Твердый характер твой

      Чужое мнение никогда не было проблемой или камнем преткновения. Архиповой не нужны были ни похвала, ни почести, ни признания. Ей было достаточно знать, что она поступает верно. На этом чувстве зиждилось все, чего бы она ни касалась. Не вступать в конфликт с совестью — главный принцип. Она не могла назвать себя доброй, великодушной и сострадательной, ей чаще всего было ни горячо, ни холодно. Люди ошибались сами, сами выбирали не те маршруты, а когда пожинали плоды, вдруг раскаивались, изображая глубокое страдание. Не жалко — надо было думать наперед. Маша так и жила, усердно выстраивая стратегии того, какие действия не опрокинут чашу моральных весов и не вызовут жжение где-то в области желудка.              Маша считала, что цель оправдывает средства. Это она поняла не сразу, долго примеряясь и втискиваясь в толпу людей, с правилами которой приходилось мириться. Многие из них не отдавали отчетности своим действиям, ставя на первый план внутреннего ребенка, капризного и избалованного вниманием. Нужен был кто-то, кто готов действовать и решать за них, направлять и вести, создавая новую ценность. Со временем, у неё начало получаться убеждать себя, что в глубине души она человек хороший, поступающий правильно и правомерно. Но порой плечи горбились от снедающего одиночества, становившегося почти осязаемым. Ей не были интересны короткие интрижки и секс без обязательств — не возбуждало, хоть тресни. Только в фильмах выглядит страстно и сексуально, а на деле неловко, неудобно и мерзко. Подпускать близко никого не хотелось, да никто и не рвался, навечно окрестив, что у неё вместо сердца глыба, а вместо души камень. И все отношения, в которые она вступала, были короткими, преходящими, несерьезными, или, как их было принято называть, опыта ради. Но каждому человеку необходимо чему-то принадлежать, и Архипова принадлежала работе. Наивная глупая идея — сделать мир лучше до сих пор теплилась где-то внутри под слоями снега, взращивая чувство важности, причастности, полезности.       Базовая потребность человека — быть нужным. Работать, хватать идею за хвост и прятать в мешок, делиться мыслями, брать больше и кидать дальше. Без работы Юля выла волком, карабкаясь от отчаяния на стены. Сюжета не было. Точнее, не было сюжета такого, который не вызовет у всех клиническую депрессию с попыткой самоубийства. Игорь жил с ней, бездарно пытаясь двигаться дальше, и горе, пополам распиленное, было ничуть не легче тащить. Он послушно посещал сеансы с Рубинштейном, и Юля в эти дни караулила в машине, готовая, в случае чего, требовать наряд ОМОНа. Но Игорь всегда выходил вовремя, еще более тихий и суровый, чем обычно. Весь оставшийся день он обычно молчал, тяжело и натянуто, будто боясь выплеснуть то, что расковырял врач. Но наступало утро, и жизнь продолжалась, а значит, хочешь-не хочешь, нужно было жить.       Она прямо шагала по кафельному полу, уверенно, бойко, и только периодическое шарканье подошвы о поверхность выдавало её волнение. Пчелкина вошла в участок, будто всегда там была, и никто даже не поднял головы, не смея спорить. Она широкими шагами подошла к Диме и потрепала по волосам, как большую и добрую собаку. Он удивленно оглянулся, и, увидев подругу, улыбнулся довольно и расслабленно.       — Ты какими судьбами? — спросил он, заражаясь её приподнятым настроением. Юля была самым настоящим счастьем, жаль только, волосы перекрасила, но от этого светилась и горела не меньше.       — Хозяйка где? — хитро щурила глаза журналистка.       — У себя. А что?       — Дело одно, — она двинулась по коридору, все еще смотрящая в его сторону и приложила палец к губам, — Секрет!       