Брут, пруд и кружевные трусики

Бродяга подошёл к Бруту, протянул ладонь и прикоснулся к его щеке, поглаживая большим пальцем скулу. В ответ на это почти невинное прикосновение Брут прикрыл глаза и потянулся за ладонью, чтобы усилить контакт. Эта нежность, с которой изгой прикасался к его лицу, давала какое-то детское чувство защищённости и, в то же время, зависимости от другого: более сильного, более мудрого, более опытного. Прикосновения к лицу всегда были для Брута особенными. Однажды в юности, ещё в приюте, им устроили ночной кинопоказ, и тогда в темноте, лёжа головой на коленях Икара, он позволил другу гладить себя по лицу: едва касаясь, самыми кончиками пальцев, почти щекотно. Но эти прикосновения были такими интимными, что от каждого Брут возбуждался сильнее. Так к нему ещё не прикасались никогда. В конце концов, пубертатный организм не выдержал ласки, и Брут кончил в штаны, даже не прикасаясь к себе и ни обо что не потираясь. С тех пор никто и никогда не прикасался к его лицу с такой особенной нежностью. — Такой красивый. И податливый. Мне нравится, — сказал Бродяга с теплом в голосе, и Брут зажмурился сильнее, и выдавил из себя смущённое «спасибо». — Разденешься для меня? — спросил Бродяга, приподнимая голову Брута за подбородок и заглядывая в глаза. Вообще-то, этот вопрос был скорее утверждение… — Да, — ответил Брут, посмотрев в ответ уверенно и спокойно. Бродяга отошел за спину Брута и сел по-турецки на импровизированную постель, сложенную из кучи одеял и подушек и занимающую половину комнаты. Такой вот старомодный траходром. Где-то по пути он отбросил свою кожанку в угол, стянул ботинки и остался в черных майке и джинсах. Брут тем временем встал, повернулся лицом к Бродяге и принялся, глядя в глаза, расстёгивать свой дурацкий пиджак. Когда пуговицы кончились, он позволил ему соскользнуть с плеч на пол. Квадратный отросток на пиджаке больше не скрывал возбуждение Брута. Бродяга был в жарком нетерпении. Сочетание уверенности и податливости браслетика заставляло дышать глубже и тяжелее, казалось, воздух вокруг сгущался и вибрировал. То, как хищно и уверенно Брут флиртовал, заманивал, как горячо не отводил взгляд, входило в острое противоречие с тем, как он вёлся, стоило Бродяге к нему прикоснуться, как готов был выполнить любой его каприз. Это противоречие раздражало и дурманило одновременно. Брут выполнял приказ раздеться так, будто он в этой комнате главный, и только от него зависит, как Бродяга проведет ближайшие часы; смотрел так, словно опутывал веревками, словно Бродяге не убежать от этого натиска. Под пиджаком у Брута была эта их полисовская сеточка — последний писк моды. Как можно быть одновременно одетым и раздетым? И — ооо, этого Бродяга точно не ожидал! — пирсинг в левом соске. Брут стянул сетку, немного зацепившись за него и зашипев, но быстро вернул взгляд на Бродягу. Тот сидел спокойно, только по движению его кадыка можно было заметить, как он сглотнул слюну и стал неосознанно раздувать ноздри. Будто зверь, учуявший добычу. Брут задрал голову и медленно провел ладонями от подбородка по шее, ключицам, груди, животу — прямо вниз. Большие пальцы остановились у кромки брюк. Брут улыбался. — Продолжай, — сказал Бродяга, — Я жду. Брут усмехнулся уголком губ, развернулся спиной и медленно, с прогибом, наклонился вниз, чтобы стянуть ботинки. Черт, он прекрасно знал, как выглядит его задница в этих штанах! Бродяга не терял самообладания, только продолжал глубоко дышать и раздувать ноздри. Ему нравилось, какое шоу устроил этот мальчик для него лично. Это было чертовски приятно. Брут тем временем выпрямился, расстегнул ширинку, не поворачиваясь, и, медленно