Шанс выжить

      ‎Утро началось не с пения птиц и благоухания цветов, как любят писать об этом чудесном времени суток поэты, а с чашки лимонада и счастливого лица дворецкого, стоящего над душой. Одеяло и подушки были как никогда мягкими и приятными и звали продолжить смотреть чудный сон, однако Рон, очевидно, имел на сей счёт совершенно иные мысли. Мужчина просто стоял возле кровати, ничего не говоря, не заставляя подниматься, однако продолжать спать под его пристальным взглядом было совершено невозможно. Кейл не то чтобы прям боялся его, нет, скорее предпочитал по мере возможностей игнорировать. ‎       ‎— Уже пора вставать? — промычал молодой господин, будто и не он вовсе немногим ранее отвернулся от дворецкого, посильнее кутаясь в одеяло. ‎       ‎— Да, — кивнул Рон, не меняясь в лице. — Вы сегодня припозднились, юный господин. ‎ ‎      С того вечера, когда Бикрос делал ему «массаж», прошла уже по меньшей мере неделя, однако странное чувство внутреннего трепета и какой-то почти странной на грани нереального лёгкости всё никак не отпускало юношу. Щёки опаляло жаром смущения всякий раз, стоило только вспомнить прикосновения грубых широких ладоней. Особенно сильно бросало в жар от осознания того, что этот мужчина мог бы играючи сломать Кейла, с его-то силой это не составило бы труда. И всё же эти сильные руки были предельно осторожны, как если бы речь шла о тончайшем фарфоре. Это льстило и заставляло сердце чуть ускорять свой темп в волнении. ‎      Разумом Кейл понимал, что всё дело в том, что он — сын графа, и, навредив ему, Бикрос лишит работы и себя, и отца. Семья Молан были из тех людей, кто очень хорошо знает границы дозволенного и не допускает вольностей даже там, где многие не удержались бы от соблазна. Именно поэтому Кейл и выбрал его, как человека, который поможет ему в осуществлении задуманного. Такой педант не мог бы себе позволить причинить боль своему господину, как и отступить от намеченного. Бикрос был из тех, кто делая всё по-своему, остаётся до безобразия верным своему господину. И всё же... ‎      И всё же где-то в глубине души теплилось детское, почти наивное желание думать, что Молан младший всё же питает к нему пусть не любовь, но какие-то тёплые чувства, что привыкший к холодному расчёту, он просто не знает, как выразить то,что чувствует. Собранный, хозяйственный, во всём безупречный мужчина... Кейлу хотелось видеть его тепло, чувствовать хотя бы такое подобие нежности. Погрузиться в иллюзию собственной значимости в чужом мире казалось не так уж разрушительно и опасно. Ему подумалось, что неловкость в проявлении симпатии была бы очаровательным дополнением к этому образцу. Что-то человеческое, скрытое за маской равнодушия... ‎ ‎      — Кажется, вы сегодня в хорошем расположении духа, молодой господин? ‎ ‎      Кейл вздрогнул от неожиданности. Погрузившись в странные мысли, он совсем забыл о присутствии дворецкого. Старый слуга всё так же улыбался, чуть снисходительно и как-то... быть может, по-отечески? Юноша поспешил избавиться от столь глупого в своей абсурдности предположения. Рон не мог смотреть на него так. ‎ ‎      — Хороший сон приснился, только и всего, — он покачал головой, тщетно пытаясь спрятать улыбку. — Передай Бикросу, что сегодня я хочу чего-то простого, но сытного на завтрак. ‎       ‎— Как пожелаете, молодой господин, — кивнул Рон, протягивая чашку с лимонадом. — Что вам будет угодно надеть сегодня? ‎ ‎      — Сейчас что-то простое, я собираюсь упражняться с мечом до завтрака, — небрежно отмахнулся Кейл, залпом выпивая кислющую дрянь, по ошибке названную лимонадом. — А потом... знаешь, сегодня я хочу что-нибудь с воланами, свободное, но не слишком открытое. И посмотри серебро из моих украшений, что-нибудь броское на твой вкус. ‎       ‎Взгляд Рона неуловимо смягчился. Этот щенок, при всей своей видимой взрослости и разумности, был сущим ребёнком, капризным и придирчивым, когда дело касалось его одежды. Старый слуга помнил этого мальчишку ещё совсем глупым ребёнком. Глупым и безмерно наивным в своей детской искренности. ‎

