Твердый характер твой

      Они встретились в Париже, когда город ласкала ранняя прохладная весна, и оттого в теплом конференц-зале становилось еще уютнее. Темнело все еще рано, и из-за плотных штор и без того ослабевшее солнце едва подавало признаки жизни. Он говорил красиво, звучно прокатывая слова и выплескивая их каждому лично в уши, и те отскакивали от стен, наполняя комнату приятным бархатным эхом. Он был хорош собой, молод, горяч, болен идеей всего достичь, лелеющий собственный гений. Он был очень хорош собой и прекрасно это знал — худшее сочетание для мужчины. Еще больше усугубляло ситуацию то, что он был умен и богат, что в целом в его собственных глазах ставило на неприступный пьедестал. В каждой его хищной улыбке читалось тщеславие, самолюбование и восторг от собственного превосходства, он смотрел так, будто ни один присутствующий в этом зале не сможет по достоинству оценить все его величие. Кроме неё.       Август Ван Дер Хольт, молодой наследник знаменитой оружейной корпорации, презентовал новое изобретение, способное перевернуть весь мир и сломать все прежние устои, которыми дорожила полиция. Дроны были прекрасны, с лаконичным удобным дизайном, хорошим принципом работы и, главное, ясной и благой целью — осуществить реформу полиции и снизить нагрузку на простого служащего. Архиповой казалась эта мысль зрелой. Ей осточертела та вакханалия, происходящая в участках по всей стране. И если в Москве они хотя бы становились по стойке смирно, когда она переступала порог отдела, то регионы, и уж тем более, глубинки, её властная рука охватить была не в силах. Мария любила порядок, любила, когда все лежит на своих местах, когда весь процесс подчиняется четким, грамотно выстроенным механизмам, которые за много лет работы так и не выдали ошибки. Ей не нравилась людская халатность, жажда наживы и вечное стремление отлынивать и сбрасывать ответственность на другого. Возможно, она была даже наивна в какой-то мере, но она свято верила, что есть решение, способное привести к успеху. У дронов не было кумовства, взяточничества и лени, у них не было грязных потаенных желаний, тяги к выгоде, мотивов для преступлений — идеальные солдаты, способные выполнять идеальные приказы.       Он подошел первым, найдя её среди людей в толпе, все еще натянуто скалясь, но в этот раз его улыбка будто была мягче и спокойнее. Он склонил голову, приветствуя, держа руки за спиной, изображая покорную кротость, и глаза его блестели золотистым огнем, отражая лампы объемных люстр.       — Мария Архипова. Меня увлекло ваше выступление, — женщина протянула руку, представившись, но ответа не последовало, — Где ваши манеры? Даже не пожмете даме руку? Август, усмехнувшись, стыдливо покачал головой.       — Прошу прощения, но это ради вашего же блага, — он пожал плечами, слегка склонившись, — Не хочу делать вам больно.       Архипова вопросительно выгнула бровь, пытаясь понять, было ли это наглым флиртом, но Хольт, заметив её недоумение, только повернулся спиной и слегка спустил пиджак, обнажая взору искрящийся экзоскелет.       — Подарок от отца, — елейно засиял он, — Каждый выражает любовь по-своему. Я его плохо контролирую, вас может ударить током.       Архипова улыбнулась уголком рта и снова протянула ладонь, неотрывно смотря мужчине в глаза. Август на секунду удивился, выпадая из образа самовлюбленного юнца, и во взгляде мелькнуло неподдельное уважение. Он не соврал, и женщина почти незаметно вздрогнула, когда он коснулся губами её руки, пропуская по телу колкий едва ощутимый заряд.       — Я сразу понял, что вы из России, — мурчал он, когда они прогуливались по ночному Парижу.       Хольт рассказывал о том, как близка его сердцу Франция, как она вдохновляла его на протяжении многих лет, и как связала с собой сотню приятных воспоминаний. Он говорил складно, мягко, почти искренне, вплетая в речь метафоры и рассказы, но Ахрипова едва слушала, погруженная в собственные мысли. Её заинтересовали дроны, и она крутила в голове зачатки новой реформы, которая, казалось, могла бы заткнуть несколько дыр в несовершенной большой непокорной системе.       — Неужели мой французский так плох? — парировала она, разыгрывая удивление.       — Нет, совсем нет! — Хольт рассмеялся, поднимая руки, раскатистым басом проходясь по аллее, — Ваш французский совершенен! Вас выдали ваши глаза.       — В самом деле?       — Да, — он остановился, заглядывая в её лицо, — У вас, русских, они холодные, как снег в Москве.       