раскачивая бедрами из стороны в сторону, стал стягивать брюки. Взору Бродяги открывались белого цвета боксеры, и когда брюки полностью опустились под ягодицы, Брут ещё раз потянул их спереди, отчего его булочки аппетитно подпрыгнули. Затем он отпустил брюки, и они мягкой волной упали у его ног. Брут изящно вышагнул и повернулся к Бродяге лицом. О, у этих трусиков было потрясающий дизайн! По бокам были кружевные вертикальные вставки, будоражащие воображение. Почему люди до катастрофы считали, что красивое кружевное белье может быть только женским? Досадное упущение! Даже в Полисе только-только начали производить эротические модели для мужчин, и то с подачи Лии. Бродяга пожирал глазами открывшееся ему идеальное тело. Брут совсем не стеснялся ни своей наготы, ни возбуждения, которое едва прикрывала резинка боксеров. Он нарочито медленно положил указательный палец правой руки на высунутый язык, облизал его, водя туда-сюда, сделав губы трубочкой, вынул с сочным причмокиванием и стал поглаживать им свой левый сосок, глубоко вдыхая и неотрывно глядя на Бродягу. Секс во плоти. Дьявол с внешностью ангела. Ангел с повадками дьявола. Он остановился в метре от Бродяги и, звякнув напоследок ногтем о пирсинг, опустил обе руки вдоль тела, будто ждал дальнейших указаний. Бродяга взглядом указал ему сесть перед собой, и Брут, может, слишком поспешно опустился на колени напротив Бродяги. Тот едва усмехнулся такой расторопности, а затем мягко толкнул Брута на спину и навис над ним, скалясь. — Щеночек, — провел носом от скулы к уголку рта, шумно вдохнув, широко лизнул щеку, — Вкусный, — и впился в губы требовательным поцелуем. Хищно зацеловывая рот Брута, Бродяга вел ладонью по его шее, плечу, груди, боку, животу, бедру — лапал, дорвавшись до сочного тела. Сжимал ягодицы, прикусывал губы, втягивал язык, зарывался рукой в волосы и оттягивал их, заставляя подставлять горло под поцелуи и укусы. Брут, до этого момента старавшийся удержать контроль над ситуацией, нагло флиртуя и прямо предлагая себя, теперь контроль этот потерял, не только над происходящим, но и над самим собой. Все мысли вынесло из головы потоком вожделения. О, как он хотел, до дрожи в коленях, ластился, как брошенный щенок, голодно подставлялся под прикосновения и стонал… Ему было так мало, мало всего, хотелось вплавиться в тело напротив. Раствориться в его крови и плыть по этим прекрасным венам. Превратиться в кожу этого изгоя, чтобы чувствовать все то, что чувствует он, чтобы дышать вместе с ним, существовать только как часть кого-то настолько прекрасного. Он так забылся в своем подчинении, что лишь через минуты вспомнил, что у него тоже есть руки, которыми можно гладить и трогать, и трепетно опустил их на талию Бродяги, а после сжал, потянув к себе ближе и обхватив за спину. Было жарко, Бродяга наконец-то отпустил себя и перестал церемониться, двигал бедрами, предвкушая секс. Он вдруг выпрямился, оседлав бедра Брута, и внимательным взглядом оглядел его, давя ладонью на грудь. Оба загнанно дышали, у обоих зрачки почти закрыли радужку, каждый любовался другим. Брут потянулся к краю черной майки Бродяги и стянул ее. Сел и осыпал мокрыми поцелуями открывшуюся грудь любовника. Красиво, безумно красиво! Бледная кожа, выступающие ребра, которые он нежно оглаживал пальцами, маленькие розовые соски, которые хотелось целовать особенно чувственно. Бродяга позволял все это делать с собой, а затем, рыкнув, толкнул Брута обратно на спину, потянул за резинку его трусиков и помог от них освободиться. Трусы полетели куда-то в угол. Возвращать их Бродяга, конечно же, не собирался. Мгновенно стянув и с себя остатки