***‎

      ‎— Сегодня... папа тоже не придёт на завтрак, да? — воодушевление, с какими мальчик шёл в обеденный зал, постепенно угасало. ‎ ‎      Рон видел в глазах своего маленького господина слабо теплящейся огонёк надежды хотя бы сегодня услышать слова о том, что граф скоро придёт, просто немного припозднился. Однако дворецкий произнёс уже знакомое: ‎       ‎— Мне жаль, молодой господин. Граф изъявил желание завтракать в своём кабинете. ‎ ‎      — Ясно, — тихо произнес Кейл, и Рон уже привычно подметил, как подбородок мальчика дрогнул. ‎ ‎      Дворецкий, служивший семье графа уже много лет, видел, как менялся прежде весёлый и неугомонный, по-детски трогательный ребёнок, как медленно угасала его жизнерадостность, сменяясь задумчивостью, не по годам серьезным взглядом и тихой, почти незаметной грустью. Прошёл уже год, но граф так и не спустился больше на совместную трапезу, однако Кейл с завидным упрямством продолжал изо дня в день приходить в обеденный зал. Рон аккуратно поставил перед сыном графа тарелку с кашей, украшенную небольшими зверятами из ягод, стараясь отвлечь его от мучительных раздумий. ‎      ‎Маленький господин улыбнулся и ткнул ложкой в котёнка из малины. Ему показалось забавным, что повар снова придумал детскую глупость, словно это могло бы заставить его съесть кашу. ‎ ‎      — Я не приду завтра сюда, — тихо сказал Кейл после долгого раздумья. — Можно? ‎ ‎      Он не смотрел на дворецкого, да и вообще никуда не смотрел. Глаза застилали слёзы беспомощной обиды и отчаяния. Какой смысл приходить, если он теперь никому здесь не нужен? Зачем стараться и терпеть унижения, если этого никогда не оценят по достоинству? Всё, что он делал, в один момент стало совершенно бесполезным, никому не нужным, даже ему самому. ‎      Иногда Кейл представлял себе, что всё как раньше, что мама тепло улыбается ему, говоря, что кашу нужно съесть, что папа снова тихо смеётся, когда он увлечённо рассказывает о том, как будет защищать территорию... От этого становилось только больнее, и горло словно сдавливали тиски, не давая сказать ни слова. ‎ ‎      — Не приходите, мой господин, — кивнул Рон. ‎       ‎Он видел, что это конец. Конец тому, что цвело и росло, пока была жива госпожа Джур. Конец тому, что так трепетно оберегал до сих пор в своём сердце этот мальчишка. ‎ ‎      — Рон, можно я приду завтракать на кухню? — Кейл всё так же смотрел в свою тарелку, мешая ложкой кашу. ‎       ‎Он, сын графа, которому было позволено ходить, где ему вздумается, с особенной трепетной невинностью спрашивал у слуги позволения завтракать не в пустом зале, а в тёплой суетливой кухне, в компании множества людей ниже по статусу. ‎ ‎      — Приходите, — спокойно ответил дворецкий, делая вид, что не замечает, как ребёнок прячет слёзы. — Я предупрежу Бикроса о вашем визите. ‎

***

      ‎С тех событий прошло уже много лет, тот наивный и трогательный мальчишка превратился в статного юношу с блестящим умом и тусклыми, почти безжизненными глазами. Слишком рано повзрослевший ребёнок. Нет, не так. Ребёнок, которого заставили повзрослеть. ‎      ‎Рон ничем не выдал своих мыслей. В последние дни взгляд молодого господина всё чаще наполнялся странным теплом и светом, словно мальчишка представлял что-то хорошее, что-то, что, как предполагал дворецкий, в конце концов сломает его окончательно. ‎       ‎Дворецкий помог юноше одеться. Он искренне полагал, что этот щенок достаточно умён и сообразителен, насколько мог быть сообразительным юнец его возраста. Прошло бы пару лет, и Кейл смог бы стать хорошим лордом территорий, тем, за кем пойдут люди, тем, кто приумножит богатство и величие рода Хенитьюс. Рон знал — пройдут годы, щенок наберётся опыта, с его-то упрямством... ‎      Однако этот ребёнок уже решил принести себя в жертву новой семье своего отца, выстроить их счастье на осколках своего тела и души. Глупый щенок. Он знал, что этой жертвы никто не оценит. Знал, и всё равно поступал так, как счёл нужным, закрываясь ото всех в поместье. ‎      На тренировочной площадке было слышно лязг металла, топот ног и крики рыцарей, упражняющихся во владении мечом. Кейл тоже был среди них. Пыльный, пропахший потом, однако такой же острый на язык и весёлый, каким его редко можно было увидеть в обычное время. Здесь, среди людей, ценящих силу и честность, он был своим. Не юным господином, не будущим лордом. Таким же, как они сами, пыльным юношей с мечом в руках и загнанной, усталой ненавистью