Непенф

Наверное, люди уже ничего от него не требуют и ничего от него не ждут. Один человек — это не в счёт. Этот звук его голоса — он как сонный морок — от него всегда хочется отмахнуться. — Ты не слушаешь меня, Эдвард. Это не вопрос, это утверждение. Иззи всегда знает, каким взглядом Эдвард смотрит сквозь предметы. И сквозь людей. Некоторые его боятся. Это как заглянуть в бездну и увидеть себя обнажённого до костей. Видеть и не мочь никак закрыть глаза. Эдварда даже не догадывается, какое впечатление оказывает на людей. Он даже не представляет, на чём держится его авторитет. На глубинном страхе перед самим собой. Эдвард не натягивает на себя маски и не притворяется кем-то другим. Даже слабым показываться ему не стыдно. Но это просто: ведь никто не понимает, когда он слаб. Никто, кроме Иззи. Иззи. Кто бы заставил его замолчать. Эдвард уже не в силах отмахиваться от его вопросов. От его напутствий. От его желания распланировать каждый шаг. Эдвард ненавидит эту жизнь. Он ненавидит себя. И он достаточно пуст внутри, чтобы наплевать на то, что его бездействие потащит на дно целый экипаж. Испанцы мертвы. Возможно, что все самые лучшие люди — тоже уже мертвы. — Этот корабль пострадал, но мы можем забрать его себе, — говорит ему Иззи. — И что потом? — Эдвард уже знает ответ. Ничего в их жизни не меняется. И он, соответствуя, не меняется тоже. Пожалуйста, Иззи, заткнись. Не говори этих слов. — Убьём остальных, — пожимает плечами Хэндс. Всё как всегда, вздыхает Эдвард. Всё как всегда. А лучше бы убил его. — Почему? — Что «почему»? — не понимает Иззи. Свой пустой взгляд Эдварда переводит на него. — Почему ты всё ещё здесь? Всё ещё на своём месте? — Эдвард задаёт непонятные вопросы. Где-то между мелькает «почему ты не убил меня». — Почему бы тебе не забрать команду, не забрать этот корабль и не быть главным? Иззи смотрит сначала в глаза. Обнажённая пасть клацает зубами у него перед носом. Но он слишком к этому привык, чтобы бояться. Эта темнота внутри Эдварда поглощает только его. До Иззи она не в состоянии добраться. — Потому что ты — капитан, — говорит он. Скорее, конечно, чеканит. И желваками играет на своём лице. Почему, почему, почему. Потому что так надо. Потому что Эдвард живой. И никто никогда не дотронется до него даже ладонью, не то, что своей шпагой. Иззи за этим слишком тщательно следит. — Насколько же ты себя ненавидишь, что остаёшься со мной. Эдвард без оружия бьёт больнее, чем с ним. Иззи хмыкает и пожимает плечами. Он знает ответ, он знает, что Эд его провоцирует, и не ведётся на это. Из раза в раз. И всегда не ведётся. Потом, конечно, у него будет шанс болезненно отыграться на других, но пока он проглатывает пустой взгляд, недобрую ухмылку и повторяет. «Каким будет наш план?» А будет он таким, каким скажет Иззи. И как ловко он это завернёт в желания Тича. Мол, это приказ капитана. А если уж капитана... то да. Они его боятся. Не так, как обычно боятся главных, но так, как боятся смерть, когда она оказывается рядом. И даже если она хватает кого-то другого и ничем тебе не грозит — она всё равно пугает. Оставляет безоружным ребёнком. Смерть. Эдвард не бог, не дьявол и не Кракен, он нечто более древнее и глубокое. Как пустота. Как небытие. Как целое ничего. Что может быть страшнее человека, не желающего просто быть? Только человек, имеющий при этом безграничную власть. Иззи знает, что играет с огнём, давая Эдварду выбор, давая ему шанс всё взять в свои руки. И когда уж Эдвард сжимает кулаки, ему поздно бояться и протестовать. Если бы он знал, что Эдвард по итогу решит, может быть, он бы и передумал, взял бы всё на себя, взбунтовался, перебил бы команду, захватил бы корабль и отправился дальше покорять неспокойное море. Но он не знал. И это его главное оправдание. * Стид считает своим самым большим днём — день своего побега. Не сказать, конечно, что его жизнь была тюрьмой, но ощущения всегда были соответствующими. Он умывался каждый день, а всё равно ощущал на лице кровь. Смотрел в зеркало, а видел того маленького мальчика, стоящего прямо рядом с отцом, тянущего к нему свой топор. «Ты не вырастешь мужчиной, если будешь бояться замарать руки». Никакое богатство не спасает от грязной работы. Впрочем, Стид боится не грязи, а того, что течёт в венах. Того, что спасает людям жизнь. Эта циркуляция не должна нарушаться, тем более из-за металла, сточенного на камне ради того, чтобы что-то важное забрать. «На этом корабле мы ценим жизнь», — говорит Боннет своим людям. И люди его слушают. Хотя, быть может, его речь напоминает им звон монет. Он платит им за свои капризы, а они слушают сказки, стоят за штурвалом и пишут про него историю. Стид надеется, что хорошую. Он же за этим тщательно следит. Люциус говорит: «конечно, капитан, вы настоящий пират». И украденный цветок сохраняет чёрными линиями на бумаге. Он не просто пират. Он ещё и художник. Стид не просто пират. Он ещё и джентльмен. Они все больше чем просто люди на корабле. Стид уверен: другие пираты не станут для них проблемой. Другие пираты тоже должны быть