Брут, пруд и кружевные трусики

Брут снова наблюдал за ним, сидя у костра с другими изгоями и Икаром. Бродяга принес ещё дров и подкинул парочку в огонь. Брут тем временем пересел так, чтобы между ними и Музой было достаточно места: Бродяга часто садился рядом с сестрой, а Бруту ужасно хотелось сидеть с ним рядом, чувствовать запах пота и дыма, невзначай касаться бедром и слушать, слушать… В прошлый раз он сидел напротив и сверкал из-за огня глазами, слезящимися от дыма. Бродяга тоже смотрел на него — слишком часто, чтобы списать это на случайность. Что-то между ними искрило, не только буквально. Остановившись рядом, Бродяга посмотрел на Брута со смесью заинтересованности и презрения, хмыкнул и устроился с гитарой на приготовленном ему месте. Нелепо развлекались люди встарь, да?.. Брут рад бы проникнуться атмосферой, подпеть, почувствовать единение, но все, что он чувствовал — это собственное возбуждение и то, как горели щеки (вовсе не от жара костра), а все, о чем он думал — бедро Бродяги, которое ерзало в такт гитарному бою по бревну; его колено, которое то и дело задевало колено Брута; его перевитая венами тонкая кисть, бьющая по струнам, и босая ступня, сводящая с ума своим изяществом, отстукивающая ритм по земле. О, как хотелось Бруту припасть губами к своду этой аккуратной стопы, подняться губами выше, влажно поцеловать под коленом, согреть дыханием внутреннюю сторону бедра… Ну же, Бродяга, ты не мог не заметить, как я к тебе прижимаюсь. С окончанием очередной песни, изгой отложил гитару, буркнул что-то типа «надо отлить», стрельнул глазами в Брута и ушел в темноту леса. Нужно было ловить момент. Муза почти уснула на плече Икара, Бард, кажется, вообще ничего вокруг не замечал, уставившись в огонь… Брут уверенно встал, оправляя пиджак (дизайн с прямоугольным отростком, прикрывающим пах, сейчас не казался таким уж идиотским), и постарался незаметно ускользнуть во тьму. В спину ему прилетел издевательский комментарий Норы: «не заблудись, щеночек», но Брут его проигнорировал и стал пробираться в ту же сторону, куда предположительно ушел Бродяга. Он крайне дерьмово ориентировался в поселении, тем более ночью, но будучи охваченным каким-то охотничьим азартом, собирался найти Бродягу во что бы то ни стало. Услышав голос недалеко в кустах, Брут пошёл на него, однако когда из-за дерева показался его источник, едва не поперхнулся. За живой изгородью из кустов, обнаженная и связанная лианами, висела Лия! Сделав ещё шаг по инерции, Брут угодил ногой в какую-то огромную лужу, и понял вдруг, что нифига это не лужа, а небольшой пруд, и Лия висит прямо над его серединой; а ещё, нифига это не лианы, потому что они, во-первых, тянутся прямо из пруда, во-вторых, двигаются, а в-третьих, на них по всей длине расположены присоски! «Это гигантский спрут!» — подумал Брут. «Спрут с пруд!» — подумал Брут. Но тут же все каламбуры из его головы сдуло, потому что одно из щупалец на теле Лии отодвинулось, и в свете луны засияла бархатная кожа ее обнаженной груди. Лия, что интересно, не выглядела удивлённой или напуганной, поэтому Брут не стал бросаться на ее спасение (а не потому что он трус). Ее руки были связаны за спиной, предплечье к предплечью, а ноги плотно стянуты вместе, будто она русалка. Глаза полусомкнуты. Лия часто дышала и облизывала губы. Тонкие щупальца уже ласкали ее соски; одно побольше стянуло ее волосы в узел и, оттянув, закрепило голову в таком положении, чтобы была открыта бледная шея. Словно держал ее не гигантский моллюск, а какой-нибудь вампир, который вот-вот присосется к артерии. Брут знал, что шея — слабое место Лии, и видел, как от одной этой открытости, от предвкушения ласки Лия закусила губу и постаралась выгнуться сильнее. Одно из щупалец с груди поползло выше, не отрываясь от кожи, и стало играться с шеей Лии, прилипнув одной из присосок покрупнее к соску. Лия выгибалась в обвязке, пока монстр дразнил ее, едва прикасаясь к коже чуть выше ключицы. Дыхание ее становилось более прерывистым и резким. Лия никогда не умела терпеть… В это же время Брут заметил, что между бедер девушки сзади толкается очень фаллический тентакль, иногда дразняще задевая клитор, отчего Лия дергалась всем телом и поджимала пальцы ног. Брут услышал ее первый нетерпеливый стон, и сразу же толстые тентакли, держащие девушку, стали извиваться и менять ее положение в пространстве. Теперь каждая нога была согнута в колене и прижата к телу сбоку, руки, связанные за запястья, вытянуты вперёд. Лия была развернута к Бруту боком и будто бы лежала в позе ребенка, но голова ее по-прежнему была зафиксирована вертикально за волосы, так что Лия была вынуждена смотреть перед собой. Она нетерпеливо двигала бедрами, будто объезжала очередного любовника, но пока что ее влажная (о, как она блестела в свете луны!) вульва встречала только