Бессмертная кровь

      Её глаза были цвета искр. Скарр осознал это во время перевала в Храгстаде. На пару они очистили этот старый форт от бандитов ещё до заката и теперь сидели у костра, наслаждаясь недолгим затишьем. Языки пламени отбрасывали блики на замшелые стены вокруг, и радужка Сераны светилась в такт этой пляске. Но не просто отражая блеск, а испуская изнутри что-то своё. Потустороннее и холодное. И когда он вглядывался в это нечто, то кожа невольно покрывалась колючими мурашками.       Почти тут же Скарр упрекнул себя. Ему ли, тому, кого Седобородые нарекли Довакином, было страшиться вампира? Он сражал повелителей небес — драконов. Криком сбрасывал с неба и забирал их души. Он служил и богам и даэдра. А порой даже отвергал волю последних, если ему не по нутру была цена их даров. Да и в конце концов, в его собственных жилах текла особая, волчья кровь, которой его одарили Соратники. А вернее, Эйла… Впрочем, пустое. Главное, что зверь внутри него вдоволь вкусил плоти и был сейчас силён, как никогда.       Вот только Серана была точно не слабее. Скарр прекрасно осознавал это, хотя видел ничтожную толику её истинной мощи. В сражениях, что неотступно сопровождали их на пути из Крипты Ночной Пустоты сюда, к побережью Хаафингара, вампирша проявила себя как самая грозная спутница из тех, с кем прежде сводила его судьба. Шутка ли, но благодаря Серане Скарр был готов признать некромантию самой эффективной магией из тех, что только существуют. А ведь раньше он лишь презирал это тёмное искусство. Как и «положено» истинному норду.       Серана тоже была нордкой, и, казалось, она не боялась ничего в этом мире. Ни бандитов, ни тварей, ни призраков, ни нежити, ни талморских патрулей. Даже первый дракон, что напал на них близ Пика Древних, вызвал у неё лишь лёгкое изумление, но, тут же собравшись, она присоединилась к схватке, наполнив морозный горный воздух треском молний.       «Настоящая богиня разрушения», — с восхищением подумал тогда Скарр и понял, что не готов расстаться с нею.       Вот только их совместный путь неминуемо подходил к концу. И чем ближе они становились к тому месту, которое Серана нарекала домом, тем больше она мрачнела. Речь её звучала тише, а взгляд сверкал жёстче и холоднее.       Сегодня Серана осушила разом трёх бандитов из этого форта. Даже после того, как Скарр освободил её из векового заточения, вампирша не была так голодна и зла одновременно. Наблюдая, как сородичи-норды, хрипя, обращаются в её бледных руках в обескровленные куски мяса, Довакин испытывал одновременно ужас человеческой половины своей натуры и интерес со стороны зверя.       Волк внутри него сначала был насторожен и не доверял вампирше, но постепенно её уверенность, бесстрашие и сила подкупили и его. Заставили увидеть в Серане не просто надёжного члена стаи, но и ту, что могла бы эту стаю возглавить. Встать рядом как равная. И тогда, как думал волк, в этом мире не останется никого, кто сможет их остановить.       Вот только желания человека были куда более простыми и приземлёнными.       Скарр понимал, что не должен этого делать, но удержаться было просто невозможно: он опустил взор на её пухлые губы, налившиеся алым цветом от выпитой крови. Прошёлся по подбородку с аккуратной и едва заметной ямочкой по центру. Скользнул к белой шее, почти полностью прикрытой пряжкой в виде скалящейся башки Молага Бала. Вглядываться в эту жуткую морду Скарр не желал и осмотрел ладные плечи Сераны, обтянутые тёмной тканью плаща. Он остановил взор лишь на высоких белоснежных холмиках её груди, приподнятых кожаным корсетом.       Украдкой любуясь этим зрелищем, Скарр ощутил, как внизу живота начинает закручиваться знакомый водоворот, натягивавший мышцы в чреслах. Прикрыв рот глиняной кружкой с пряным варевом из трав, он беззвучно прошептал проклятие. Всё же давно у него не было женщины. С самого Вайтрана, если быть честным. Когда он проиграл неравный бой за сердце Охотницы мёртвому товарищу. С тех пор он был один. И с каждой ночёвкой рядом с Сераной этот факт воспринимался всё острее и болезненнее.       Зверь требовал спустить его с поводка. Дать волю и показать этой женщине, что лучшего самца ей не отыскать. Но Скарр был ещё и человеком, потому не намеревался поддаваться на уговоры волка. Отведя взор в сторону, он задумался, догадывалась ли Серана о его терзаниях.       Ответ пришёл сам собой: да, наверняка она знала. Но оставалась холодной, как морозное утро ранней весны. И Скарру оставалось лишь гадать, не будет ли ошибкой облечь своё восхищение и зарождающиеся чувства в слова.       Быть может, все его стремления напрасны? Вдруг она и правда мертва изнутри? Так же, как и любой иной вампир, который встречался ему до неё? Кто мог дать ему ответ на этот вопрос?