чем-то большим. А потом Чёрная Борода спасает его от смерти. И да, Стид всё ещё убеждён: даже этот человек, прославившийся своей жестокостью — он больше, чем просто убийца. Больше, чем образ из книг с девятью пистолетами. Он бы и рад ему лично об этом сказать, но теряет сознание до того, как Чёрная Борода над ним склоняется с ухмылкой. * У Иззи не жизнь, а ёбанный маскарад. Порой ему везёт достаточно на разноцветные костюмы, в которые он вонзает саблю по самую рукоять. А порой он стоит на чужом корабле и слышит приказ «набери чистую воду и найди чистую тряпку». Иззи пират, а не спасатель. Он не врач на этом корабле. При захвате судна не берутся останавливать кровь. Её проливают. Причём постоянно. В этом смысл захвата. — Капитан? Но капитан решает так: сначала целый таз воды, чистая тряпка, а потом уже разговоры про всякие планы. Они ведь всё равно захватили корабль, верно? Так что им не о чём волноваться. Но волноваться, вообще-то, есть о чём. Иззи говорит капитану одуматься, но Эдвард просит воду. Тряпку. И оставить его наедине с умирающим капитаном этого никчёмного корабля. Этот цирк на воде то ещё зрелище. И Иззи не понимает, почему у Эдварда такой восторг. Впервые за последнее время чужие глаза загораются хоть какими-то эмоциями. И только поэтому — исключительно поэтому — Иззи останавливает очередного ряженого клоуна и требует от него чистую тряпку и воду. — С капитаном всё хорошо? Иззи смотрит в глаза напротив. Сейчас он не знает имени, но потом узнает, что зовут этого человека Люциус и он кто-то вроде художника или писаря. Но сейчас он в глазах Иззи просто тот, кто будет выполнять приказы. Таз и воду приносят в каюту. И Эдвард отправляет всех восвояси. Иззи не уходит, хотя Эд указывает и ему на дверь. — Капитан, мы поговорим? — Вон. — Эдвард. Эд с трудом отнимает взгляд от джентльмена-пирата. Иззи думает: да. Его взгляд всё ещё по-странному горящий. — Я помню про план, — говорит Тич. — У меня он уже есть. Осталось его только доработать. Ступай. Делай свою работу. А я займусь своей. — И давно ты знаешь, как правильно промывать раны? Эд пожимает плечами, он говорит «ничего сложного». У Иззи жизнь как чёртов маскарад, но, если этот человек умрёт, он будет даже рад. Им же будет проще. — Как знаешь, — Хэндс разворачивается к двери. Он делает шаг. Делает второй. — Постой. — Да, капитан? — Ты никогда не обращал внимание на то, как красиво утекает человеческая жизнь? Он как треснутый сосуд. Мне кажется, что я вижу, как медленно из него просачивается жизнь. Этот сосуд нужно хорошо склеить, чтобы внутри осталось хоть немного. Иззи с ответом не спешит. Эдварду сейчас слова ни к чему — он это знает. Эдвард сам себе наговорит, сам себе решит, сам обо всём попросит. — Ты знаешь, как перевязать его рану? К сожалению, Иззи знает. Он не хочет, но он слышит это. «Помоги мне его спасти». * Эдвард вблизи наблюдает за тем, как рушится этот маленький мир. Как слабеет тело, как бледнеет лицо. Ему даже кажется, что губы у этого пирата синеют. А Иззи старается вернуть его к жизни. Что-то говорит делать, но Эдвард не в состоянии отвести взгляд. Это не похоже на детский интерес. Иззи кажется, что Эд этому человеку завидует. — Как думаешь, ему сейчас страшно? Или, может быть, больно? Иззи крепко чистой тканью обматывает туловище Стида Боннета (его имя, в отличие от Эдварда, он знает). Руки споласкивает в уже грязной от крови воде и вздыхает. Это всё. Он сделал то, что мог. Остальное уже зависит от человека. Как же хорошо, что на месте этого человека находится не его капитан. Тут чужая жизнь, а с ней, как правило, гораздо проще. У Иззи бы дрожали руки, если бы ему пришлось промывать ножевое на Эдварде. Но судьба к нему немного милостива сегодня. — Ему нужен покой, — Хэндс касается пальцами колена Эда, а тот даже не пытается его руку с себя скинуть: так он увлечён чужим лицом. — Эдвард. Ты не можешь просто сидеть здесь. — Почему? — У нас работа. Ах, да, работа. Всё то, что Эдвард только что самолично послал к чёртовой матери. — Мне плевать, Иззи, если этот корабль потонет. Если он не выживет, то я останусь здесь вместе с ним. Это так глупо. Это какой-то бред. Иззи совершенно не понимает этих мыслей. Он увереннее сжимает в пальцах чужое колено и просит Эда на него посмотреть. — В этом твой план? Умереть здесь, с ним? Вместе. Какое хорошее слово, говорит Эдвард. Умереть вместе. Это точно лучше, чем умирать одному. Чем гоняться за смертью и никак её не получать. Эдварду кажется, что этот человек точно хотел бы жить ещё лет двадцать, а то и все тридцать. И разве не милосердно было бы не оставлять его с этим один на один? Эд касается чужих ещё теплых рук. — Он не умрёт, — говорит Иззи. И на секунду в чужих глазах мелькает ужас, а потом и печаль. Тич опускает взгляд вниз, на стоящего на коленях Иззи. На него перепачканного и уставшего, и говорит: — Ты не можешь этого знать наверняка. А Иззи знает. В его интересах теперь делать всё, чтобы этот человек выжил. В отличие от Эдварда, он не любит (и не станет) играть с судьбой. Он возьмёт