одежды, Бродяга вновь лег сверху, заставив Брута раздвинуть ноги и обхватить его ими за талию. Наконец-то кожа к коже! Гладкая к ещё более гладкой, горячая к горячей. От того, как Бродяга зажал их члены между их же животами, Брута выгнуло дугой, стон вышел таким хриплым, что Бродяга ради его повторения потерся животом сильнее, и получил свою награду. — Растянешь меня? — спросил Брут в перерыве между поцелуями. — Разве щеночек не подготовился сам? — удивился Бродяга. Брут вел себя так уверенно, что изгою и в голову не пришло, что тот может быть не готов. — Хотел, чтобы ты… Пожалуйста. — Растяну, — усмехнулся Бродяга, — Членом. — Там… смазка и презервативы. — смущённо сказал Брут, указав куда-то в центр комнаты. Он понятия не имел, предохраняются ли изгои и если да, то где они берут презервативы. В том, что смазкой они не пользуются, он был почти уверен (как говорится, сзади тихо подошёл, плюнул, всунул и пошел — известная изгойская мудрость). Спросить было не у кого, так что он просто взял все это с собой. Жизненный опыт подарил ему правило: «идёшь к любовнику — возьми с собой две пары сухих трусов». Но вот на случай, если любовник живёт за куполом, требовалось явное дополнение… Бродяга встал, бросив короткое «лежи», и достал из вороха Брутовых вещей все необходимое. Не то чтобы он не хотел по-животному взять Брута по слюне и без контрацепции, просто у автора не стоит на небезопасный секс, приходится подчиняться… Вернувшись, он натянул презерватив, смазал себя и, перевернув Брута на живот, стал аккуратно входить. Нет, не в транс; членом в задницу Брута. Зацеловывал спину, покусывал шею и плечи, шептал пошлости, уговаривая расслабиться и впустить его. Зарывался в волосы и дышал в затылок, порыкивал и сдерживался, чтобы не порвать золотого мальчика. Брут плавился, растекался под Бродягой и абсолютно ему доверял. Несмотря на дискомфорт и лёгкий страх, он старался помочь, подавался назад, когда мог, вцепившись пальцами в одеяла. Ему хотелось, безумно хотелось Бродягу в себе, на себе — всюду. От его дыхания по коже бежали мурашки, от нежных поцелуев хотелось продать душу дьяволу и остановить мгновение. Когда Бродяга вошёл до конца, Брут восторженно зашептал на выдохе: — Ты во мне! Ты во мне! Ты во мне! Боже, да, ты полностью во мне! Такой большой. Я чувствую тебя во мне. Чувствую. Каждый миллиметр твоего члена внутри меня, — и потянулся за поцелуем. Бродяга ответил и с силой вбился в Брута, входя ещё глубже. Его разговоры безумно заводили, этого красивого, наглого, смелого хотелось брать так, чтобы сквозь стоны было не разобрать его грязных слов. Бродяга положил ладонь Бруту на горло, вынуждая того выгнуться сильнее, и стал размеренно двигать бедрами, каждый раз почти выходя до конца и погружаясь снова в обволакивающую теплоту. Когда он выходил, кольца сфинктера особенно приятно массировали головку, потому вскоре он начал маленькими толчками входить на полшишечки. Одну руку просунув под Брута и массируя его под мошонкой, чтобы тот не заскучал. Это было потрясающе! Такое податливое, горячее тело, сочная задница и узкий вход. Брут подмахивал и норовил насадиться глубже, но Бродяга прихватил его зубами за загривок и приказал: — Спокойно, щеночек. Лежи спокойно. Брут разочарованно застонал, а потом раздвинул колени шире и положил ладони на свои ягодицы, раздвигая их для Бродяги. Так он мог лучше чувствовать, как натягивалась кожа вокруг ануса, как ее покалывало от каждого лёгкого прикосновения. Так он был раскрыт перед Бродягой, максимально демонстрируя свое желание принимать его ласку и грубость. Открытость мальчишки вышибала мозги (как будто они ещё остались в голове