Архипова скривилась в ухмылке, мотнув головой, думая о том, что снега в Москве порой не дождаться, что зимы там не такие уж холодные, а грязные больше, потому что все успевает растаять. Думала о том, что Россию саму Хольт никогда не видел, только Москву, разве что, и Питер, которые на Россию-то не похожи. Но ничего не сказала, то ли из вежливости, то ли из желания выгодной сделки, и продолжила изображать радушие, ласково придерживаясь за его локоть.       Он звал её Мари, довольно щерясь на последнем слоге, а она не противилась, понимала, что так, должно быть, легче для иностранного рта. Август не упускал возможности заявить о своей симпатии, обронить якобы невзначай крупицы смелого флирта, но не переходил черту, будучи всегда на грани — балансировал на острие, играя с огнем, но никогда не допуская пошлости и развязности. Архипову не трогало, она прощала ему огрехи горячей юности, и желание ей понравиться даже в какой-то мере немного льстило, и она позволяла себе полуулыбки и редкие шутки, от которых взгляд напротив загорался азартом, но у самой глубоко внутри ничего не колыхало — лишь бескрайние льдины и айсберги. Холодность её Хольта распаляла, заставляя действовать порой рискованно, ощущать, как подкатывает адреналин, в голову бьет, заставляя сделать лишний шаг, избыточный жест, как будто бы случайно её коснуться и почувствовать, как ток бежит на кончиках пальцев. Ему нравилась её недоступность, словно скульптура в музее, она смотрела прямо и бесцветно, заставляя позвоночник искриться в её присутствии.       После знакомства они долгое время переписывались. Марии казалось, что спустя пару месяцев жар поутихнет, и Хольт отвлечется на очередную пассию, оставив между ними только формальный и тусклый профессиональный интерес, но так не произошло. Сначала они списывались редко, Август обычно делился какими-то корректировками, внесенными в алгоритм дронов, результатами тестирований и новыми планы. Архипова отвечала сухо, благодарила за то, что держит её в курсе, изредка задавая уточняющие вопросы. Хольт, к её удивлению, отторжения не вызывал, наоборот, казался ей весьма галантным и обходительным для такого вспыльчивого и неуемного молодого гения. Вскоре он начал писать чаще, интересовался её жизнью и её делами, делился событиями своей, присылал фотографии, писал о своих мыслях и желаниях, и она все это читала, часто оставляя без ответа, но отчего-то читала полностью. Он хотел ей понравиться, и говорил о себе только хорошее, будто надеясь, что от сообщений этих она растает и при встрече нежно поцелует в щеку. Это веселило и снова льстило, и Мария начала отвечать, забавляясь, как с каждым разом он рассказывает все красочнее и больше.       Два года переписок, правок, встреч и визитов друг к другу. Два года постоянных уговоров Правительства обратить внимание на проект. Два года стенаний и головной боли, и вот, подписи поставлены, и руки её, наконец, развязали. Все изменилось, когда он приехал. Два года отразились и на нем, на смену блестящему горящему взгляду пришло что-то стальное, неживое и жестокое, и Архипова хмурилась, думая, куда делся тот самый Хольт, выучивший ради неё язык. Он вобрал в себя много похабной власти, и расплескивал её, пачкая красным крапом её пальто. Он стал действовать резко, по-хозяйски, словно был хищником, а она — невинным агнцем. Это забавляло и раздражало одновременно, выливаясь в кривую усмешку, но больше можно было не скрывать, какую грязную игру они вели.       Август, по всей видимости, растерял терпение, не смог больше ждать, когда ледники оттают, пробивая мерзлоту буром и топором. Распахнутый халат мало что прикрывал, подставляя взору подтянутое распаленное тело с еще вздутым после недавней тренировки рельефом мышц, будто это могло произвести впечатление. Он и не думал одеваться, представ перед ней в одном белье, теша свое самолюбие в развратной и злобной шутке. Они были союзниками когда-то, но командные игроки из них были так себе, и партнерство переросло в соперничество. Хольт видел в ней угрозу, как и все мужчины, он не мог стерпеть борьбу за первенство, он хотел быть выше неё, приказывать ей, владеть ей, иметь её. Было смешно, как часто повторялся такой сюжет, мужчины были предсказуемы до боли. Стоило ограничить их в желаемом, и они сбрасывали маски, демонстрируя дряной жестокий характер. Мария до конца не понимала, действительно ли он хотел спать с ней, и что бы произошло, если бы она позволила. Ему, кажется, нравился сам процесс, нравилось доказывать, что он на вершине пирамиды, приближаясь к ней непозволительно близко и не находя сопротивления, касаться её, шептать что-то на ухо. Он воображал себя тигром, гоняющим по клетке маленькую глупую мышку, гладя свое непомерное эго.       