Твердый характер твой

      Черная полоса наступила в жизни всего Петербурга, и небо, будто тому в подтверждение, изо дня в день затягивалось вязкими, темными облаками. Было сыро и холодно, ветер, озлобленный, хлесткий, срывал листовки со стен и тревожил прохожих. Всепоглощающая, тягучая боль заполонила весь город, и казалось, что уже стыдно испытывать счастье. Серия терактов и инцидент с дронами, громкое дело Майора Грома подкосили петербуржцев, и все прятались по домам, зализывая раны, опасаясь новой атаки.       Воздух в участке едва ли не искрился от с каждым днем все сильнее нарастающего напряжения. Казалось, любой стук обуви о плитку способен спровоцировать очередной взрыв. Прокопенко был сердцем этого места, он был понимающим, добрым и справедливым. Он был как отец для многих, кто заступал сюда на службу. И без сердца участок стал клеткой с дикими зверьми, готовыми грызть глотки. Но звери здесь были сообразительней многих, и вместо вражды с товарищами, они ополчились на одного человека. Марию Архипову ненавидели все. Было сложно найти человека в участке, кто в тайне (или открыто) не мечтал перерезать ей глотку. Все было просто, нужно было лишь сложить два плюс два: она из Москвы, а значит враг, сотрудничала с Хольтом — враг, обладает высоким званием и властью — посмотрите-ка, снова враг. Враг, усевшийся в кресло Федора Ивановича, когда то еще не успело остыть. Все в ней вызывало злобу, её высокомерное, глупое лицо, то, как она кривилась, пытаясь изобразить улыбку, как она, скалясь, отдавала приказы, как пахли её духи и как каблуки туфлей цокали по гладкому, ровному полу. Словно красная тряпка для целого загона быков, на каждый шаг всем слышалось только: «Враг. Враг. Враг. Враг».       Чего уж там, Марию Архипову ненавидел весь Санкт-Петербург, за исключением, разве что, троих человек, что в общей сложности не составляли и десятую часть процента. Она стала местной знаменитостью, конечно же, в негативном ключе. Она была символом бесконтрольной бездумной богатой власти, которая ради цели готова уничтожить сотни невинных жизней. И истинное положение вещей уже не так волновало. Но она все еще была исполняющей обязанности капитана полиции, а значит, хочешь-не хочешь, подчиняться приходилось. Архипова была бы полной дурой, если бы не замечала все эти косые взгляды, волчьи оскалы в свою сторону, и елейные интонации в голосах подчиненных. Все это выводило её из себя, заставляя кулаки бессильно сжиматься, но она продолжала приходить на работу с высоко поднятой головой, будто это ничего не значило. Её прозвали снежной королевой, ну или холодной сукой — кому как больше нравится, и во время обеденного перерыва они любили собирать все грязные сплетни о ней. Дубин не обедал со всеми, волосы дыбом вставали на загривке, когда он краем уха улавливал очередную тему для обсуждений коллег. Они все горевали, и он не исключение, но он знал, что Архипова — такая же жертва обстоятельств, как и Гром. Они практически не разговаривали после того, как она вернула его к жизни, а он не смог ничего вымолвить кроме сухого «спасибо». Если не считать железных приказов, Архипова почти ни с кем не говорила, она чаще молчала и смотрела на всех с лестницы или с окна своего кабинета. Так появились новые прозвища — «гарпия», «горгулья» и даже «Смауг». В целом, ребята не стеснялись в выражениях и вели себя, как семиклассники. Дима же ударялся в работу. Без Грома участок как будто стал серым, блеклым и полупрозрачным. Он брался за любые дела, которые подворачивались под руку, обычно уезжал на весь день опрашивать свидетелей, торчал часами в архиве или нечитаемым взглядом впивался в доску с уликами. Тоскливо было безмерно, до приступов тошноты.       Когда за соседним столом снова послышалось громкое гоготание, Дубин почувствовал, как краска приливает к лицу, он чувствовал дикое желание с грохотом встать, опрокинуть стол перед собой, швырнуть пару вещей в своих коллег, но вместо этого он сжал челюсти, надел наушники и начал яростно что-то рисовать в блокноте. Никто не обращал на него внимания. К счастью, у Димы хорошо получалось быть незаметным. Шум внизу, естественно, пробудил древнее зло, и светлая фигура замелькала на втором этаже участка.       — У вас нет работы? — холодно спросила Архипова, — Что-то я не видела никаких отчетов на моем столе, хотя, вроде как, просила сделать это еще вчера.       Один из участников своры вышел вперед, и, осклабившись, приподнял фуражку, будто в поклоне.       — Простите, товарищ генерал-лейтенант, — он выплевывал её звание, будто худшее на свете ругательство, — Уже бежим!       Толпа разразилась хохотом.       — Я дала вам время горевать, — сказала она громче, и Дубин поднял голову. Смех утих. В свете ламп она выглядела устрашающе, он видел, сколько злобы было в её глазах, но на лице не дрогнул ни единый мускул, — Теперь вы должны выполнять свою работу. Меня не волнует, какие у вас проблемы, всех, кто не выполнит план, я лишу премии.       Она круто развернулась и зашагала прочь. Послышался стук её каблуков. Враг. Враг. Враг. Враг. Толпа затихла, пробежал взволнованный недовольный шепот, в воздухе запахло ненавистью. Дима знал, что каждый из них в красках представлял кровавую расправу над начальницей. Тем не менее, все разбрелись по рабочим местам и стали неохотно перебирать папки.       В 16.35 все компьютеры были выключены, и все работники стояли на выходе из участка, уставившись в стрелку часов. Архипова смотрела на них через жалюзи в своем кабинете. Тиканье часов казалось настолько громким, будто вот-вот взорвется что-то. Она поежилась, прогоняя глупые мысли и образы. Сотрудники так и стояли внизу. Лишь Дубин мирно работал, выводя что-то в своем блокноте, даже не думая заканчивать. Она закрыла лицо руками. Сейчас она точно не будет встревать — пускай уходят, очередной конфликт ей не нужен. В 17:00 снова послышался шум, и люди, радостно гудя, двинулись по домам. Мария обошла стол и села в кресло, снова перебирая документы, с которыми не успела разобраться в течение дня. Она была на пределе, как натянутая струна или добела раскаленный стальной прут. Она чувствовала, что сидит на пороховой бочке. Пока что её слушались, но такими темпами, ей оставалось не долго. Она не могла упасть в грязь лицом перед собственными подчиненными, проявить слабость, но не могла и бесконечно приказывать и кусаться — её не уважали, а значит, бунт мог случиться в любой момент. Ей было их искренне жаль, она каждый день наблюдала, как кто-то подолгу вглядывался в мемориал погибших коллег, оставлял им кружки кофе, конфеты, письма и записки, и сердце сжималось от переполняющих его боли и вины. Но жизнь никому не дает передышки, и они должны быть в состоянии максимальной готовности. Архипова достала из сумок несколько таблеток болеутоляющего. Мигрень бушевала так сильно, что казалось, череп дробился на мелкие осколки, и каждый из них впивался внутрь.       Дима по обычаю остался после работы. Он проверил папки на столе коллег, пролистал их отчеты прежде, чем сложить в одну стопку, и принялся изучать поступившие за сегодня дела. Он делал все, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. В кабинете Прокопенко горел свет. Странно, ведь капитан редко когда оставался сверхурочно, уж слишком он хотел домой к жене… Нет, это в кабинете Архиповой горел свет. Дубин покачал головой. Сложно было перестать представлять, как оттуда вываливается счастливый, спокойный, с вечной искрой в глазах Федор Иванович. Ему стало душно, в горле встал ком, и он открыл окно, пытаясь выпустить наружу весь спертый воздух и минутную слабость, заставшую его врасплох. Зазвонил телефон, и он машинально поднял трубку, даже не посмотрев, кто звонит.              — Дубин.       — Дим, привет, — послышался голос Юли, — Ты дома?       — Нет, я в участке еще, — он зажал телефон между ухом и плечом, продолжая читать дело, — Что-то случилось?       — Нет, нет, — поспешно заговорила Юля, — Просто как-то тоскливо, думала, может, заеду…       — Как Игорь? — спросил Дима на полтона тише, будто боясь, что кто-то может услышать. Он отложил папку с делом, и взял телефон в руку, всецело концентрируясь на разговоре.       — Никак, — он слышал, как Юля раздраженно вздохнула, — Ну, то есть, не знаю, он опять ерунду порет.       — В его стиле, — улыбнулся Дима, и по ту сторону провода раздался смешок.       — Да… Придурок.       — Слушай, ты как вообще? — мягко спросил Дубин, косясь на часы, — Уже поздно… Я не хочу, чтобы ты куда-то ехала. Может, я завтра к тебе пригоню, что скажешь? Часов в шесть?       — Да, было бы славно, — Юля улыбалась в трубку, — Спасибо, Дим, давай завтра тогда.       — Все нормально? Я могу приехать, — он почувствовал нервозность и страх оставить подругу одну, будто работа для него значила больше.       — Я в норме, честное пионерское! Это подождет, — её мягкий голос успокаивал и завораживал, парень любил болтать с Юлей по телефону, они часто созванивались, чтобы поделиться новостями.       — Эй, ты береги себя, хорошо?       — Да, конечно… — Пчелкина рассмеялась, и Дима представил, как она заправляет прядь волос за ухо и обнимает себя за плечи, — И ты, Дим…       Экран зажегся, оповещая о законченном вызове, а Дубин так и продолжал смотреть в экран, улыбаясь. Он был рад, что они с Юлей были друг у друга, и они обязательно справятся со всем этим вместе.       Время близилось к одиннадцати, и голова пухла от усталости и переживаний. Нужно было ехать домой, но Дубин упоённо читал показания свидетелей по новому делу. Он так увлекся, что не заметил такой знакомый и тревожный стук каблуков.       — Ваша девушка не злится, что вы так поздно появляетесь дома, Дубин?       Чужой голос заставил его вздрогнуть, и он стыдливо захлопнул материалы дела, будто нашкодивший подросток. Перед ним стояла фурия, снежная королева, Гитлер в юбке, Мегера, гарпия, змея, и просто его начальница. Она выглядела уставшей, под глазами залегли темные круги, которые пытались скрыть за слоем макияжа, тушь осыпалась в уголках глаз, волосы были слегка взъерошены и выбивались из идеальной укладки. Он смутился, смотря на неё снизу вверх, и понял, что разглядывает её. Архипова выжидающе наклонила голову, и в её взгляде не было ни льда, ни строгости, ни злобы. Дубин подумал, что надо быть просто законченным идиотом, чтобы назвать её стервой. Он поймал себя на мысли, что слишком долго молчит.       — Боюсь, в моей жизни есть только одна дама, у которой я в полной власти, — улыбнулся Дима, и начальница вопросительно выгнула бровь, — Это моя работа.       Послышался смешок, и Архипова наклонила голову, пряча улыбку.       — Что ж, боюсь, у нас предстоит долгий неприятный разговор, потому что мы, кажется, встречаемся с одной и той же дамой.       Дима рассмеялся. Снежная королева не была никогда снежной, просто никто не хотел её слушать.       — Много отчетов? — сочувственно спросил Дубин, кивнув на дверь кабинета, и Мария едва заметно покачала головой.       — Нужны протоколы, бумаги, объяснительные, — сказала она устало, проводя рукой по светлым волосам, — На каждый взрыв, на каждого умершего, каждого наемника и каждый наш промах, — она приложила пальцы к вискам, борясь с очередным приступом головной боли, — Нас всех вздернут, Дубин. Я первая в очереди.       Архипова невесело улыбнулась. Дима судорожно пытался придумать, что ей сказать. Он хотел заверить её, что все будет хорошо, успокоить и подбодрить, но сам понимал, что это все — та еще шляпа. И он просто трусливо молчал, уставившись в пол, будто боясь столкнуться с синими глазами напротив.       — Домой пора, — сказала она тоном, который не подразумевал споров и отказов, — Идешь?       Дима кивнул и начал собирать свои вещи, все еще не решаясь что-то сказать.       — Как ты добираешься до работы? — спросила Архипова, подходя к окну. На парковке стояла только одна машина.       — Ну, на трамвае чаще, — улыбнулся Дубин, — На автобусе иногда. Когда тепло, на велике можно.       Он стыдливо умолк, думая, что выставляет себя полным идиотом. Он ждал, что она рассмеется и отпустит едкий комментарий, но она продолжала смотреть в окно нечитаемым взглядом. Спустя пару секунд она развернулась к нему лицом, и в её глазах не читалось ничего, кроме усталости.       — Я подвезу, пойдем. Сейчас уже ничего не ходит.