пустоту. Мелкие щупальца принялись оттягивать соски вниз и пощипывать их, ещё одно обернулось вокруг живота и самым кончиком ласкало клитор, иногда соскальзывая между складок глубже, дразня вход во влагалище. Лия стонала громче. Видно было испарину на ее лбу и между ключиц, как она часто облизывала свои губы, как высовывала язык, будто упрашивая вставить в нее что-то хотя бы так. Фаллическое щупальце, которое до этого трахало ее между бедер, переместилось к лицу, пока только размазывая предэякулят по красивым щекам Лии, и она тщетно пыталась поймать его губами или дотянуться языком. Брут забывал, как дышать, в груди все горело, и каждый стон Лии распалял его ещё больше. Он потянулся к паху и надавил на него ладонью, не то пытаясь успокоить себя, не то разгорячить ещё сильнее. Ему нравилось сдерживаться, впитывать это возбуждение, растекающееся в воздухе, накапливать его внутри, как энергию. Лию тем временем уже трахали в горло, и в свете луны было так прекрасно видно каждое движении ее гортани. Стоны больше не были слышны, только хлюпание горла и всхлипы, когда чудище давало Лие вдохнуть. По красивому лицу текли слезы, но эта девушка точно не была несчастна. О, нет: ее грудь продолжали терзать два мелких тентакля, а тот, что ласкал клитор, переместился к анусу, имитируя римминг и уступая место действительно крупному фаллосу, который сейчас елозил между сочных половых губ девушки. Лия старалась двигать бедрами так размашисто, как только позволяли ей поза и собственная гибкость. «Это, видимо, архонт щупальцев,» — подумал Брут. «Её бы сейчас еще отшлепать, чтобы ягодицы стали румяными, как щечки,» — подумал Брут. Он не мог оторвать взгляда от открывшейся картины, а руки от своего члена, и треснувший где-то за спиной прут не смог оторвать Брута от созерцания. Когда фаллос-архонт стал входить в Лию, сначала медленно дразня только головкой, и по нему потекла смазка девушки (господи, какая же она сука, так течет!), Брут понял, что сейчас не выдержит и начнет мастурбировать прямо здесь, как вдруг кто-то, подошедший со спины, грубо заломил его руку и крепко зажал рот мозолистой ладонью, перекрыв заодно возможность вдохнуть. Человек прохрипел на ухо: «подглядывать нехорошо, щеночек», а затем больно прикусил горячее ухо Брута. О, разумеется, Брут узнал этот голос, снившийся ему жаркими ночами. От того, как близко к нему прижался Бродяга (или от приятных иголочек удушения, протянувшимся от пальцев конечностей вверх), у Брута начали дрожать колени, и он слегка обмяк в объятьях изгоя. Лия мгновенно перестала занимать его сознание хоть немного. Брут был так возбуждён и взволнован прикосновениями Бродяги (ладно, возбужден он был и до прикосновений), что казалось, из его задницы вот-вот потечёт смазка, как в каком-нибудь пошлом омегаверсе. Очко мгновенно расслабилось, будто почувствовав близость экзотического удовольствия. — Без лишних звуков, — прохрипел Бродяга, отнимая руку от чужого лица, и подтолкнул Брута по тропинке в обход пруда. Глубоко вдыхая запах ночного леса с нотками бродяжьего пота, Брут аккуратно ступал вперёд, чутко реагируя на прикосновения, которыми Бродяга направлял его. Вскоре перед ним выросло нечто, напоминающее жилище. Бродяга распахнул перед Брутом дверь в приглашающем жесте и, войдя следом, запер ее. — Сядь, — приказал изгой, и Брут послушно присел на табурет. Штаны при этом совсем не бережно сжали его стояк. — Почему ты ушел от костра? — Я пошел за тобой, — дерзко ответил Брут, глядя прямо в глаза собеседнику, заигрывая, — Тебя хотел догнать. — Зачем? — Хотел тебя. Трогать. — сказал, выдержав паузу, и мило улыбнулся. — Интересно. Не боишься, щеночек? Лес, окраины, ты один, ночь, вокруг только дикие звери и я. — И ты, все верно. Это как раз то, что мне нужно. Бродяга резко приблизился и схватил Брута за подбородок, выдохнув ему в лицо: — А ты уверен, что действительно знаешь, чего хочешь? — и грубо отвернул голову Брута в сторону, отстранившись. У Брута приятно алели щеки и щекотало в груди от этого бессовестного флирта. О, он хорошо знал, чего хотел, и Бродяга мог ему это дать. — Вот как мы с тобой поступим, браслетничек. Ты можешь остаться, и мы проведем с тобой очень жаркую и очень запоминающуюся ночь. Или ты можешь уйти прямо сейчас, но тогда только попробуй снова сунуться в наш лагерь! Батины шавки нам тут не нужны. — Мы займёмся любовью? — Я не занимаюсь любовью. Я трахаюсь. Жёстко. От этих слов у Брута слегка закружилась голова. Нельзя так долго быть возбуждённым, в конце концов, кровь до мозга не доходит абсолютно, наступает кислородное голодание и человек совершает странные поступки! Брут, к примеру, выпрямил спину, соединил коленки, положил на них аккуратно ладони и, глядя снизу вверх на Бродягу, медленно провел языком по верхней губе и сказал: — Я буду хорошим мальчиком для моего хозяина.