***

      Харкон помнил, как в первый раз столкнулся с вампиром. Это случилось много веков назад, когда он сам был ещё человеком. Молодым наследником недавно почившего отца.       Ночная тварь нарушила покой в одной из южных крепостей его небольшого владения. Всё началось с обескровленных тел крестьян, которых находили по утрам прямо в их постелях. Потом вампир в одиночку растерзал целый боевой отряд, посланный в пещеру, в которую вели следы от дома его очередной жертвы. Мириться с подобным Харкон не мог и, собрав дружину, сам выступил в поход.       И там, во тьме, меж похожих на клыки сталактитов и сталагмитов, он узрел это легендарное потаённое зло. Холодное, жестокое создание, обезображенное неистощимой жаждой и почти лишившееся остатков человеческого разума. Вампир хрипло выкрикивал угрозы и бился с ними, как зверь. А когда воины ценой многих потерь загнали его в угол, то, хохоча, заявил, что жалким смертным не оборвать его путь длиной в три века.       Харкон собственноручно срубил голову тому кровососу. А потом велел выволочь останки твари на солнце, где те тут же обратились в прах. Народная мудрость велела выжигать жуткую болезнь на корню. И молодой король даже и не думал противиться этому обычаю. Ведь узрел в вампиризме лишь уродство и пустоту смерти.       Шли года. Границы королевства Харкона ширились, казна наполнялась золотом, а буйная чёрная шевелюра правителя окрасилась серебром. Его рука стала слабее, и он пересел из седла на трон. А вскоре подоспели и болезни — расплата за тяготы завоеваний и победы. Ноющая, неотступная боль во всём теле лишь нарастала, и ни один эликсир не приносил истинного облегчения. Ведь ни один лекарь не мог излечить короля от самой губительной болезни, что одолевала любого смертного, — старости.       Харкон взирал на своё могущественное королевство и понимал, что не сможет насладиться плодами своих трудов. Что воздаянием за все его лишения и труды будет тьма и забвение. Боги оставались глухи к его мольбам. И тогда Харкон, по совету молодой жены, обратился к даэдра.       Могущественный и ужасный Молаг Бал — лорд вероломства, повелитель раздоров, жестокости и порабощения — был тем, кто откликнулся на его зов. Совратитель предстал перед Харконом в образе прекрасной женщины с белоснежной кожей и чёрными, как бездна, глазами. Дева охотно рассказала старому королю, что избавлением от всех его страданий станет тот самый вампиризм, которого все чурались, будто проклятия.       Ведь это никакая не болезнь, а великий Дар. Спасение не просто от старческой немощи, но и от самого тока времени, которое будет не властно над тем, кто обратится в истинного вампира — совершенное создание. Избранного, что будет столь же возвышаться над обычными кровососами, как Харкон возвышался над самыми презренными из своих подданных.       Сладким ядом слова соблазнительного воплощения проникли в душу старого короля. И он согласился внести цену за кровь Лорда, дабы исцелиться от дряхлости и обрести новую нетленную плоть.       Харкон повелел возвести алтарь в главной зале своего дворца и обманом собрать тысячу подданных, чтобы принести их в жертву новому Владыке. Но и этого оказалось мало: Лорд Насилия пожелал получить за свой Дар особое подношение — женщин. Его женщин.       Кровь за кровь.       Жена Харкона — Валерика — согласилась сразу, ведь поклонение даэдра веками практиковалось в её семье. А вот их дочь, Серана…       Спустя века Харкон осознал, что не мог вспомнить ни её ответа, ни даже лица своей дочери. Лишь с традиционным красным шитьём на подоле белое платье, которое носили подростки. Сцепленные ниже живота руки. Покорно, а может, обречённо опустившуюся черноволосую головку.       