Сейчас он выглядел по-другому, лишенный нахальной спеси, худой и слабый, полупрозрачный, с острыми торчащими скулами и запавшими глазами, очерченные темными кругами. Он лежал на больничной койке почти неподвижно, лишь грудь изредка вздымалась, давая понять, что он еще жив и способен сопротивляться старухе с косой.       — Вы сказали, он в сознании, — нахмурилась Архипова, поворачиваясь к врачу.       — Он в сознании, — ответил мужчина, открывая карту больного, — Мария Андреевна, поймите, мы не можем составить прогноз, сейчас он спит и способен к диалогу, что будет завтра или даже через несколько часов, мы не знаем.       Она поджала губы, пристально вглядываясь в его лицо через окно, соединяющее коридор и палату. Где-то глубоко, на задворках совести, растекалась жалость. Хольт был соучастником терракта, лгуном и просто конечным ублюдком, но лежа тут, прикованный к постели болезнью, он вызывал какое-то странное ноющее сочувствие.       — Его организм уникален, — тихо рассуждал врач, — Мы сделали все, что могли. Мы впервые сталкиваемся с таким пациентом. Понимаете, в него вживлен экзоскелет, как я понял, непрерывно генерирующий электрический импульс, замещающий нервную передачу в спинном мозге. По истине гениально. Но вот, дело в том, что человеческое тело ток хорошо проводит, и от вечных зарядов весь организм страдает.       Доктор вытащил из истории болезни несколько снимков.       — МРТ ему не смогли сделать, побоялись, что железка вылетит и убьет его. Диагностика, в целом, ограничена, потому что не знаем, как организм воспримет. Вот УЗИ сердца, видно плохо, но я покажу, — он провел ручкой по светлым и темным участкам, и Архипова скептически взглянула в его лицо, давая понять, что ничего в этом не смыслит, — Вот сердце здорового человека, — очертил контур какой-то тени врач, — А вот его. Видите разницу?       Архипова еще сильнее нахмурилась, разглядывая снимок, и рассеянно кивнула.       — У него сердце, как тряпка, — вкрадчиво произнес он, — Все эти заряды аритмогенные, у него сердце не способно самостоятельно биться, оно все истерзано разобщенными токами. Он выдал две клинические смерти подряд на последней операции. Как только отключаешь позвоночник — выдает фибрилляцию желудочков, спасли только подключив обратно к экзоскелету.       Мария покачала головой, листая документ, рассматривая, как возле каждого диагноза стоял знак вопроса.       — Он умирает, — глухо заключила она, будто сама себе, и врач огорченно кивнул.       — У него не такие страшные повреждения — переломы в трех местах, пара ушибов и разрыв селезенки. И не таких вытаскивали. Но он непредсказуем, рисковать больше не можем, учитывая, что я и своих людей под удар ставлю.       Архипова ничего не ответила, лишь отдала листы обратно врачу и вошла в палату, останавливаясь напротив его кровати. Немощный, покалеченный, он уже не внушал ни страха, ни уважения, ни презрения. Она смотрела, как расплылись по лицу порезы и синяки, как выпирали острые ключицы, не прикрытые одеялом, и как он лихорадочно моргал, ощутив, видимо, её присутствие.       — Мари, — прохрипел он, улыбаясь так, будто на языке таяла сладкая конфета, — Вы пришли.       — Как вы поняли, что это я? — она подошла ближе, опускаясь на стул рядом с постелью.       — Больше некому.       Он с трудом открыл глаза, фокусируя взгляд на ней. В Архиповой было много светлого — волосы, глаза, рубашка, халат, накинутый поверх, и от белизны её резало глаза. Он прищурился, пытаясь побороть желание снова уснуть, и взгляд его начал приобретать осмысленный и здравый вид. Хольт шарил по простыни, надеясь найти её руку, и потянулся, хватая пальцы и перебирая их в своей ладони. Мария позволила, вкладывая свою руку в его и непрерывно смотрела, как на лице возвращается выражение непобедимости и тщеславия.       — Я рад, что вы пришли, — он закашлялся на половине фразы, обводя языком пересохшие губы, — Я скучал.       Архипова не ответила, лишь молча поднялась, наливая воды в стакан и графина на столике, и подала ему, наблюдая, как жадно он глотает.       — Я тоже скучала, Август, — еле слышно выдавила она, поджимая губы, вновь взяв за руку, и брови его взлетели вверх.       — В самом деле?       — Я переживала, — она попыталась улыбнуться, и он ответил тем же, — Я знаю, что вы невиновны.       Улыбка резко спала с его лица, и он свел брови к переносице, до конца, видимо, не понимая смысл сказанного.       — Простите, я сейчас медленно думаю и плохо понимаю по-русски, я не ослышался?       — Я считаю, что вы невиновны, — повторила она на французском, и он тихо рассмеялся, — Но я знаю, кто виновен, и хочу, чтобы вы помогли мне с этим.       В его глаза закрался привычный огонек, жесткий и полный презрения, они казались еще темнее, даже несмотря на яркий свет больничных ламп. Он снова облизал губы, крепко сжимая её ладонь. Архипова попыталась освободиться, но он держал сильно, что под пальцами оставались отметины.       — Вы считаете меня идиотом? — гневно прошипел он, опираясь на здоровую руку и принимая сидячее положение.       — Просто скажите, как вы вышли на Волкова, — бесстрастно чеканила она, сверля его взглядом.       Он дернул её за руку, притягивая ближе, и она сморщилась от нахлынувшей боли и стиснула зубы, чтобы не закричать. В её глазах разлился страх, и она заморгала, пытаясь вернуть самообладание. Хольт расплылся в самодовольной ухмылке, наблюдая, как весь её образ рассыпается и крошится, обнажая простую женщину, уступающей ему в силе и умеющую бояться. Мария схватила его за запястье, понимая, что, если ударит, может серьезно ему навредить, и смотрела упорно и прямо, вымеряя стратегию по шагам.       — Вы все равно умрете, — кровожадная улыбка исказила её лицо, и Хольт побледнел в ответ на её слова, — Какая разница, как герой или как злодей. Вам-то что? — Август сильнее сжал её руку, и она дернулась, придвигаясь еще ближе и разгоряченно шепча прямо ему в лицо, — Вы все равно разочарование, отец не приедет спасти вас. Вы умрете тут, в России, и никто по вам не заплачет.       Она чувствовала, как ненависть заполняет её, как бурлит в каждой мышце, превращая тело в пружину, как кипит, выпуская пар, пятнами румянца ложась на щеках, как грудь вздымается тяжело и часто, ведомая волной дикого разгоряченного азарта. Она видела такую же ненависть во взгляде напротив, ощущала кожей, как та концентрировалась, тисками сминая ладонь, и заражалась ей, наполнялась полностью. Август выпустил её пальцы, сжимая руки в кулаки, рвано дыша и искрясь от переполнявшей его ярости. Он, наверное, хотел её ударить, сомкнуть руки на тонкой белой шее, навалиться всем телом и растерзать на части, но не мог. Прикованный к кровати, в шаге от истощенного обморока, он сидел, как призрак, и лишь черные глаза горели злобой.       — Я благодарю вас за помощь, — ядовито выплюнула она, поднимаясь со стула и скрываясь за дверью палаты       — Вы пожалеете, — гневно крикнул Хольт ей вслед, падая на подушки больничной койки.

***

      — Думаешь, серия? — задумчиво прогудел Гром, рассматривая несколько дел, разложенных на столе.       Дима поспешно кивнул, протягивая ему бумаги и фотографии.              — У всех в кармане платок был, цвета, размеры и материал разный, у кого-то повязан, вот тут вообще во рту.       — Да уж, — Игорь наклонил голову, вглядываясь в снимок с места преступления.       — Расчленили только двоих, почему? — Юля пилила взглядом доску с уликами, мечась между лицами жертв.       Дима пожал плечами, садясь на стол рядом с ней. На улице давно стемнело, и участок освещали тусклые лампы. Они не хотели привлекать лишнее внимание, поэтому устало терли глаза, пытаясь различить что-то в потемках. Звезды рассыпались по небу, впервые за несколько дней чистому, иссиня-черному и глубокому, и ветер стучал в окна, напоминая о неминуемой скорой зиме. Раздался телефонный звонок, и Дубин едва не подпрыгнул от неожиданности, ловя на себе удивленные и напуганные взгляды в друзей. Увидев, кто звонит, он слегка напрягся, и моментально ответил, прикладывая телефон к уху.       — Дубин, — он надеялся, что голос не выдал его тревоги и беспокойства.       — Дима, здравствуй, — Архипова отчего-то говорила непривычно возбужденно, — Ты в участке?       — Да, а что такое? — он взглянул на часы, понимая, что уже давно перевалило за полночь, — Вы в порядке?       — За мной следует машина уже двадцать минут, — начальница с трудом вернула себе спокойное и ровное звучание, — Я повернула трижды и выехала на ту же улицу, и все равно едет прямо за мной. Пробьешь номер?       Дима судорожно выдохнул, крепче хватаясь за телефон, подходя к включенному компьютеру.       — Конечно, Мария Андреевна, — он закивал, будто она могла видеть, — Вам наряд вызвать?       Архипова нервно сглотнула, наблюдая в зеркало заднего вида черную семерку, потрепанную и явно видавшую виды. Она была полностью затонирована, и даже при свете дня она бы не смогла увидеть водителя.       — Да, наверное, стоит.