её в свои руки. — Подумай над планом, капитан. Пока находишься здесь. Нас найдут быстро, если мы будет стоять на месте. И тогда вообще никто не выживет. * Открыв глаза, трудно не заметить чужой взгляд, даже если всё вокруг… весьма размыто. Стид чувствует боль, но не может понять её источник: где она начинается, чтобы понять, где будет её конец. Ничего ведь не длится вечно, надеется Стид. И если эта боль отступит — ему вполне этого хватит. Но пока он смотрит на человека, сидящего вплотную к его ногам, и ничего, совершенно ничего не понимает. — Моя команда?.. — Они живы, — отвечает пират. У него густая борода, а волосы собраны на затылке небрежно, будто наспех и одной рукой. И этот человек ему говорит: — Ты чудом выжил. Как ты? Стид заглядывает под своё одеяло. Ткань, что опоясывает его, пропитана свежей кровью. Кажется, она ещё сочится из его раны, но он не уверен. Тело подаёт слишком неоднозначные сигналы о его состоянии. Стид решает, что раз уж он не умер, то теперь-то уже точно не умрёт — слишком поздно. — Да, я… кажется, в порядке, да? Прости, но я не понимаю, а кто ты? — Я тот, по чьему приказу тебя спасли. Меня зовут Эдвард. А ты у нас будешь..? — Стид. Стид Боннет. Джентльмен-пират. Эдвард уверен: Иззи что-то сделал. Каких-то божков за грудки схватил и заставил вернуть человеческую душу в тело. Ещё недавно Стид на его глазах иссыхал, теперь же он активно жестикулирует, и губы у него больше не синие. — Да, я о тебе наслышан. — Правда? — Стид улыбается счастливо, а Эдвард кивает. Мол, да. Конечно же, он наслышан о том, кого испанцы хотели насадить на вертел и кинуть в огонь. Смерть звучала так близко, как неизбежный рокот. И заглохла в самый неожиданный на то момент. Эд поднимается на ноги. Таз с водой убрали, а вот на полу остались разводы крови. Их Тич и начинает разглядывать лучше. Может быть, в этих линиях он увидит все ответы, которые его интересуют. — Ты счастливчик, Стид. Ты был в объятиях смерти. Ты помнишь, какового это было? Может быть, в своей памяти ещё свежо это чувство ускользающий от тебя жизни? Стид шумно сглатывает, удивлённо приподнимая брови. А Эдвард садится на его кровать обратно. Смотрит тем взглядом, который пугает людей. Смотрит и говорит: — Расскажи мне всё, что ты ещё помнишь. И Стид ему говорит. * В сущности, любые слова не имеют значения, если собеседник желает услышать что-то своё. Смерть — она же повсюду, как и жизнь. Они ходят рука об руку по тонкому канату и пытаются балансировать где-то между. Стид читал, что сон — это тоже маленькая смерть. Мозг не способен различить эти процессы между собой. Что засыпание, что последний вдох — для мозга нет никакой разницы. Каждый день, когда мы закрываем глаза, мозг думает, что это конец. И пробуждение — это его попытки нас спасти. Стид говорит о том, что видел людей. Своих близких и никакого конца этому кошмару не было. Ровно до момента, пока он не почувствовал касание к своей руке. — Говоришь, ты меня спас? — спрашивает Стид. В каком-то роде, отвечает Эдвард. — Тебе стоит благодарить моего помощника. Он тот ещё засранец, но он хороший, если его узнать получше. А если его знать поверхностно, то он тот ещё мудак. Настоящее мучение находиться с ним вблизи. Он вечно говорит «Эдвард, Эдвард, Эдвард», он вечно от него что-то ждёт. А Эдвард хочет поближе рассмотреть свою мечту. Своё главное в жизни желание. — Расскажи, что ты видел ещё. И Стид говорит, что видел кошмар. Долгий кошмар, и от него теперь остались только воспоминания. Он же жив. — И тебе никогда не казалось, что смерть будет правильной? Отличное завершение всему этому бардаку? Смерть — она так хорошо звучит. Это лучше, чем уснуть, а утром обнаружить себя живым. Мозг снова обманывает сам себя. Стид для верности осматривается: вокруг не бардак. Вокруг идеальная чистота, если не брать во внимание заляпанный кровью пол. Эд не сдаётся: — Даже сейчас… ты чувствуешь свободу? А не будто просто плывёшь… просто живёшь… ожидаешь смерти? Едва выжившему думать теперь о смерти? Нет, Стид не ожидает, что время повернёт вспять и кровь из его тела будет пропитывать дорогие ткани. — Ты понимаешь, о чём я говорю? — растерянный вид собеседника Эдварда заставляет остановиться. Он смотрит на того, кто поздоровался со смертью. Кто пожал ей руку. Он смотрит на человека, которого приказал без всякой надежды спасти. И меньшее, что может теперь этот человек — это выслушать его. На большее Эдвард и не надеется. Однако. Как часто люди оговорят «да, понимаю», не имея ни малейшего представления о чувствах других людей. Не имея ни малейшего представления о том, насколько глубоко в Эдварде тоже есть рана, Стид говорит: — Да, я понимаю. И, конечно же, полностью это осознавая, он врёт. * Они были такие юные, когда встретились впервые. Иззи не особо помнит, что сказал в ответ, но помнит, как Эдвард протянул ему руку. Эдвард тогда сказал: — Не бери в голову, он всегда такой. На самом деле, Иззи перепугался до чёртиков, поэтому ничего и не понял. И остался так стоять на корабле, пока Эдвард тряс его руку, а потом ладонью тёр своё лицо. У него была покрасневшей вся левая щека. — Он всегда тебя бьёт? — уточнил Иззи. — Он всегда пьёт. А когда пьёт… плохо себя сдерживает. Иззи просто попался под чью-то горячую руку. И это он должен стоять с красной щекой и говорить, что всё в порядке. Вместо этого — он цел. Невредим. И, кажется, совсем не в порядке. И ему за это до ужаса стыдно. Он же не пострадал никак. А парень, что вступился, сказал ему: — Меня Эдвардом звать. — Израэль. — Будем знакомы, Иззи. Израэль, попытался исправить Иззи, но Эдвард улыбнулся ему и сказал «до встречи». Встреча, собственно, произошла.  