к инструктору, за утро спустившему с каждого по три шкуры. ‎      ‎В такие моменты Кейл забывал и о властолюбивых родственничках, и о безразличии отца, и о странных чувствах, вызванных в нём Бикросом. Разум был занят попытками не помереть от усталости и сосредоточенным вниманием на атаках противника. ‎       ‎Дерут смотрел на своего старшего сына, стоя у окна своего кабинета. Глаза из раза в раз находили знакомую фигуру ребёнка, которого он, к своему стыду, не узнавал. Он помнил светлого мальчика, весело щебечущего о том, как он будет защищать территорию, он помнил жизнь в его глазах. ‎       ‎«Отец, вы же не за этим меня позвали?» — слова родного ребёнка набатом били в голове. Мужчина до сих пор чувствовал на себе этот полный безразличия взгляд карих глаз. ‎       ‎— Рон, — позвал мужчина, на лице которого застыла гримаса вечной скорби и печали. ‎ ‎      — Да, Ваша Светлость? ‎       ‎Этот человек... Дерут не знал, как объяснить свои чувства к этому слуге. Всегда собранный мужчина, чья верность была доказана годами службы. Кейл доверял ему, как никому другому. И Дерут хорошо понимал, почему, и ненавидел себя за то, что не оказался на его месте. ‎ ‎      — Думаешь, Кейл ненавидит меня? — мужчина всё так же стоял, повернувшись к окну, наблюдая за тем, как его ребёнок выбивает меч из руки соперника. ‎ ‎      — Нет, Ваша Светлость, — покачал головой слуга, не переменившись в лице. — Это не ненависть. ‎ ‎      Дворецкий не врал, однако и всей правды не говорил. Было кое-что страшнее ненависти, страшнее обжигающего, искрящегося чувства. Безразличие. Когда на родного отца смотрят так, словно тот ничего не значит, как на чужого. Вот это было по-настоящему страшно. ‎ ‎      Кейл смотрел на свои ладони, покрытые свежими мозолями и серой пылью тренировочной площадки. Тяжёлое дыхание вырывалось из груди рваными толчками, а сердце в ушах отстукивало ритм, заглушающий даже шум затихающей тренировки. Грязный и потный он наконец ощущал себя живым, сбросившим тяжесть вины и ожиданий.       ‎Юноша знал, что за ним наблюдают, чувствовал на себе этот взгляд из окна кабинета — тяжёлый, липкий, пропитанный запоздалым сожалением. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понимать: Дерут Хенитьюс всё ещё там. Стоит, спрятавшись за стеклом и статусом, пытаясь разглядеть в повзрослевшем юноше того маленького мальчика, который когда-то верил в незыблемость отцовского плеча, который ждал его тогда, в обеденном зале, но который навсегда исчез, оставшись частью истории, хранящейся в пыли тёмных залов. ‎       ‎— Эй, милорд! Вы заснули или решили пустить корни прямо здесь? — громкий голос одного из особенно задиристых рыцарей вырвал его из оцепенения. ‎ ‎      Юноша вскинул голову, и на его губах тут же расцвела привычная, чуть дерзкая ухмылка. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, размазывая грязь по скуле. ‎       ‎— Мечтаю о том, как засуну этот тренировочный меч нашему инструктору туда, где солнце не светит, — отозвался он, и по рядам бойцов прокатился одобрительный хохот. — Ещё один круг, и я стану частью этого ландшафта. ‎       ‎Среди этих людей он был понятен. Здесь не было полутонов, не было приторной вежливости обеденных залов и удушающей тишины коридоров поместья. Был замах, был блок, была острая боль в мышцах и честный пот, стекающий по лбу.       ‎Кейл мельком глянул в окно, соседнее с тем, из которого смотрел отец, где мелькнула тень Рона. Старый лис наверняка уже готовил свой «целебный» лимонный чай, в котором лимонов всегда было и будет больше, чем самого чая. Кейл невольно поморщился, представив этот вкус. ‎      Он знал, что Рон и отец сейчас говорят о нём. Знал, что Дерут ищет ответы, которые, на самом деле не хочет получить, не осмелится, побоявшись столкнуться с жестокой правдой. Но Кейлу было почти всё равно. Он уверенно закончил свою утреннюю тренировку, чтобы вернуться к делам. ‎ ‎      — Рон, распорядись, чтобы мне набрали ванну, — бросил Кейл, на ходу сбрасывая пыльные одежды. ‎ ‎      Он устал, как последняя собака, и теперь хотел смыть с себя пот и грязь тренировочной площадки. Желудок требовал пищи, однако Кейл знал, что в таком безобразном виде Бикрос взашей выставит его из кухни. ‎       ‎— Ванна уже готова, господин, — спокойно