Чем ближе был кабинет Архиповой, тем больше нехороших мыслей роилось в её голове. Предчувствие было, мягко говоря, отвратное, что аж к глотке подкатывало. Она собралась с духом и постучала. Архипова сидела на своем обычном месте, будто приросшая к злосчастному кабинету. Часть команды — часть корабля. Она удивленно подняла голову, не ожидая посетителя. Это от неё отходила мощная волна нервозности, которую подхватила Юля. Женщина все же встала со своего места, будто с трудом превозмогая притяжение, и обошла стол.       — Юля, здравствуйте, — она скрестила руки на груди, — Чем обязана?       Пчелкина подарила ей одну из своих самых очаровательных улыбок. Лицо начальницы не дрогнуло. Мимо.       — Мария Андреевна, простите, что отвлекаю! — говорила она бодро, — Я по делу. Они сели за стол, и Юля принялась щебетать о своей идее, которая огрела её по голове посреди ночи, когда она снова не могла уснуть. Архипова внимательно слушала, сведя брови к переносице, так, что между ними залегла привычная морщинка. Взгляд её ничего не выражал, и журналистка едва ли не вертелась в кресле от нетерпения получить хоть какой-то ответ. Женщина молчала, взвешивая за и против, подходя к предложению со всей характерной для неё въедливостью и расчётливостью, а после заключила.       — Ни в коем случае. Это исключено.       Юля поджала губы. Она прекрасно знала, что вероятность получить не официальное интервью с Архиповой была немного меньше, чем встретить единорога, но надеялась до последнего.       — Мария Андреевна, послушайте, — тон её больше не был взволнованным, сбивчивым, она говорила прямо и уверенно, — В публичном поле все мы уязвимы, на данный момент этот рычаг давления недооценивать нельзя, вы же понимаете. Вы, — она запнулась, подбирая слова, — Так скажем, вы не пользуетесь большим радушием в информационном пространстве.       — Я знаю, что меня ненавидят, — спокойно сказала женщина, — Давайте называть вещи своими именами.       — Хорошо, тогда вы понимаете, насколько они вас ненавидят, а знаете почему? — Юля выдержала паузу, пробиваясь через её холодные глаза, словно ледокол, — Потому что они вас не знают. Они видят только картинку — успешная красивая женщина, слишком закрытая и слишком жесткая. И им хочется покорить Бастилию всеми правдами и неправдами.       — Вы предлагаете мне про маму с папой сидеть рассказывать? И про Ваню с пятого «А», который мне портфель до дома донес?       — Нет, я предлагаю вам рассказать о работе, о студенчестве, о том, как вы добились того места, где находитесь сейчас. Ничего личного, просто биография.       — Это и есть личное, — фыркнула Архипова, — К чему мне делиться подробностями своей жизни? Вы сами сказали, что сейчас время информационной войны, кто знает, как это могут использовать против меня и упомянутых мной людей.       — Соглашусь, — кивнула Юля, и глаза её горели жадным огнем. Натуру не спрячешь, хоть сколько меняй имидж, — Тогда у меня следующее предложение. Как насчет того, чтобы сместить фокус с рассказа о вас на глобальную проблему, частью которой вы являетесь? Это не будет явной попыткой обелить вас в кадре, выставить жертвой и вызвать сочувствие. Только сухие факты.       Мария сощурила глаза, придвигаясь ближе, будто в предвкушении услышать какую-то тайну. Впервые в её взгляде проскочил мимолетный интерес.       — Вы прекрасно знаете, что положение женщины в обществе все еще сомнительно, особенно в России, где до сих пор боятся говорить о равенстве полов. Чего уж там мужские пространства. Я хочу интервью о положении женщин в российской полиции. Вы — идеальный кандидат для такого проекта, — подытожила Юля с неприкрытым наслаждением, будто в предвкушении бурных оваций, — Вы занимаете высокую должность, имеете большой послужной список, и вы можете рассказать о том, каково служить женщине в полиции, что поменялось за эти годы и к чему стоит стремиться.       Мария понимала теперь, что Гром в ней нашел, азарт, горевший в её глазах, был таким лихорадочным, заразительным, что невозможно было оторваться. Архипова облизала губы — хороший знак, Юля так считала. Она хотела что-то сказать, но вновь медлила, более нерешительная, чем обычно.       — Другие сотрудницы тоже будут, — вставила Пчелкина прежде, чем женщина успела отказаться, — Чтобы не выглядело, как комплиментарное видео.       — А оно им разве не будет? — спросила начальница с некоторой иронией.       — Слушайте, я помочь вам хочу, — честно призналась девушка, — А это единственное место, где я имею хоть какое-то влияние.       Архипова кивнула. Ей были приятны Юлины слова, желание помочь, но в хороший исход верилось с трудом. Не может быть такого, чтобы за одно видео люди полюбили кого-то. Так резко любить не умеют, только ненавидеть. Мария никогда не страдала пониженной самооценкой и всем перечнем проблем, которая тащит за собой со времен пубертата любая уважающая себя женщина. Она редко в себе сомневалась — лупила в лоб, отстаивала то, что считала верным, не поддавалась на уловки и провокации. Она знала, чего она была достойна, знала, к чему придет, знала, когда остановиться. Она считала, что лучше попробовать и проиграть, чем не пытаться вовсе, разумно оценивая все риски и последствия. До недавнего времени. После инцидента с дронами она не могла спать, вперившись в потолок и размышляя, как же так сильно она могла просчитаться. В идеальном механизме был жуткий изъян, кричащий, огромный, который только идиот не заметит. Она была так уверена в этом проекте, искренне ставила на него, и лишь когда начались взрывы, толика сомнения закралась в светловолосую голову. Но тогда не было времени рассчитывать, вычислять и строить графики, надо было рубить — кто не рискует…. А кто не рискует, тот не сходит с ума от сожаления. После этого уверенности не стало, выжгла её, испарила, как рудимент или опухоль. На смену пришла паранойя, ночные терзания и повышенная тревожность. Еще не много, и вместе с Громом на сеанс.       Юля говорила красиво, разливая слова по сосудам, убедительным, метким и точным, и Архипова соглашалась, не находя в них ошибок.       — Хорошо, но только знайте, что вы пожалеете, — начальница пожала ей руку, и внутри у Пчелкиной засквозила тревога, — Вы ничего не исправите, только сделаете себе хуже и попадете под горячую руку.       — Кто не рискует! — широко улыбнулась девушка.       Тот счастливчик.

***

      Интервью проходило лучше, чем та предполагала — Архипова достойно держалась в кадре, выглядя безупречно, говоря хлесткими и весомыми фразами, явно отрепетированными и заученными. Юля знала, что она будет готовиться, поэтому заранее выслала вопросы, но иногда спрашивала у неё что-то не по сценарию, и та хмурилась, терялась и отвечала очень размыто и прозрачно. Мария говорила четко и по делу, красиво, статно, но не искренне. Как робот, подчиняющийся только алгоритмам. Но отступать было некуда. Где-то дальние планы, где-то шутки, перебивки, что-то можно вырезать — и вот уже получалось вполне себе цельное и достойное видео. По крайней мере, ощущалось, что Архипова расположена к журналистке, между ними не было явного напряжения, и если смотреть внимательно и пристально, в коротких моментах можно было разглядеть в начальнице человека. Результатом Юля была довольна. Она выжала максимум из отснятого материала, засунув в ролик совсем зеленых румяных девчонок, хихикающих и смущенных от камер, умудренных опытом спокойных и мягких женщин — всех, кем располагал участок. Получилось смело, свежо, в духе нового феминизма, едва ли только зарождающегося в России, и так подходило тематике Юлиного канала, где лейтмотивом, будто в рекламе Барби, читалось — ты можешь стать, кем захочешь. Юля даже стала подумывать о новой рубрике, так как в расследования лезть было пока что страшно.       Дима ролик хвалил, написав где-то три комментария с разных аккаунтов для продвижения. Он был рад, что они поднимали такие важные и нужные вещи, и был рад, что мог немного больше узнать о собственной начальнице.       — За новое начало? — улыбался он, поднимая бокал.       — За новое начало! — вторила ему Юля, звонко чокаясь.       Его разбудила упорная вибрация телефона под щекой, требовавшая принять вызов. Он снова допоздна что-то читал и отрубился, не удосужившись даже завести будильник и поставить телефон на зарядку.       — Дубин, — сонно пробормотал он.       — Дима, это полная жесть! Включи ролик.       За ночь на видео набралось уже несколько миллионов просмотров и комментариев, и все они были похожего содержания. Люди твердили, что это видео проплаченное, жалкое, и что Пчелкина уже не та, кем была раньше. Волна ненависти заливала белую страницу ютуба, и буквы размывались в еще не проснувшихся подслеповатых глазах. Дима отметил, что люди будто повторяли чужие фразы и часто ссылались на какого-то человека.       Он перешел по ссылке и увидел профиль с картинкой чумного доктора на аватарке. Долгое время это считалось террористической символикой и агитацией, но в последнее время вновь стало образом свободы и протеста. Он включил ролик, и звук наполнил комнату.       «Все вы присылали мне многочисленные просьбы отреагировать на новое видео небезызвестной Юли Пчелкиной, знаменитой тем, что острую жгучую правду она променяла на свидания в СИЗО со своим неуемным супергероем. Что ж, любовь зла, как говорится, судить не буду. Но чего уж я действительно не ожидал, так это увидеть в гостях нового выпуска Марию Архипову — действующего начальника питерской полиции, которая заняла этот пост незадолго до трагической смерти Федора Ивановича Прокопенко. Экстренное включение, дорогие друзья, садитесь поудобнее, мы начинаем.       У выпуска благая цель — отразить положение женщин в российской полиции, и гостя Юля выбрала как никогда подходящего — генерал-лейтенант в сорок с хвостиком. Солидно. Но только почему-то за всеми этими рассказами о дискриминации и звездной стремительной карьере нет ни слова о том, что отец Архиповой, Андрей Валентинович, занял не последнее место в её «взлете». Будучи значимым лицом в структуре местной полиции, даже после ухода мужчина имел большое влияние на участок, а уж тем более на тот, которым управлял его бывший сослуживец, с которым они долго время шли в ногу».       Дима нажал на стоп. Голова гудела от злости, переполняющей его до краев. В ролике говорилось про составленные протоколы о превышении полномочий, о несостоявшемся суде по поводу использования их в личных целях, о том, как её каждый раз отмазывали и давали выйти сухой из воды, о том, как она перескочила полковника. Он говорил о том, что все заслуги Архиповой — результат грамотно расставленных рычагов, в нужное время выстреливших ружей, а она сама, по сути своей, никого из себя не представляет. Он снова показывал кадры с Хольтом, утверждая, что по её инициативе запущены дроны, запуская очередной виток ненависти.       «Но больше меня интересует, зачем Пчелкина это сделала, почему она рискнула своим именем ради чужого человека? Для этого надо быть или ангелом, или полной дурой, а Юля — ни то, ни другое. Ответ, на самом деле, на поверхности»       На экране мелькнули фотографии, сделанные в день суда над Громом, где Юля стоит рядом с Архиповой, что-то выкрикивая. Дима позади, напряженный и готовый к бою.       «Ах, любовь-любовь. Ну снимите же по ним кино! Настоящая девушка пойдет на любые поступки, лишь бы облегчить судьбу любимому — даже распиарить государственного изменщика и врага. Зная страсть Архиповой к пользованию служебным положением, нетрудно догадаться, с чьей подачки был выпущен Гром на свободу. Без обид, Игорь. Да и здорово же это — быть начальницей, делать, что заблагорассудится, спать с подчиненными, думая, что никто не видит»       Дима сглотнул, борясь с желанием все выключить и швырнуть телефон подальше.       «Я никого не призываю к насилию, друзья, но хочется верить, что безнаказанность однажды кончится, и люди, ответственные за весь этот ужас, ответят по заслугам».       Комментарии пестрили угрозами, тянувшими на статью. Под некоторыми ветками люди собирались собственноручно устроить расправу, и Дубин не знал, насколько стоит это все воспринимать всерьез. Но настроения у людей были тяжелые, злые и опасные — готовые в любой момент взорваться, рисуя в воздухе ядерный гриб.       Это было нечестно, просто невыносимо несправедливо. Спустить собак на одного человека, который изо всех сил пытается что-то изменить и исправить — безрассудство чистой воды. Он был взвинченный, натянутый, как тетива или тугая пружина, словно в любой момент начнется штурм и пальба, оккупация участка, чтобы добраться до её головы. Он понимал, что это все глупости, и пока люди готовы были только на информационный террор. Но это пока. Дима помнил, что было в прошлом году, бесконечные беспорядки, люди с застланными гневом глазами, готовые крушить и ломать все, что попадалось под руку, истинный акт вандализма. Они вершили правду даже не столько из соображения справедливости и морали, сколько из желания вылить всю агрессию и ненависть в действие. Насилие ради насилия. Не иначе.       Возле участка не было её машины, и Дубин начал переживать. Её не было на работе? Она уехала по делам или не смогла добраться? Он гнал прочь бесполезные назойливые мысли. Коротко поздоровавшись со всеми, он в четыре крупных шага пересек ступени лестницы и взлетел к двери её кабинета, аккуратно придвинулся, пытаясь понять, что происходит внутри, но слышал только собственное сердце, бешено колотившее ребра. Он постучал, звук этот показался ему чересчур громкий, и все на мгновение затихло.       — Входите, — послышалось глухо из глубин кабинета.       Дима облегченно выдохнул.       — Мария Андреевна, вы тут! — он, запыхаясь, говорил, прикрывая дверь за собой.       — Это вас так удивляет? — не поднимая головы, ответила она.       — Нет! Совсем нет, — Дубин поспешно собирал мысли во что-то осознанное и цельное, — Я просто вашей машины не увидел внизу, подумал, может, уехали куда…       — Я такси взяла, или мне теперь о каждом действии отчитываться?       Её голос был холодным с плохо скрываемым раздражением, будто говорила с Киселевым каким-то, который её бесит до невозможности, и Дима осекся, не понимая, где успел провиниться. Она листала бумаги, глубоко погруженная в работу, явно не заинтересованная внезапным визитом сотрудника.       — Вы что-то хотели, Дмитрий Евгеньевич? — она, наконец, посмотрела ему в глаза, и они были немного красными и опухшими от усталости и нескончаемой работы. Его никогда не называли по имени отчеству.       Дима успел поверить, что между ними заключился какой-то негласный альянс, который основывался на одинаковом понимании того, что хорошо, а что плохо, что нужно, а что нерационально. Он успел поверить, что между ними не стало больше холодного бесцветного профессионального нейтралитета, что они были друг другу чуть больше, чем коллеги, едва переваливаясь через отметку приятели. Но в её погасшем лице читалась злость, а не отстраненность. И Дима все понял.       — Я видел ролик и то, что под ним писали, — тихо сказал он, будто боясь, что кто-то услышит. Архипова только невозмутимо подняла бровь, — Я знаю, что вы тоже видели. Хоть что обо мне думайте, Мария Андреевна, но я вот что сказать хочу. Вы не одна! И вы не обязаны с этим в одиночку справляться! У вас есть друзья — я, Юля, мы поможем. Мы рядом.       Он говорил горячо, с силой выталкивая слова, словно шары, полные газа и света. Но его звезды в её орбите становились белыми карликами. Она нечитаемым взглядом рассматривала его, и Дима почти что слышал, как в голове её крутятся механизмы. Архипова натянуто улыбнулась, впиваясь в него стеклянными глазами.       — Спасибо, — сказала она почти мягко, — Может, ко мне поедем? — Дима нервно сглотнул, не понимая, к чему она клонит, — Фильм посмотрим, закажем доставку. Поехали, а? Ногти накрасим друг другу, ты мне косички заплетешь, мальчиков пообсуждаем. Кто там сейчас популярен у молодежи?       Дубин поджал губы, чувствуя, как шея покрывается пятнами от застилающего унижения. Как громко выкрикивать неправильный ответ, или в момент тишины рассказать несмешную шутку, как без очков принять свое отражение за кого-то другого, перепутать человека на улице со своим знакомым или поздравить с днем рождения в неправильную дату. Диме было стыдно, так, что кончики пальцев жгло, а внутри все тисками сжимало, в попытках расщепить тело на атомы, испариться, лишь бы только не краснеть здесь перед ней, как полный идиот.       Слишком жестоко даже для неё. Архиповой было противно от себя, он выглядел жалко, стоящий посреди кабинета, как школьник, забывший сочинение дома. Ей было еще противнее от того, что она хотела его обидеть. Чувство вины перемешивалось с кровью, создавая безумный коктейль и переполняя камеры сердца, и биться ему было труднее. Еще одна капля в копилку. Молодец, Архипова. Так держать.       — Это лишним было, — разочарованно сказал он, и сердце дрогнуло. Она почувствовала, как её начинает мутить, — Но я все равно считаю, что они не правы.       Он почти вышел из кабинета, когда Мария заговорила, поднимаясь с места.       — Не правы? — спросила она, и в голосе сквозила начинающаяся истерика, — В чем не правы, Дубин? Не правы в том, что отец мой ментовку Московскую на уши поставил, или что друг его со службы по доброте душевной к себе устроил? Или не правы, что досье на меня составили по превышению полномочий? — она судорожно провела по волосам, заправляя выбившуюся прядь назад, во рту было сухо так, что слизистая почти трещала, — Или может они не правы в том, что я проект этот с дронами года два в министерство проталкивала, переписки с Хольтом вела? Или может не правда, что в документе подпись моя стоит? В этом тоже они не правы?       С каждым словом в её голосе бурлило все больше невысказанного и невыстраданного, постепенно переходящего в крик. Грудь её тяжело вздымалась под плотной объемной тканью пиджака, а челюсти были плотно сжаты. Дима молчал.       — В том-то и дело, Дубин, что все, что они нарыли — правда, — с горечью выплевывала она, — Ну что, не нравится? Не друзья больше? Да я смотреть не могу больше на эти мемориалы. Половине и тридцати нет. Что уж говорить о гражданских. Сорок семь человек, Дубин. Из-за меня.       Она попыталась успокоиться, обнимая себя за плечи, но руки дрожали, а ноги подкашивались, заставляя упереться в письменный стол.       — Их кровь — на мне, — голос дрогнул, едва не скатившись во всхлип, — Да чего уж там, ты на руках у меня чуть не умер! Тебе сколько лет? Двадцать пять?       — Двадцать семь, — глухо сказал Дубин.       — А, ну раз так, то это все меняет! — истерично рассмеялась женщина. В глазах её стояли слезы, и от этого они казались еще светлее.       Её пробивало мелкой дрожью, тело было тесное, неуютное, тяжелое, как мокрые джинсы после дождя, оно неприятно прилипало и давило, мешая вдохнуть. Архипова закрыла лицо руками, пытаясь задавить нараставшую истерику. Слишком много всего, голова кругом. Она не заметила, как Дима подошел ближе, осторожно отнимая ладони от её лица и заглядывая в глаза, мягко, без осуждения, почти с нежностью. Она отводила взгляд, цепляясь за нитки, торчащие из рубашки, на полоски галстука, на книжные корешки позади, лишь бы не встречаться с его, отчаянно искренним.       — Мария Андреевна, вы не виноваты, — вкрадчиво прошептал он, будто самую сокровенную на свете тайну, — Вы меня слышите?       