А потом в воспоминаниях появились два жертвенных алтаря с креплением для рук и ног, меж которых была проделана глубокая выемка, чтобы даэдра было легче «свершить» нечестивый ритуал. Харкон помнил доходящие до босых пят белые свободные рубахи, в которые он собственноручно обрядил жену и дочь. Их тёмные распущенные волосы. Запах сока ядовитого колокольчика и паслена, которым, согласно одному из обрядов призыва, пропитали пояса, стягивающие их узкие талии. Харкон сам приковал своих женщин под ритуальное пение культистов. Отступил к нечестивой купели, разрезал ладонь и капнул кровью на длинный язык каменного изваяния Молага Бала, чем скрепил договор и пригласил его явиться в свой дворец.       И тогда посередине залы вспыхнуло пламя. Синее, обдававшее не жаром, а холодом. Пар тут же повалил изо рта.       Застыв, Харкон наблюдал за тем, как из пламенного круговорота показалась огромная нога Владыки. Обе женщины на алтарях дёрнулись. Даже Валерика, которая знала, что «ритуал» Молаг Бал свершит в своём истинном обличье. Но к такому… не был готов никто из них троих.       Как прекрасно было первое воплощение Отца Ужаса, в котором он предложил Харкону свой Дар, так же ужасна была и эта его форма: рогатая голова, тёмные провалы вместо глаз, широкая клыкастая пасть, узкий язык, свисающий до самой груди, серые мышцы, обтягивающие кости, длинный остроконечный хвост. Как и положено принцу Насилия, Владыка был величественен, огромен и абсолютно отвратителен.       — Смотри и не смей отводить взгляд, — прогудел Молаг Бал, когда Харкон послушно рухнул перед ним на колени. — Такова цена моего Дара для тебя: абсолютная покорность.       — Владыка, — отозвался Харкон, склоняясь и показывая готовность исполнить волю даэдра.       Довольно кивнув, демон развернулся и пошёл к алтарям. Каждый его шаг сопровождался странным потусторонним хрустом, похожим на звук ломаемого векового снежного наста. Серана закричала, когда поняла, что создание движется к ней. Тонким, девичьим голоском она призывала Харкона остановить это безумие.       «Папа, папа! Я люблю тебя, папа! Спаси меня. Ты ведь поклялся защищать меня!»       Её мольбы обратились в вопль, когда раздался сухой треск разрываемой ткани и потом более влажный звук раздираемой плоти. Когда захрустели кости, Серана уже билась в агонии и лишь хрипела, сорвав голос. А Харкону казалось, что он слышит даже плеск крови, льющейся на покрытый изморозью пол.Ритмичные хлюпающие звуки невообразимо жестокого и противоестественного четвертования, которое извращённый разум облёк в форму жуткого сношения.       Каждая деталь тавром впечатывалась в разум Харкона. А сам он медленно умирал вместе с той, которую и правда поклялся защищать перед богами, когда нарёк своей наследницей.       «Трус! Ничтожество! Подлый предатель! Ростовщик, торгующий плотью собственного дитя и той, кто его родила».       Сколь не бичевал себя Харкон, повернуть всё вспять он был не в силах. И в какой-то миг голос совести затих. Тогда ему думалось, что на время, но оказалось, что навсегда.       Довольно рыкнув и подняв морду к потолку, Молаг Бал отступил, оставив на алтаре лишь окровавленный, разорванный кусок плоти. И Харкон, который так и не отвёл взгляда, осознал, что не может узнать в этих осквернённых останках ту девочку, появлению которой он радовался на склоне своих лет, словно последнему лучику уходящего лета. Его дочь умерла на том алтаре. Но вместе с тем восстала Дочь Хладной Гавани. Иная. Чужая. Не его.       В ту ночь вместе с кровью демона Харкон получил свой Дар, но потерял всё, чем дорожил: дочь, жену, собственную душу и даже королевство.       Подданные не простили владыке тысячу жизней, что оборвались самыми жуткими способами, которые мог только вообразить смертный. Они не смирились с тем, что души их близких отправились не в Этериус, а прямиком в Хладную Гавань — обитель Молага Бала. На вечные пытки и потеху Отцу Мучений.       