как ты пишешь. — Ковалев проникновенно погладил мою папку. — В этом есть самобытность, в этом есть воздух. Стиль у тебя тоже вполне. Но твой подход… Мы же не в журналистике какой-то там. Нам нельзя так писать. Начальники не поймут. Для них-то все гладко.       Ковалев поперхнулся дымом, закурил еще.       — У тебя гиперкритический взгляд. Я, конечно, понимаю, максимализм, возраст и все такое… Но ты ведь не видишь ничего позитивного. Так нельзя. То есть совсем нельзя…       — Это потому, что мне отец это в голову вбил, — вставила я.       — Что? — не понял Ковалев.       — Мой отец всегда говорил правду, товарищ полковник, — повторила я. — С этого и началось. Я не виновата.       — Это который твой опекун? — Ковалев сделал знак, чтобы я замолчала. — Надо это перерастать, Островских.       Зазвонил телефон. Не мобильный, обычный, на столе. Ковалев неприветливо взял трубку.       — Да?!       Дальше он молчал. Молчал и поглядывал на меня. А иногда что-то записывал в ежедневник, кусал ус. Я ждала. Минуты через три Ковалев сказал:       — Хорошо. Я понял. До свидания.       И положил трубку. После чего смотрел еще некоторое время уже в окно, потом все-таки очнулся.       — Ладно, —сказал он. — Я еще подумаю.       И притянул папку с рекомендацией к себе. "Интересно," — подумала я. Кто это ему сейчас звонил?       — Что стоишь? — Ковалев поглядел на меня неприязненно.       — Переделывать, что ли, товарищ полковник?       Ковалев произвел головой неопределенное движение.       — Значит, отправим?       — Ты иди, работай, — мужчина махнул рукой. — Напиши…       — Можно про Смолина? — перебила я.       — А что опять Смолин? — страдальчески спросил главный.       — Вы же знаете, Смолин обещал перестрелять всех собак на базе. Он же недавно четвертый раз контуженный.       — Ну, знаю, — осторожно кивнул начальник.       — А кинологи на прошлой неделе привезли новых овчарок. Обучение новых солдат, все такое. А какие учения, если Смолин их всех перестреляет? Ребята его на днях, ночью в казармах ловили, каких-то ящеров искал…       Ковалев почесал голову и задумчиво поглядел в окно.       — Ты вот что, Илона… Ты про собак пока не пиши ничего, я сам узнаю…       — Смолин настроен решительно, —напомнила я.       Ковалев посыпался, а я пошла.       В конце коридора располагалась дверь. Раньше тут никакого кабинета, само собой, не было, а была кладовка, в которой размещались старые подшивки газет, личные дела и отчеты, бумажки эти пребывали в полном хаосе, стояли от пола до потолка пыльными столбами. Я так думаю, эту каморку мне не случайно выделили, а в надежде на то, что я тут приберусь. Но я не стала этого делать, мне нравилось и так, расчистила у окна небольшое пространство для стола и двух стульев, протянула положенное мне по гранту оптоволокно и стала единственной на нашей базе независимым отчетником.       Торчала в своей комнатке с утра до вечера.       — Двери у тебя скрипят, что не смажешь? — неприветливо буркнула Нина, наша смотрящая по казармам.       — Гоголь не велит, — ответила я.       — Ну-ну…       Нина брезгливо осмотрела помещение и так же мерзко сморщила смуглое лицо. Волосы опять растрёпаны, хотя было велено следить за этим. Солдат всегда должен быть с иголочки.       Дисциплина.       — Уборку так и не сделала… Тоже Гоголь не велит?       — Так точно. Знаете…       — Не знаю и знать не хочу, — еще неприветливей перебила Нина. — Развела свинарник, а тебе помещение выделили, а Юн. Армии, между прочим, негде плавательную секцию разместить.       