Не одна. «Будем знакомы» продлилось на много лет. И теперь, когда эти годы в сумме составляют даже больше половины их жизни, Иззи думает, что, быть может, что-то стоит исправить в себе. Потому что Эдвард… он не исправляется. Иззи будто уговаривает его жить, а Эд берёт и никак не уговаривается. Иззи думает порой: не нужно было пожимать протянутую руку. Он, собственно, больше ни с кем так и не знакомится. Он думает: не нужно было бояться. И теперь он совершенно ничего не боится. Эдвард слишком сильно его изменил. Грустно только то, что, видимо, он сам не смог изменить его в ответ. * Это место ничем не лучше его прошлого корабля, хотя Эдвард ощущает, что теперь всё иначе. У него внутри крепнет стойкое убеждение в том, что события, происходящие прямо сейчас, для него что-то решают. Если он, увидев так близко жизнь и смерть, поставит на чашу весов себя — всё станет очевидным. Разве это не просто? Он спрашивает Иззи: разве ты этого не понимаешь? Они всегда жили только ради того, чтобы встретить свою смерть. И, быть может, Иззи прав, когда говорит, что смерть настигла не их команду, но так просто это всё переиграть. Дать пистолет Стиду и сказать: стреляй. В себя, в меня, во всё, что только захочешь. Выпусти этот гнев и страх наружу. Люди были бы куда счастливее, если бы не стискивали зубы. Эдварду кажется, что он слышит, как до скрипа стискивает челюсть Иззи. — План, — говорит он. — Капитан, — говорит он. — Что мы будем делать дальше? Где вдалеке на их маршруте три огромных корабля. Хмурься, Капитан, решая эту проблему. Спасай чужие жизни, раз не хочешь спасать свою. И живи, живи, всё равно живи. Эдвард устало оборачивается назад. Дверь в капитанскую каюту открыта и Стид ходит подле своих книжных полок, выискивая, как ищейка, что-то конкретное. Что-то одно. — Нашёл! — оповещает он, разворачиваясь к отрытой двери. В проёме стоят две фигуры. Стид знает — одна из этих фигур его спасла своими руками. Но глаза у этого человека недобрые. Он больше напоминает убийцу, чем лекаря. Он больше напоминает неминуемый рок, чем шанс, удачу, выигрыш… спасение. — Эдвард? — спрашивает Стид. — Всё в порядке? Тич ему кивает, а Иззи рядом шипит: — Он знает тебя меньше часа, и ты уже для него «Эдвард»? — А что в этом такого? — Эд приподнимает брови. — Он хотя бы знает, кто ты? И зачем здесь появился. Это не должно было быть операцией по спасению. Это должен был быть простой грабёж. На этом вычурном корабле столько золота… и совсем ни одной бочки с порохом. Как они будут защищаться? Чем они спасут свои шкуры? Иззи снова нужно решать. Иззи снова нужно вправлять чужие мозги, которые постепенно стекают набекрень. Эду не просто скучно. Ему тягостно, серо и неинтересно то, что происходит за бортом. Если его отправят гулять по доске — он намеренно упадёт вниз после первого же шага. Иззи нужно его держать, ведь Иззи чувствует не только ответственность и вину, он чувствует нужду быть рядом. В прошлом это уже происходило. В прошлом он уже направлял чужие мысли вперёд. Чем это отличается от настоящего? Может быть тем, что на секунду глаза Эда в удивлении расширяются, когда Стид зовёт его, открывает книгу и говорит «посмотри». — Это что, я? — удивлённо выдыхает Тич. И он идёт в каюту, а Иззи остаётся за ней. За порогом. За разговором. Он остаётся здесь, ловя последние взгляды Стида на себе. Стида, который ему вообще-то обязан жизнью. Но если Эд дышит, пока дышит тот… чёрт с ним. Пусть живёт. Всё равно они их всех потом перебьют. Сейчас важно много рук. С остальным Иззи решит потом. — Это я? — повторно спрашивает Эдвард. Когда он с книгой поворачивается к двери, чтобы показать свой портрет, Иззи уже не видно. Он уходит. Уходит, как и всегда. Эд перестаёт улыбаться. Зато улыбается Стид: — Я знал, что тебя это позабавит… — Это удивляет, — соглашается Эд. В книге есть ещё и другие портреты. Другие личности. И много, много текста. Про пиратов, про море. Там даже есть небольшая карта. — В Карибском бассейне тебя боятся больше всего, — делится Боннет. Эдвард садится на диван. Он впервые видит такие резные ножки у мебели.  