Отмщение пришло вместе с первыми лучами восхода. Народ восстал. Харкону, Валерике и Серане пришлось бежать из осквернённого дворца. Так они лишились и своего положения. Чтобы укрыться от правосудия, им пришлось затаиться в забытой твердыне, на острове, посередине почти скованных льдом вод моря Призраков. На краю света.       И там оказалось, что Дар Молага Бала — это не столько награда, сколько проклятие. Да, вампиризм вернул Харкону молодость, наградил нетленным телом и способностью обращаться во Владыку Ночи, но вместе с тем он проклял его слабостью перед солнцем. Свет стал для Лорда клана Волкихар бичом. И каждый его хлёсткий удар напоминал, что теперь Харкон лишь раб даэдра и должен склонять голову каждый раз, когда хозяин обратит на него свой взор. Исполнять его прихоти и волю. Теперь он стал всего лишь призраком, сохранившим плоть, но не способным радоваться своему вечному существованию, потому как теперь он стал для этого мира изгоем и мертвецом.       Валерика хотела примириться с этим. Существовать в тени, как и диктовала природа вампиров, но Харкон не желал оставаться рабом ночи. И коль мир света отверг его… Что же, тогда он решил, что отыщет способ ввергнуть этот мир в вечную тьму.       А вскоре он узнал о некоем пророчестве, что сулило вампирам свободу и власть, которые не ведали и даэдра. Это манило, Харкон поддался и потерял последнее: тех кукол, которых даровал ему Молаг Бал взамен дочери и жены.

***

      — Господин. — Зов Ферана Садри вырвал его из полутранса-полудрёмы, в которую Харкон прогрузился, сидя прямо на своём троне.       Открыв тяжёлые веки, Харкон уставился на данмера-алхимика, раболепно протягивавшего ему кубок с новой порцией «особого кровяного эликсира».       Рецепт принадлежал одному из пленных, который ныне уже пошёл на корм червям. Сразу после того, как смешал новую формулу под внимательным взором своего коллеги-вампира. Ведь, увы, у Дара, помимо уязвимости перед солнцем, с годами выяснились и иные, не столь явные недостатки. Главным из которых стало то, что обращённый в вампира мог лишь непревзойдённо копировать что-то чужое, но не создавать своё.       Увы, застывшие и сосредоточенные лишь на жажде крови и власти вампиры не могли творить. Даже эта иллюзия настоящей жизни была им недоступна. Равно как и многое из того, что для любого смертного было такой же обыденностью, как дыхание.       Веками Харкон смотрел на своих изменившихся подданных, грызущихся у его ног за крупицы власти, словно псы за кость, и ощущал лишь скуку и ярость. Ему хотелось просто разорвать их на части прямо голыми руками. Обратить в кровавые ошмётки. Но тут же приходила мысль: а сильно ли он сам отличался от этих шевелящихся болванок?       Ответ был горче застоявшейся крови мертвеца на кончике языка: Харкон был просто сильнее, но по своей сути мало чем отличался от одичавшего зверья. Подобно слабейшему из подобных себе, тому, кто полностью утратил разум и жил лишь примитивной жаждой и самыми низменными инстинктами.       Спасением для Харкона стал новый эликсир. Жрицы Стендарра, извечные враги вампиров, вознамерились использовать его как оружие, но оказалось, что вместо того, чтобы действовать как яд, жидкость на время могла вернуть вампиру подобие жизни. Помогала ему обрести ясность сознания, избавиться от примитивной потребности насытить неутомимую жажду крови. И не на несколько минут, как после глотка обычной крови трэлла, а на несколько часов.       Это была свобода от пяты Молага Бала, которая неотступно давила на Харкона все эти века, напоминая, что он не владыка даже над собственной плотью.       Эликсир был возможностью создавать новое, ощущать, желать что-то помимо крови — всё это было перед ним, в красном неприметном пузырьке. Харкон знал, что, приняв это, он хоть на время, но сможет ощутить себя живым.