Нашей плавательной секции от Юн. Армии уже три года негде разместиться, с тех пор как новое здание ДЮСШ забраковала комиссия. В нем собирались создать спортшколу, секции всякие и прыжки в воду, тренера пригласили, квартиру ему дали, автомобиль, освоили средства. А бассейн и не открыли. Бог даст, к зиме откроют. С тех пор минуло три года. И чем этой секции поможет моя коморка на военной базе в глухомани?       Так что наша городская сборная по плаванью от Юн. Армии — самая уникальная в мире: ни разу воды они не видели, пловцы - теоретики, так сказать. При всем при этом многие каким-то чудом имеют разряды. А тренер получил звание заслуженного. Чудеса и только.       — Чем занимаешься? — поинтересовалась Нина. — Какую-нибудь гадость опять пишешь?       — Я? Ну что вы, какие гадости. Про ремонт платца вот думаю.       — А что там? — насторожилась Нина.       — Да как-то странно они работают. Копают-копают, третий год на одном месте копают, а у ремонтников на берегу речки домики…       Нина прищелкнула языком. Это явно означало следующее — «не жалеешь ты свое начальство, Илона».       — Оставим это, — отмахнулась Нина. — У меня к тебе дело.       У меня заныла голова.       — В Департаменте налоговой политики вскрылись недостачи? — поинтересовалась я.       — Нет, не вскрылись… То есть какие у нас могут быть недостачи? Ты это брось, Илона, брось.       Нина огляделась еще раз, то ли скрытую камеру искала, то ли просто военная привычка.       — Другое дело у меня к тебе, Илона. Ты…       Нина замолчала и глупо уставилась на меня.       — Что ты на меня так смотришь? — спросила она.       — Да я не смотрю. Просто мне показалось… Неужели Степку похитили русалы?       — Больная, — вздохнула Нина. — Лечиться надо.       Голова у меня просто взвыла. Ну так, от их интриг и не так разболится. Смотрела на меня долго и тяжело, потом взяла себя в руки и вышла. А я прижала голову к холодной батарее и поглядела в окно. Выдохнула с облегчением и пыталась понять, что ей нужно было от меня. Не просто же так она зашла, обхаяла мой закуток и свалила.       Пыль на улице поднялась, закрутилась в задумчивую расплывчатую восьмерку, рассыпалась в отдельные вихри, улеглась так же неожиданно, и я увидела. Там, среди ангаров, среди военной техники, стоял человек, которого я начала уже забывать, почти забыла, лицо во всяком случае точно.       Призрак…       Я зажмурилась, помотала головой и открыла глаза. Призрак исчез.                                                                   ***       Я выглянула в окно.       Пыли в стеклах много, а я ее специально не протирала, для настоящести.       Прямо напротив казарм за рулем сломанного УАЗа сидел какой-то каверзный тип. Сидел, выжимал сцепление, давил на тормоз, довольно нагло себя вел, я разозлилась.       Что вот это такое? Разве можно себе такое позволять? Ну ладно, если тебе восемь лет, а тут…       Лет тридцать с виду. Войска даже не наши.       Ладно, придется разобраться. Видимо, один из моих недоброжелателей, в последнее время много их у меня завелось, если по моему списку, то почти десять, то есть это из действующих, из активных, потенциальных я вообще не считала. Отправилась разбираться. И что-то никто, кроме меня, его не видит. Все заняты своими делами.       Чертополох… Ну, то есть Настя поглядела на меня с уважением, сморщила глаз, почесала ухо, как собачонка. А я ей кивнула. Выбежала на улицу.       Пыль, пыльное лето какое-то, даже скоростные поезда пылят, никогда такого не случалось. А этот так и сидит, будто прикипел к сидению.       Я приблизилась и сказала:       — Аля-улю, товарищ.       Наглец обернулся. Карие глаза смотрели с той добротой, которой я не видела уже года два или три.       Ха, не особо-то и изменился. Только вот, если он здесь, значит намечается что-то серьезное.       — Привет, сестричка, — улыбнулся он.       — Привет…       Как-то у меня за ухом заболело, вот когда дужкой очков натрешь, вот и сейчас сразу задергало.       — Я вижу, командир неплохо поработал над своим транспортом, — сказал наглец. — Тюнинг, кастомайзинг, фрезеровка. О, руль с подогревом! И вообще...Молодцы. А он изменился, все-таки. И очень. Голос вот как был, так и остался. Хотя, пожалуй, стал повзрослее. И поувереннее.       Солидняк, мне бы так. А времени всего ничего прошло.       — Двигатель увеличенного объема, дисковые тормоза, тюнинговый бак…       — Ты стал разбираться в технике? — спросила я.       — Приходится, знаешь ли. Положение обязывает, нельзя отставать, ну и все такое. Так где наш смотрящий?       — В Ярославле, в Суворовском училище.       — Вроде же тебя хотели в Суворовское… — вспомнил Бурят.       — А отправился смотрящий. Там что-то более серьезное.       Какое-то мыло, подумала я. Друзья встречаются через двадцать лет, один так и остался сантехником, сидит в трубе, а другой заведует политехническим институтом. Плывут на плоту, песни поют. Тот, кто в трубе, пытается показать, что жизнь удалась. Интересно, кто из нас в трубе?       Неловко. Говорить не о чем, а лет прошло всего немного…       Бурят, покоритель подпространства, исследователь бескрайней жизни, человек, устремленный в будущее. Парадная форма. Я свою уже сто лет не надевала.       — Однако… Веление души?       — Генерал-майор распорядился.       — Это по-нашему, по-древнегречески.       — Ну да, по-древнегречески.       Я улыбнулась. Бурят продолжал изъясняться вычурно. Как раньше. Все как раньше… Бурят улыбнулся в ответ, протянул руку, я пожала. Рукопожатие у него выросло, как и он сам, стало мощным.       — А ты как… — я помотала пальцем в воздухе. — Как тут оказался, ностальгия? Решил посмотреть, как мы тут в навозе копошимся?       Бурят ухмыльнулся.       — Не, я тут с известием к вашему начальству.       Бурят покинул УАЗ.       — Тут есть какая-нибудь… столовая? Кажется, за углом была?       — Закрыто, только вечером. Можно просто, возле полигона в будке посидеть.       И Бурят двинул первым. Непринужденно, отметила я, раньше он так не ходил. Раньше он все вдоль стенок, да с полуоглядом, на полусогнутых, и в каждом кармане по ножу… А теперь расправив плечи — атлант, однако. Интересно, чем он теперь все-таки занимается?       Слишком самоуверен. И как-то респектабелен. Разбогател, что ли? Или папа-министр нашелся? Подался в бандиты? Молод. Генерал? Молод. Или все-таки секта? Вот Нинка тоже, иногда, выглядит опрятно, а как рот раскроет, так клей из-под обоев вытапливается. Парадная форма, фуражка, погоны все дела... Что же нужно ему? Заявился после стольких лет.       Вышли к полигону с навесами, Бурят огляделся и повернул на скамейки.       — Да… — Бурят вытянул ноги. — Да… Я вижу, ты процветаешь? Все так же с холодным оружием на ты?       — Ну, в меру сил… На что способна.       — Правильно и делаешь, — похвалил Бурят. — Главное, не размениваться по мелочам…       Бурят сделал круговое движение пальцем.       — То есть? — спросила я.       — Я видел отчеты о твоих подвигах. Быдлески — это, конечно, интересно, в чем-то даже художественно. Тот отчет, где ты с американцем зачистила здание от овчарок Макарова, топ. Где ты негра, кстати, раздобыла?       — Да жил тут у нас один, Ваней звали, он в мотострелковой вообще служил, но чет не сложилось, на родину уехал…       — Хорош, конечно.       Мне что-то не понравилось, как он со мной разговаривал. Поучающее. Как тренер с сопляками.       — Конечно, ты стараешься работать, критически оцениваешь действительность, ты стала занозой в этом месте… Однако ты немного не с той стороны подходишь к проблеме.       