Такие яркие. — Тут столько бумаги, — задумчиво говорит Эд. — Это всё легко ведь поджечь. А ты на корабле… ты не боишься? Стид качает головой. Он неловко улыбается. — Почему я должен бояться? — Ну. Вас ведь всех легко убить. А ваш корабль — потопить. Это неразумно. Стид пожимает плечами, всё может быть. — Счастливая жизнь лучше разумной жизни, — решает он. — Даже, если она будет короткой? Стид снова пожимает плечами. Он делится откровенно: — Я бы, если честно, хотел длинную счастливую жизнь. Эдварду тошно, ведь его жизнь совсем не такая и, скорее всего, она будет короткой. И прервётся через… считать бессмысленно, но, может быть, совсем скоро. И совсем скоро он заберёт их всех с собой. — Значит, ты рад, что ты жив? Стид задумывается, поэтому отвечает не сразу. Но он видит, как его слова важны для Эда, поэтому он присаживается рядом, забирает книгу из его рук и вручает ему совершенно другую. А потом накрывает его руку своей, лежащей поверх переплёта, на котором высечено золотом всего одно слово. «Пиноккио». — Хочешь, я почитаю тебе эту сказку? Эд смотрит на их руки, Эд ничего не понимает. Но он говорит «да, я хочу», даже если на самом деле ничего в этой жизни больше не хочет. * Всю глубину разделяющей их бездны Иззи ощущает, когда видит книги. Этот ровный ряд стоит на всех уровнях — начиная с ног и заканчивая головой. Он может протянуть руку и коснуться переплёта. Он может смотреть прямо — и всё ещё видеть книги. Их много. Гораздо больше, чем Иззи прочитал за всю свою жизнь. И он сыт этим по горло. Сыт уговорами, сыт пустой болтовнёй. Ты хочешь жить, ты не хочешь жить — и так по бесконечному кругу. Море не поглотит в себя то тело, что он удерживает над пропастью. Может быть, Эдвард даже не сделает туда шаг. Он найдёт другой способ убиться, более извращённый, сложный и тот, про который скажут «да, это наверняка». Пропасть между ними гораздо больше, чем годы, проведённый плечом к плечу. Иззи вытаскивает первую книгу — Шекспир. — Любишь поэзию? — слышится вопрос за спиной. — А кроме стихов этот парень хоть что-то ещё писал? — Иззи скучающе пролистывает книгу. Возвращает её обратно. И хватается за новую. Потому что иначе его пустые руки тянутся к шпаге. — Хотя неважно. Зачем тебе эта библиотека на корабле? — Здесь собраны мои самые любимые книги. — И ты их все прочитал? — с сомнением спрашивает Иззи. Время назад, этот же вопрос ему задавал Эдвард. Но глаза его блестели иначе. Восторгом, а не грустью. Стид говорит: «конечно». Это даже не треть того, что он прочитал за свою жизнь. — И ты ещё называешь себя пиратом, — Иззи вздыхает. Оскар Уайльд в его руках шуршит своими исписанными страницами. — Ты ведь ничего не смыслишь в пиратстве. Я не представляю, почему ты всё ещё жив. Стид раньше тоже не имел ни малейшего понятия, как ему удаётся вот так спокойно балансировать между приличной жизнью и тем, что делает его счастливым. Он даже никого не убил, хотя на его счету уже две ограбленные лодки! И испанцы! Но теперь он знает: — Потому что ты, если верить Эду, меня спас. Иззи поднимает на Стида тяжёлый взгляд. Ещё недавно Капитан был для него «Эдвардом», теперь он «Эд». Не за горами это отвратительное «Эдди». Иззи знает, как сильно имена и их формы влияют на отношения. Он поэтому и говорит «Капитан», когда заходит речь о работе. О том, чтобы строить планы. Это между собой они Эд и Иззи, но во всём остальном — Капитан и его правая рука. Иззи морщится. — Ты ничего о нём не знаешь, можешь даже не обманываться. Стид говорит: может быть. И ему так легко и свободно кого-то не знать и при этом хорошо к нему относиться. Хотел бы Иззи так разделять людей. Быть на подъём не как их корабль, а как спасительная шлюпка. — Ты ничего о нём не знаешь, — повторяет Иззи. — И ничего не понимаешь в его словах. Ничего не видишь, ни о чём не переживаешь. Так много «ничего», что в груди начинает неприятно гореть. Иззи-то видит, Иззи знает. И он переживает за Эдварда, который сейчас находит минутное развлечение в том, кого Иззи спас. Какая-то часть его даже сожалеет, что этот странный джентльмен-пират, за чью жизнь он боролся, так легко падает в объятия опасности. Его хочется остановить, сказать одумайся. Иззи дал ему жизнь не для того, чтобы потом так легко убить чужими руками. Внутренний голос едко напоминает: ты хотел их всех перебить. Но одного человека-то можно было бы и не насмерть… — Будь осторожен, Боннет. Тебе не всегда будет везти. Иззи передаёт ему раскрытую книгу прямо в руки. Стид напрягается и шумно сглатывает, не то от страха, не то… да чёрт его знает, что внутри он там испытывает. Иззи только не хватало копаться в ещё одной голове. — И поверь мне, ты совсем не знаешь «Эда». Настолько не знает, что даже мысль не допускает, что на самом деле Эд не хотел его спасать. Он хотел видеть смерть как можно ближе. Он хотел, чтобы эта ускользающая нить задержалась в его руках, а потом оборвалась. Чтобы они старались, тратили силы… и всё равно его не спали. Иззи уходит из слишком богатой каюты. От слишком нарядного человека, который отмахивается от его слов. И видно же, что зря. Или станет видно потом. Но пока Стид опускает взгляд в книгу и читает: «возлюбленных все убивают». * Они выходят ближе к ночи из своих кают, но им обоим совершенно не весело. Это не побег, который мог бы даровать свободу, это всего лишь короткая передышка пред погружением в воду. Они всё равно