сообщил дворецкий, заранее позаботившийся о комфорте этого щенка. — Желаете освежиться после тренировки? ‎ ‎      — Прошу, Рон, как только я позавтракаю, — выдохнул юноша, морщась. В его голосе сквозила мольба и отчаяние. — Мне ещё предстоит завтрак в кругу семьи. ‎       ‎— Как вам будет угодно, молодой господин. ‎      Тёплая вода приятно расслабляла уставшие мышцы, смывала грязь, как будто, очищая даже израненную, выжженную душу. Юноша тихо выдохнул и прикрыл глаза, позволяя себе блаженные минуты забытья и тишины. ‎      Сейчас здесь был только он один, вымотанный тренировкой, смотрящий в глубь себя, где от его детской наивности и любви к миру осталось только пепелище, остатки души, которые он отчаянно пытался собрать воедино. ‎ ‎      Тишина ванной комнаты, прерываемая лишь мерным плеском воды, казалась Кейлу слишком оглушительной. В этой тишине его мысли, обычно заглушаемые звоном мечей на тренировочном поле, начинали звучать как приговор. Он лениво водил рукой по воде, наблюдая за тем, как расходятся круги. ‎ ‎      Кейл погрузился в воду по самый подбородок, прячась от самого себя, от жизни, от долга. От... отчаяния, преследовавшего его слишком часто. ‎       ‎— Собирать по частям… — прошептал он, и его голос в пустой комнате прозвучал фальшивой, надтреснутой нотой. — Есть ли вообще что собирать? ‎       ‎Он понимал, что Рон стоит за дверью, ожидая его, готовый подать свежую одежду и едкое замечание, замаскированное под вежливую заботу. И Кейл знал, что выйдет к нему. Он наденет чистую рубашку, скроет шрамы — и те, что остались когда-то давно на теле, и те, что до сих пор гноили на сердце — и пойдёт на этот семейный завтрак, как идут на эшафот: с прямой спиной и абсолютно пустым взглядом. ‎      Однако в этот момент юноша хотел остаться в ванной ещё немного. Ещё пару минут тишины и спокойствия. Ещё несколько мгновений спокойствия, в котором никто не пытается запустить пальцы в суть, в его болезненно белое нутро.       Вода неумолимо остывала, забирая с собой последние крохи иллюзорного спокойствия. Мелкая дрожь, пробежавшая по телу, стала сигналом, который Кейл больше не мог игнорировать. Пора. Время слабости истекло, уступая место холодному, расчетливому долгу перед теми, кого он должен был называть семьёй.       Юноша медленно поднялся, позволяя каплям воды стекать по бледной, в неверном свете магических ламп казавшейся мраморной коже. Он вышел из ванны и потянулся за полотенцем ровно в тот момент, когда дверь бесшумно отворилась. Рон, по своему обыкновению, появился из ниоткуда секунда в секунду, неся выбранные одежды.       На лице старого дворецкого застыла привычная маска добродушной почтительности, но серые глаза оставались по прежнему холодными, лишь тень странного чувства мелькнула в глубине и исчезла.       — Семья уже собирается в малой столовой, молодой господин, — негромко произнес Рон, помогая юноше накинуть на плечи тонкую нижнюю рубашку.       — Пусть подождут, — безразлично бросил Кейл.       Его голос вновь обрел ту самую надменную, ленивую тягучесть, которая так раздражала окружающих, и которой было невозможно обмануть старого слугу. Он позволил Рону облачить себя в подготовленный наряд. Белоснежная рубашка с объемными, пышными воланами на груди и манжетах струилась по телу, делая фигуру визуально шире, скрывая излишнюю худобу и напряженную линию плеч. Свободный крой дарил иллюзию расслабленности, которой на самом деле не было и в помине.       Завершающим штрихом стали украшения. Рон, безошибочно угадывая настроение старшего отпрыска графа, подобрал массивный серебряный перстень с темным ониксом и тяжелую брошь в виде герба дома Хенитьюс, приколов ее у самого ворота. Металл неприятно холодил кожу, но именно этот контраст отрезвлял, не давая расслабиться. Броские, кричаще-дорогие вещи. Идеальный камуфляж. Пусть они смотрят на серебро, пусть слепнут от белизны воланов, пусть видят избалованного аристократа, погрязшего в роскоши и праздности, лишь бы не смотрели в глаза.       — Безупречно, как всегда, Рон, — Кейл мазнул равнодушным взглядом по своему отражению в высоком зеркале. Оттуда на него смотрел чужой, красивый, но совершенно пустой человек. Ублюдок графской семьи. Идеальная оболочка его мертвой, полусгнившей души.