Бродяги). Схватив его за волосы и задрав чужую голову, он вошёл глубоко и стал целенаправленно проходиться по простате, вырывая стоны из Брута. — Говори, что ты чувствуешь, щеночек. — приказал Бродяга, хрипя. — Твой… Ах… Член… Оууу… Глубоко… В моей… Ааааах!.. заднице!.. Да! Да! Да! Брут резко дернулся, бесконтрольно глубоко и низко зарычал, затрясся и кончил. Он расслабленно обмяк, блаженно улыбаясь; в уголках глаз блестели маленькие слезинки. Его губы шевелились почти беззвучно. Бродяга сделал ещё несколько резких толчков и кончил тоже, рухнув на спину Брута, потный и горячий. Он прислушался к тому, что там шептал Брут в полузабытье: — Спасибо… Спасибо… Спасибо… Спасибо… Было так хорошо и блаженно, что Бродяга даже не стал язвить на этот счёт. В конце концов, когда кто-то так благодарит тебя за секс, это чертовски приятно. Лизнув Брута в губы, он перекатился с него и лег рядом на спину, стянув резинку. — Спасибо, — сказал Брут чуть громче, прочистив горло, и чмокнул Бродягу в острое плечо. Лег поближе на бок, закинул на любовника руку и ногу, уткнулся носом в шею. Иногда щекотно дотягивался губами до кожи. Щекотал ресницами щеку, когда моргал. Когда Бродяга отдышался, он встал и принес кружку воды для Брута и для себя. Так они лежали ещё какое-то время в тишине, остывая. — Красивые трусики, — наконец подал голос Бродяга. — Старался специально для тебя, — ответил Брут. — Хочешь такие же? — Эти финтифлюшки быстро придут в негодность у нас, на Пустошах. Тут, знаешь, не до украшательств. — И что, даже девушки у вас не носят такое? — Бабы, бывает, выпендриваются, но это редко. Не до того нам. Дел до жопы. — А ты бы такие надел для меня? Бродяга скосил взгляд на Брута, будто оценивая не сошел ли тот с ума от оргазма. — Нет. — Даже если я очень-очень попрошу? — Брут игриво спустился пальцами от плеча Бродяги вниз, к паху, сверкая глазами из-под челки. — Иди нахуй! — А я только что оттуда, и с удовольствием схожу ещё… — Блять, в этом вашем Полисе, что ли, как в Советском Союзе, секса вообще нет?! То баба эта повадилась к нашему пруду бегать чуть ли не каждую ночь, то Икар твой до Музы доебался, теперь ты меня чуть у костра при всех не трахнул. И ещё тебе мало. — Кстати, а давно Лия ходит к пруду? И… Это действительно гигантский спрут? — Ага, спрут, блять. Это тентаклевый монстр. Мы нежно зовем его Гаврюшей. Но трахаться с ним никто особо не хочет, потом рыбой воняешь неделями. Подростки разве что заглядывают из любопытства. Так их потом всей стаей дразнят, на всю жизнь может кличка прилипнуть. Вон, как у Мавки. — А Лия как о нем узнала? — Да хуй ее знает. Я как-то вышел ночью поссать, слышу, вопит баба какая-то на пруду. Подошёл посмотреть, а там браслетница ваша. Ну, она уже к этому времени не от страха вопила, а от удовольствия. Гаврюша свое дело знает. Видимо, понравилось ей, вот и стала шастать. — Ясно… А ты когда-нибудь… Тут в дверь кто-то заколотил. — Чего там?! — крикнул Бродяга. — Щенок у тебя? — послышался голос Норы, — Там кудрявый его потерял, домой собирается. — У меня, пусть валит! Но Брут уже вскочил и стал поспешно одеваться. — Пусть подождёт, я с ним пойду! — крикнул он, доставая из кармана пиджака чистые трусы и натягивая их. — Не останешься, щеночек? — говорил Бродяга, а сам думал, сколько же у Брута этих трусиков? — Не могу сегодня, завтра с утра презентация. — Ну, дело твое. Вали. Брут подошёл, чтобы поцеловать Бродягу на прощание, и многообещающе прошептал: — В следующий раз я хочу видеть твои глаза. И попробовать твой член, волчонок, — и лизнул в ухо. Когда Брут вышел, Бродяга откинулся на одеяла и почти сразу уснул. В эту ночь ему ничего не приснилось.