задохнутся, потому что останутся здесь. Потому что у Иззи хорошая семья и он никуда уплывать не захочет, а Эдвард ни за что не оставит мать. Она хорошая. Несчастная до ужаса, но хорошая. Она старается для него, для отца, который не заслуживает и доброго взгляда. Но она ему говорит «милый», «хороший». Эдварда порой тошнит от тона её голоса и того, как слабо она выглядит на его фоне. Тощая, низкая, с трясущимися руками, которыми она пытается прикрыть не себя, а его, своего сына. Эд различает несколько стадий опьянения в отце. Одна из стадий — сущее безумство. Он обвиняет их во всём, в чём только может. И поднимает руку. В каюте шумно, но их никто не слышит. Никто не видит новых синяков. Иззи неловко спрашивает, как Эдвард себя чувствует, и Эдвард ему говорит: — Хорошо. Просто отлично. И Эдвард, конечно, врёт. У него разбита губа, у него огромное синее пятно на скуле. Он выглядит как человек, только что покинувший бойцовский клуб в Порт-Рояле. — Если ты хочешь, я принесу чистый платок и промою твою рану? Эдвард не хочет, но Иззи всё равно приносит мокрый платок, с которого каплями стекает чистая вода. Он прислоняет сложенную конусом ткань к лицу. Промакивает свежие раны и говорит: — Скоро заживёт. А платок красный. Он впитывает его кровь — и всё ещё остаётся красным. Отличный выбор для него. Эдвард после этот платок забирает себе на память, а Иззи, кажется, забывает, что когда-то у него он был. Или просто делает вид. Люди слишком много притворяются — замечает Эд. Они сидят на палубе, которую днём драили своими руками и просто молчат. У Эда мало друзей, чтобы знать, как вести беседы. У Иззи их и того меньше: он самый старший из всех детей на корабле. И если он будет стараться, его назначат помощником старпома. У него есть планы, а не друзья. И это, наверное, важнее… — Что бы ты сделал на моём месте? — спрашивает Эд, и уточняет: — Если бы кто-то очень сильно отравлял твою жизнь? Иззи пожимает плечами. Матушка говорит, что врагов нужно прощать. Что нужно любить всех людей, несмотря ни на что. Она была бы разочарована его ответом. Но Иззи считает, что честность важнее доброты. — Я бы убил того, кто загоняет меня в угол. Жизнь учит защищаться, потому что, если не держать удар, можно очень сильно пострадать. А потом учиться промывать на себе раны. Иззи, вот, умеет. И на себе, и на других. — Даже близкого человека? — Близкие люди не ранят, — Иззи указывает Эду на лицо. — Тот, кто делает это с тобой, настоящий мудак. Так и есть, хочется сказать Эду. Но он достаточно смелый, чтобы называть вещи своими именами. Он говорит: он мой отец. Он спрашивает: а какой отец у тебя? Иззи о семье говорит спокойно, с принятием и тем теплом, которое Эд ощущает лишь в сравнении со своими чувствами. С таким теплом он говорит только про свою мать, даже если злится на неё, что она позволяет всему этому происходить. Она бессильна. Если Эдвард ничего не сделает сам, то раны придётся промывать на ней. — О чём ты думаешь? — Иззи смотрит на сведённые брови. Эдвард начинает тяжелее дышать. Он ему говорит «ничего», но у самого в голове целый легион вытаптывает слова «остановить любой ценой». Иззи забывает, что Эдвард смелее. Что Эдвард безумнее и отчаяннее его. Что это Иззи говорит про «убить», а сам теряется при виде чужого отца, потому что его собственный отец… не такой. Иззи никогда не боялся его. Никогда не боялся других. Но этот пьяный человек, которого капитан запрещает трогать — это для Иззи проблема. Нельзя — значит нельзя. И он всё ещё помнит тот парализующий страх, с которым столкнулся, когда Эдвард подставился вместо него под удар. Он до сих пор не знает, почему тот это сделал, но догадывается: в его фигуре Эд заметил что-то знакомое. То, что всегда защищал и хочет защитить теперь. — Я так и не сказал тебе спасибо, — вспоминает Иззи. Эдвард сжимает в руке уже высохший платок. — Я заберу за это плату, — усмехается он. Иззи не спорит: платок, его жизнь — что угодно. Он только пальцами касается раны, чтобы убедиться, что всё взялось крепкой кровавой коркой. Эд шипит, но не дёргается в его руках. — Спасибо, — говорит Эд. Это первая и последняя ночь, когда они сидят так близко и просто разговаривают друг с другом. Иззи слишком поздно понимает, что это его вина. Что это он чужими руками медленно убил двух людей. В ту же ночь прекратился шум. В ту же ночь человеческое тело поглотило море. И Эдвард утонул, по всей видимости, вместе с ним, потому что вместо его улыбки остался только задушенный оскал. А живой взгляд заволокло соленой водой. Но зато он стал свободен. Он вышел из своего угла. И решился — пора бежать. Так далеко, как только сможет. * Днём на небе облака напоминают франкфуртские сосиски. К туману — автоматически думает Иззи, но даже не надеется увидеть в этом спасение. Им повезёт сегодня, может быть, завтра, но что потом? Море не бесконечное, даже если не видно вдалеке островков земли. Горизонт голубой и ясный. И есть только облака. Эдвард всматривается в них и, скорее всего, думает о том же, о чём думал недавно Иззи. Их ждёт