***

      — Может быть, не надо? — тихо спросил Скарр, когда они с Сераной добрались до пристани на берегу стылого моря.       Зверю внутри него не нравилось это место. Не нравился запах, который исходил от лодки у пустынного причала. Так пахли ужас и отчаяние тех, кого перевозили в ней насильно.       Скарр буквально видел серые силуэты, которые сначала волочили по гальке, потом бросали на дно и увозили в сторону окутанного туманом горизонта. Они уплывали, но не возвращались. И так продолжалось веками.       Серана обернулась к нему с улыбкой, пустой, как и воды, разбивающиеся о берег у их ног.       — Не нужно так переживать. Всё будет хорошо, я же рядом.       Скарр мигом нахохлился, сложив руки на груди. Ему было неприятно, что его беспокойство она приняла за страх.       Улыбка вампирши стала более яркой и хищной. Она отвязала швартовы, перешагнула высокий борт и уселась на нос лодки, уступая Скарру «почётное» место на вёслах. Сложила руки на груди и посмотрела куда-то в туман.       — Ну так что, мы плывём?       — Я обещал доставить тебя домой, — хмуро подтвердил Скарр, ступая следом за спутницей и занимая свободную скамейку на корме. — Потому исполню. Но это ошибка. Я знаю, чувствую.       — И что же ты чувствуешь? — Она закинула ногу на ногу, чуть склонила головку, будто бы выражая этим свой интерес.       — Что впереди опасность. Смерть.       Скарр умышленно тянул время и не брался за вёсла. Надеялся на чудо, что она передумает и прислушается к нему. Просто уйдёт с ним прочь, отдав это место призракам. Чтобы хоть как-то оправдать своё бездействие, он начал растирать руки и разминать плечи.       — Странно, что ты почувствовал их только сейчас, а не когда освободил меня из заточения в Крипте, — помрачнев, молвила Серана. — И я тоже несу смерть. Не замечал?       Скарр буквально на своей шкуре прочувствовал сомнения девушки и её… не страх даже, скорее потаённое желание отсрочить неминуемую встречу с прошлым.       — Серана, ты — иная, хоть ты совсем не хочешь этого признавать.       — Уж поверь, я знаю, что я «иная». — Она резко повернулась к нему, и её глаза буквально полыхнули хладным пламенем. — Никогда не делала тайну из того, что я — монстр.       — В том-то вся и суть, что ты стараешься казаться монстром, но внутри тебя всё ещё…       — Лучше берись за вёсла, волк, — осекла она его, прожигая гневным взглядом. Вот только Скарр различил и неуверенность, которую она так хотела скрыть. Даже от самой себя. И, казалось, Серана поняла, что он видит чуть дальше холодной оболочки, которой она отгородилась от мира. Она сгорбилась. — Вместо того, чтобы вглядываться ко мне в душу, можешь и дальше пялиться на грудь. Я могу припустить корсаж пониже. Хочешь?       — Нет, — сухо отозвался Скарр и, выдохнув, взялся за вёсла, отталкивая ими лодку от берега.       «Большая ошибка», — мрачно уверил его внутренний голос.       «Я знаю, — признался сам себе Скарр. — Но я обещал ей отвести домой. К семье, а значит, должен исполнить».