Архипова поджала губы и зажмурилась, проглатывая саднящий ком. Она дышала часто, поверхностно, как спасенный от утопления, пытаясь снова закрыться, но Дима держал крепко.       — Посмотрите на меня, вы слышите? Вы не виноваты.       Мария повиновалась, и от взгляда напротив сердце полосовало глубокими ранами, и оно кровило, растягивая перикард, тяжелым объемом давя на легкие. Она чувствовала, что силы кончаются, и нет возможности больше сопротивляться. По щеке украдкой скатилась слеза, непривычная, горячая, а за ней еще, и Архипова заплакала. Дима не понаслышке знал, как выглядит паническая атака, уж слишком часто проживал её на своей шкуре. Ему не хотелось, чтобы она чувствовала стыд или неловкость от его присутствия, но он просто не мог оставить её одну. Дубин сделал шаг вперед, прижимая её к себе, и она слабо упирала руки в его грудь в жалкой попытке оттолкнуть. Она плакала почти беззвучно, изредка всхлипывая, комкая рубашку, и Дима мягко гладил её по спине, пытаясь хоть как-то уменьшить всю ту боль, которая на неё свалилась.       — Это не ваша вина.       Это было неправильно по всем фронтам, да чего уж, это было просто не по-человечески — взваливать на него груз своих проблем, использовать, как жилетку для слез, обязывая лицезреть унизительную истерику. Но она не могла отстраниться, просто не было сил. Тело не слушалось, готовое от напряжения и усталости рухнуть грудой костей и мяса прямо на пол, и лежать так, пока не станет легче.       — Не ваша.       Архипова боялась смотреть ему в глаза, боялась, насколько это будет неловко и стыдно, настолько это неуместно и некрасиво, что хотелось кричать и топать ногами. Но Дима просто был рядом, крепко поддерживая её, единственный оплот чистого разума, который у неё остался. Все эти похороны, памятники, пожертвования, суд над Громом — полная херня, не приносившая ни капли удовлетворения. Она думала, что сможет все исправить, сможет угомонить кричащую в уши вину, если поможет тем, кому еще можно помочь. Не помогало. На душе было все так же гадко и скользко.       Она высвободилась из его рук, все еще не смея смотреть ему в лицо, и разглядывала трещины в полу. Как школьница, ей-богу.       — Я прошу прощения, — голос её звучал глухо и хрипло, — Это было непрофессионально и неуместно.       Дима кивнул.       — Зато по-человечески.       Она подошла к окну, притворяясь, что что-то рассматривает, и Дубин лишь улыбнулся, находя её смущение весьма забавным.       — Вы кофе хотите? — спросил он, и Архипова несколько замешкалась. Он видел только затылок, но понимал, что она, должно быть, хмурит брови в ответ на столь идиотский вопрос.       — Нет, спасибо, не нужно, — сказала она, все еще стоя спиной.       — Хорошо, но если захотите кофе, то обязательно мне скажите, — Мария оглянулась, непонимающе смотря на него, и он надеялся, что она догадается, что он вкладывал в слова на самом деле.       — Обязательно, — она попыталась улыбнуться, и Дима ответил ей тем же.       В этот вечер она ушла позже всех, дождавшись, пока все разбредутся, и в участке станет тихо, пусто и мирно. Она не хотела никого видеть до конца дня. Архипова чувствовала некоторое облегчение, после того как обрушила слезы на бедного сотрудника, вынудив себя успокаивать, словно маленькую девочку. Было противно от самой себя, но Мария понимала, что ей это было необходимо. Она медленно шла среди идеально прибранных столов, и на одном из них, Димином, ярко выделялся листок, оставленный то ли случайно, то ли нарочно. Она взяла его и поднесла ближе, угадывая в собачьих фигурах его друзей. Архипова и раньше видела этот рисунок, он ей казался забавным и в каком-то смысле милым. Но на этот раз она разглядела на бумаге пятого героя, нового, еще не стершегося и не смазанного. Позади всех виднелась длинноногая остромордая собака без имени, чем-то похожая на русскую борзую, смотревшая с листа тяжелым, серьезным взглядом.