туман, полнейший штиль и тишина. А это значит одно: он будет оттягивать неизбежное до последнего. Он будет делать вид, что никакой чёртов план им не нужен. «Живём одним днём». Живём сегодняшним. — Что вы делаете? — Иззи спускается в камбуз. Он обходит корабль, как и полагается помощнику капитана. Он следит за порядком, пока другие болваны следят за тем, чтобы набить свои животы. — Едим, — отвечают ему хором. Точно идиоты. Таких не исправит даже могила. — При захвате судна не положено есть! За работу! «А какая, собственно, работа» — звучит приглушённый вопрос ему в спину. Он медленно оборачивается. В его арсенале взглядов есть несколько особо опасных. Но как понимает он после, на этих людей не действует ничего. Какой из Стида Капитан? Видимо, очень сомнительный. Капитан, при котором экипаж очень редко стирает себе колени до крови. У Хорниголда была забава — заставлять людей драить палубу на коленях до крови, а потом стирать эту кровь бесконечно долго. Палуба при нём никогда не была чистой. Доски настолько пропитались кровью, что куда ни сунься — пахло железом и смертью. Иззи думал, что Эдвард станет таким же капитаном, но, к его чести, он балансировал в жестокости между Хорниголдом и своим отцом, и никогда чаша весов не наклонялась влево или вправо. Порой эти весы сносило дурным настроением. Порой — слишком хорошим. Это как стадии опьянения, только без алкоголя. Когда чувствуешь себя внезапно лучше и в тёмной каюте можешь различить за окном звёзды, а не кромешный ад. Иззи берётся за чужое воспитание. Уж это дело ему привычно — из-под его руки вышло столько хороших пиратов. Лучшим всё также остаётся Эдвард, но есть и другие имена, которые, может быть, даже вошли списком в любимую книгу Стида Боннета. Стид. Именно о нём думает Иззи, пока гоняет по кораблю его команду. — Развлекаешься? — спрашивает он. Под его свободными рубашками не видно обвязанный чистыми тканями стан. Он выглядит вполне здоровым, хотя ещё сутки назад собирался умереть от потери крови. — Работаю, — отвечает Иззи и морщится. Для таких людей, как Стид, всё, что происходит здесь — только развлечение. Даже близкая смерть не открыла ему глаза на жизнь. Некоторые люди совсем ничему не учатся. — Кому-то ведь нужно, — добавляет он тем же тоном. Стид, не тронутый этим раздражением, находит в себе смелость пошутить: — Тогда, думаю, я должен тебе выписать жалованье. — Тебе никаких денег не хватит со мной расплатиться. Стид смотрит так, словно удивляется его словам. — И какую же сумму я уже задолжал? — А во сколько ты оцениваешь свою жизнь? — Иззи делает всего шаг, чтобы заставить Стида запаниковать. Он сглатывает, приподнимает брови и, как выброшенная на берег рыба, открывает и закрывает свой рот. Сколько стоит его жизнь? Он правильно всё понимает? Может быть, как этот корабль. Или как всё его поместье. А, может быть, цена его жизни даже не грош. — Я не знаю, — выдыхает Стид. И отступает назад на полшага, что даёт Иззи возможность сделать ещё шаг вперёд. Он ниже, но в ловкости ему нет равных. В устрашении ему нет равных. Переплюнуть такое может, разве что, абсолютно пустой и тёмный взгляд Эдварда, которым он провожает людей. Раненных, выживших, мёртвых. Для него нет никакой разницы. Стид находит, что сказать, только когда его поясница сталкивается с бочкой. — Ты спас меня. Собственно, за это я и хотел сказать тебе спасибо. — Говори. Стид выдыхает самое странное «спасибо» в его жизни. — На этом корабле, помимо мармелада, есть что-нибудь ещё? — Пороха мало, в планы не входило отбиваться от испанцев, — Боннет держит голову прямо, чтобы не терять лицо. Иззи заставляет его чувствовать себя крайне неловко. — Если кому-то что-то не нравится на корабле, то я никого не держу. — Мы захватили этот корабль, — напоминает Иззи. — И мы крайне гостеприимны. Можете наслаждаться мармеладом. Иззи смотрит в эти глаза напротив и растерянно переспрашивает: «что?» — Испанцам ты тоже предложишь хренов мармелад? Это не пират и даже не его копия. Стид ничего не отвечает, кроме «ещё раз спасибо за спасение». Иззи уже жалеет, что прижимал руки к его ране. Он отступает и в стороне видит, каким восхищённым взглядом Эдвард провожает Стида. Когда он смотрит на Иззи, он лишь разводит руками: некоторые джентльмены умеют побеждать без грубой силы. Остаётся только тяжело вздохнуть. Вечереет слишком быстро. У Иззи плохое предчувствие. * Что-то происходит ближе к ночи. Что-то неясное, но очень заметное. Как туман, которому не знаешь причины, но который видишь то здесь, то там. И вообще со всех сторон. Иззи осматривается — а людей становится больше. Они все медленно перетекают на палубу, у них за спиной остаётся трап. Они садятся в полукруг и выдвигают одну из бочек вперёд. Именно на эту бочку спустя минуту садится Боннет и говорит: — Итак, начнём. — Это какое-то собрание? — шёпотом спрашивает Иззи. А Эдварда знает не больше его. Но Эдвард говорит: — Подойдём поближе — и узнаем! И он идёт. Так близко, что садится на палубу к остальным, а Иззи остаётся в стороне. Он лучше шагнёт на доску, чем в