Тут я не выдержала и перебила, ибо не люблю его «вокруг, да около»:       — Послушай, Бурят…       — Стоп, — парень значительно покачал головой. — Нет, Илона, я теперь не Бурят.       — То есть? — как же ты не Бурят, если ты по национальности Бурят, дебила ты кусочек.       — То есть поменял. Позывной то есть. Теперь я…       — Кореец, — перебила я. — Или как у вас там?       — Не надо впадать в крайности, подруга дней моих рабочих. Теперь меня зовут все по имени и отчеству. Перерос я ваши позывные.       И Бурят кивнул приветственно.       — Айдар Макарович? — уточнила на всякий случай я.       — Айдар Маркович.       — Зачем, позывной же проще? — спросила я.       Бурят зевнул.       — Зачем поменял?       — Зачем все-таки поменял?       — Ну… Понимаешь ли, этого требовало… Одним словом, Бурят — слишком легкомысленно. У нас с такой нельзя чего-либо добиться.       — У кого это — у нас?       — У нас, у вышестоящих.       Я ожидала чего-то такого. Во всяком случае, это было логично для Бурята, его по жизни всегда кидало. Теперь вот высокие чины.       — А я думала, ты в комиссары подался, — сказала я. — Вроде собирался…       — Ошибки молодости, — улыбнулся парень. — Мало ли кто чем…       Я улыбнулась. Странный все-таки день. С утра богомол, потом Михалыч на мосту, потом… Потом, кажется, Нина. В моей голове выстроилась странная цепочка: богомол — Михалыч — Нинка. Неспроста все это было, теперь я вижу. Что-то будет вечером…       — И вообще, война и политика — единственные занятия, достойные мужчины, — изрек парень. Телосложение не изменилось, такой же высокий и накаченный шкаф, доброе и смуглое лицо. Темные глаза и копна таких же темных волос, орлиный нос и длиннющие ресницы. Парень хоть куда. Да, вырос, да, посерьезнел.       — И ты сейчас… — протянула я.       — Лейтенант, — Бурят достал из кармана удостоверение и сунул мне под нос.       Книжка была солидная, с орлом, с флагом, с печатями, позавидовала немного — это тебе не сержантское удостовереньице, с которым с трудом пускают даже в местное УВД.       — Повысили, значит…       — Ага. Ты ведь тоже поднялась. Старший - сержант. Про твои боевые способности каждая собака знает.       Ну да. Повысили и работы от этого только прибавилось.       — Организуем мы сейчас сплошные учения. Обмен опытом и все дела. Государство в последнее время обращает, знаешь ли, внимание. Средства выделяют.       — Да…       — Я работаю в международном отделе, — сказал Бурят с достоинством. — Связи с общественностью, то, се.       — У нас опять учения? — поинтересовалась я.       — Не самые лучшие твоими заботами. И ты у нас не одна такая, кстати, правдолюб. Впрочем, дело в другом, долго объяснять, буду краток и по делу. Видишь ли, между Россией и Евросоюзом действует программа обмена одаренными солдатами.       — О, — сказала я.       — Ну да, о. По этой программе организуются мероприятия, командировки, стажировка в военных вузах, при желании можно даже иностранный диплом получить…       Я кивнула. Иностранный диплом — это да, только у нас это не котируется. Тут бы наш получить хоть какой-нибудь синенький. На бюджет не поступить, на платное денег нет, кисло, я почесала подбородок, продолжила слушать лейтенанта. Он рассказывал какую-то историю, видимо, из жизни одаренных про то, как они поддерживали какое-то там юное дарование и про девицу.       — Что за девица? — спросила я.       — Мичурина. Она в огневую поддержку подалась. Ты ее знаешь?       — Нет.       Бурят вдруг поморщился и вспомнил:       — А не та ли это Мичурина, что собак потеряла с вольера кинологов? Она нас как, не дискредитирует на мировой арене?       — Это Морозова собак потеряла, — поправила я, — а Мичурину я не знаю. Нет у нас такой. Если она и теряла, то тайно.       Айдар рассмеялся.       — Прекрасная у вас тут атмосфера, — парень глубоко вдохнул. — Как раньше совсем. Такое, знаешь ли, милое провинциальное безумие, трэш дней. Совместные группы из иностранных и российских солдат едут совершать добрые дела.       — Какие еще дела?       — Всякие. У меня тут список…       Парень достал из портфеля лист. Пафосно, портфель не абы какой, а из кожи.       — …Вот, тут на любой вкус. Помощь в восстановлении какого-то монастыря, если успеем, благотворительный концерт, веселые старты…       — Благотворительный концерт?       — Ну да, — кивнул Айдар. — Там среди американцев и англичан один типок на волынке играет.       — Среди каких англичан и американцев? — не поняла я.       — Ты меня слушаешь или нет? Я же объясняю: совместная поездка, — мы и англоязычные. Одаренные ребята с вашей базы. Пока пилотный проект.       — Пустое дело, — я отмахнулась. — Ты где живешь? Ты думаешь нашим солдатам есть до этого дело? Знаешь, как будет? Построят всех на полигоне и на рандоме будут вызвать, а потом в табеле проставят, что был, смотрел, участвовал. Какие учения, война идет, а они учения.       Айдар усмехнулся.       — Ты, Илона, недопонимаешь. Узко мыслишь, мать, провинциально, совсем тут закисла. Посещаемость мероприятия зависит не от того, кто на сцене кривляется, а от того, кто его организует. Если, допустим, сборы организуешь ты, то, конечно, никто не придет, так как ты всем, как кость в горле. А вот если это сделаю я, то от желающих не будет отбоя. Впрочем, обмен опытом — не самое важное. Главное… Главное другое…       Айдар замолчал.       — Короче, хотят устроить соревнования между вашими наилучшими солдатами. Америка сделала запрос на аренду солдат.       Вот щас стало вообще не по себе. Голова разболелась еще больше.       — Военная помощь — межгосударственная помощь для военных нужд, которая может состоять из финансовых потоков, поддержки в обучении армии, флота, авиации и так далее или поставок военного оборудования. Наиболее крупным государством-донором военной помощи на сегодняшний день являются Соединённые Штаты Америки, но америкосы просят у нас помощи. Им для особо опасных заданий не хватает солдат высшей категории. И наши начальники, решили выбрать лучших, путем прохождения полосы препятствий, кто быстрее и чище сработал, тот и едет в Англию. Как тебе?       — Нормально.       Если честно, то я не очень поняла, кто куда едет, какие сборы, какие америкосы… Англоязычные никак не вязались с пыльной улицей, со скучными тучами, нависшими над рекой. А мне печально стало, в последнее время мне печально делается почти по каждому поводу, хотя по возрасту еще рано. Двадцать четыре всего-то.       — Нормально… — передразнил Бурят. — Это не нормально, это очень крупно повезло!       — А ты сам вообще…       — Я буду следить за тем, чтобы никто никого не убил, — объяснил Бурят. — Случайно или специально. Что-то вроде пионервожатого.       Парень замолчал. Он откинулся на скамье и смотрел на меня с видом победителя.       — Как?       — Ничего. Только я-то тут при чем? Я на английском не люблю разговаривать…       — Как при чем?! Ты не только при чем, ты, можно сказать, центральная фигура.       — Я?       — Конечно. Ты — почти легенда. Тебя уже все знают, а если не знают, то слышали. О твоих подвигах можно мемуары писать. А то, что ты обучалась боевым искусствам у японских мастеров много кого вдохновило. В список одаренных и незаменимых тебя внесли. Мы в ваше министерство две недели назад звонили, просили составить список лучших до десяти человек. Они прислали, а тебя там нет почему-то.       — Я недостаточно лучшая, — сказала я.       — У вас в управлении мне так и сообщили. Есть-де такая, Илона Прайс-Островских, скандально известная в узких кругах маргиналов, но особо не одаренная, включать ее нельзя, ибо она деструктивный элемент, может опорочить высокое звание, запятнать, ну, и все в том же духе. Не оправдать доверие, короче.       Парень сощурился.       — А ты? — спросила я.       — А я им говорю — деструктивный не деструктивный, однако американцы хотят именно ее. Потому что она борец за свободу слова, стальной человек, можно сказать, Махатма Ганди. Что тобой заинтересовались международные организации… Знаешь, словосочетание «международные организации» всегда производит мощное воздействие на чиновников небольших городов.       Что-то я не сильно верила в то, что кто-то там за меня заступился, с каких это перепугов? Хотя, с другой стороны, кто-то же Нинку впечатлил.       — И?       — И ты была немедленно вписана. А иначе никак, мероприятие проходит под патронатом губернатора.       Айдар замолчал.       — А эти англичане действительно хотят, чтобы я…       — Какая разница, что хотят они? — перебил Айдар. — Англоязы — это… Ширма.       Вообще, самый главный перс в этом походе —твой старый друг и учитель, так что если у тебя возникнут какие-нибудь вопросы, то сразу ко мне. Вообще, обмен предстоит непростой, можно сказать, два мира — две системы…       Бурят прищурился и приподняв темную бровь, уставился на меня.       — Или ты спрыгиваешь? В понедельник ты смертельно занята?       Я хотела сказать, что пока никуда еще не запрыгивала…       — Не разочаровывай меня, Илона, —опередил Бурят. —Мне кажется, это судьба.       — Что судьба?       — Судьба свела нас снова вместе. Впрочем, не будем о мистике. Видишь ли…       Парень сощурился. Мимика у него стала богаче.       — Короче, ты что, не можешь помочь своему старому другу?       — Я? Нет… То есть я не против помочь. Просто так… Неожиданно.       — Настоящее дело всегда начинается неожиданно. Вдруг. Внезапно. Тем более, тебе нужно двигаться. Сколько ты еще в сержантах будешь сидеть? Обещают повысить по окончанию договора обмена.       "Что-то ему надо," — подумала я. Раньше этот барин бескорыстием ни разу не отличался, скорее, наоборот, задаром и рта не откроет, не то, что о других заботится.       Что-то надо. Но, конечно, не скажет что. Ну ладно, здравствуй, милый.       — Счастье — оно как голубь, всегда капает неожиданно, — изрек Айдар. Какие глубокомысленные фразы. — Если оно, конечно, действительное. А вообще, юная леди, от нашего путешествия тебе будут одни сплошные плюсы.       Тут я едва не поперхнулась. Вспомнила, что все наши прошлые проблемы и косяки перед начальством начинались как раз именно с такой же вот фразы — ну, про сплошные плюсы.       Я почесала подбородок.       — Ну, вот и хорошо, значит, послезавтра назначат полосу препятствий. Кто быстрее ее пройдет и без единой ошибки, тот и поедет, — сказал Айдар.       Он поднялся из-за стола.       — Уже послезавтра?       — Есть проблемы       Есть. Я не хочу опять по мешкам с песком бегать.       — Нет, —сказала я. — Хоть завтра.       — Вот и отлично. Ознакомься со списком участников и договором. Изволь. И еще вот.       Парень извлек из портфеля лист бумаги, оставил его на столе.       — Изучи, — Бурят постучал по бумаге пальцем. — Табель о рангах и еще тут начальники Евро союзной армии. Почитай на досуге. Если ты выиграешь, твоим делом будет Вишневский заниматься.       Айдар зевнул, почесал под мышкой и направился в штаб, попрощаться со мной не удосужился.