эту толпу. Он лучше… да просто останется здесь. Стид открывает книгу. Иззи только сейчас замечает, что она всё это время была у него в руках. Он принёс её из личной библиотеки… и нужно быть совсем идиотом, чтобы не понять для чего. Потому что — вот оно. Естественная картина мира, в которой нет никаких спецэффектов. Всё просто: Стид читает сказки. Стид читает сказки перед сном. Что должно напрягать в этом всём? Лишь небольшая сноска, что эти сказки для детей Стид читает пиратам, на которых Иззи рассчитывает в бою. Что он может ожидать от людей, которые смеются над высоким голосом их капитана? Стид прочищает горло. Он читает: — Допускаю, что вы правы, но нечищеных фруктов я есть не стану. Я не выношу кожуры! Иззи собирается уйти, но его взгляд цепляется за Эдварда. Тот расслаблен и не держит руки на оружии, находясь в окружении тех, кому не может сейчас доверять. Да и потом — с такими людьми им не будет безопасно продолжать путь. Они как яркая мишень. По ним точно захотят целиться. Иззи хочет уже сейчас, но ноги становятся ватными. Стид изображает голос деревянного мальчика и его лицо багровеет от этих стараний. «Бедный Пиноккио, мне тебя вправду очень жаль!» Иззи жаль всех этих людей. Он не знает, как они оказались в море, но он ощущает — это место поглотит их и не подавится. План не придуман, но все расслаблены, будто могут предсказать, что будет дальше. Обезьянья лапка? Наступит рассвет, но на просветление Хэндс уже не надеется. Те капитаны, что есть на корабле, застревают в своём выдуманном мире, и если Эдварда смутно Иззи понять ещё может, то Боннета он не понимает совершенно. Безумие дотягивается только до тех, кто протягивает ему руки. Иззи предпочитает отрубать такое по самые плечи. На этом сумасшедшем корабле он считает себя самым нормальным, и, видимо, именно это делает его на общем фоне безумным занудой. Даже в собственной голове он слышит голос Эдварда, передразнивающий его. «Нам нужен план, план, план, план! А потом ещё и ещё!» Он надеется, что теперь Эдварду не скучно. Не спустя десяток страниц про деревянного мальчика. Люди редеют. Они постепенно перетекают в свои каюты. Странный тип с птицей на плече становится у шпиля. Эдвард остаётся сидеть на своём месте, и пока он сидит — Иззи стоит в отдалении и смотрит на них. Он ждёт, что вот-вот это завершится, но время идёт, а Эдвард просит: — Давай ещё. Он остаётся вскоре единственным слушателем. И Стид читает ему дальше. Стид не унимается менять свой голос. Раздражает. Все факты, что складываются в единую картину — они раздражают. — Долго это ещё будет продолжаться? — Иззи скрещивает руки на груди, подходя к ним ближе. И да — он слышит, как устало и разочарованно выдыхает Эд. Это он надеется на новшества, веселье, на жизнь! А Иззи видит, насколько сильно накреняется и без того поломанная крыша. Одна бессонная ночь, вторая… Кому потом быть рядом с ним? Иззи берёт на себя больше, чем от него требуют, он в курсе. Но он также в курсе и того, какие последствия будут у бездействия. Сейчас закроет глаза, а потом ему придётся искать волшебную обезьянью лапку, чтобы дать мёртвому жизнь. — Эдвард… Капитан, можно тебя на пару слов? Эд поднимается с палубы и разводит руками: — Всегда к твоим услугам, — а взгляд у него такой, словно готов собственноручно кого-нибудь придушить. Он подходит ближе, тише добавляя: — что теперь не так? Из-за тумана никто нас не увидит. — А что будет завтра? — Иззи смотрит ему в глаза. Ненависть его не трогает совершенно. Просто нужно об этом постоянно себе напоминать. — Я же за тебя переживаю. И за остальных. — За тех, кого ты предлагал убить, я правильно понимаю? — Эти передохнут… и ладно. Но наши ребята… — Люди ничем не отличаются, — Эдвард разводит руками. — Может быть, испанцы сделают нам хорошее одолжение… — Эд. Иззи смотрит и сталь в его голосе заставляет замолчать даже Тича. — Завтра поговорим о планах, а сейчас, — Эдвард оборачивается назад. Стид вежливо делает вид, что не видит их. Что этот шёпот на стороне его не напрягает. Он закрывает книгу и собирается уйти. — Сейчас я пойду спать. И ты иди. Эдвард уходит. Иззи думает пойти следом и устроиться спать неподалёку, но «вежливый» Боннет говорит ему «очень жаль». Иззи останавливается. Стид повторяет: — Мне тебя вправду очень жаль. — Почему тебе меня жаль? — Иззи приподнимает бровь. Жалость испытывают только к слабакам, а он к таким себя ни за что не причислит. Ни в этой жизни, ни в следующей, если она вообще наступит. — Потому что ты Деревянный Человечек, — говорит ему Стид и вручает книгу, как трофей. Он насильно вкладывает её в руки Иззи. И когда их пальцы соприкасаются, Хэндсу хочется одёрнуть руку. Это тепло неправильное. Невыносимое. И книга в его руках излишне тяжёлая. Ненужная. Однако кто ж его спрашивал. Книга всё равно оказывается в руках. А Стид продолжает: — и хуже того… у тебя деревянная голова. Иззи настолько не знает, что ответить и какую реакцию показать, что остаётся стоять с книгой в руках. А Стид уходит к себе. Все уходят к себе. Куда только теперь идти ему?