Бессмертная кровь

      Молодая данмерка так сильно прикусила мелкими зубками нижнюю губу, что та побелела. На сероватой с серебристым отливом коже словно распустился светлый бутон, и выглядело это завораживающе красиво. Особенно на контрасте с тёмными венками, проступающими на тонкой изогнутой шейке. Пульсировавшая в них горячая кровь завораживала не меньше игры красок. Вот только выражение боли на хорошеньком личике пленницы всё портило, и это злило Харкона.       Резко подавшись бёдрами вперёд, он вошёл в данмерку до предела, срывая с её уст очередной стон. Но опять не тот, который он желал бы услышать в этот миг.       «А чего я хотел получить от простого куска мяса? — мрачно подумал Харкон, впиваясь пальцами в её гладкие и мягкие бёдра. — Обожание? Преклонение? Неподдельное сладострастие?»       Ничего из этого в его смертной любовнице не было и в помине. Данмерка лежала под ним, закинув худые ножки с узкими ступнями на его широкие плечи, и источала всем своим подрагивающим телом лишь ужас и холод. Так, словно это она обратилась в окоченевшую нежить, а он, наоборот, ожил. И отчасти это было правдой, ведь перед тем, как предаться страсти, Харкон принял свой особый кровяной эликсир.       Вот только вернув себе иллюзию настоящей жизни, Харкон желал получить от любовницы вовсе не страх. Но пленница не давала ему того, чего он хотел. И Харкон знал, что после того, как закончит, ощутит лишь очередное горьковатое послевкусие разочарования. А это было предвестием тяжёлой тоски, которая приходила, когда эффект от зелья начинал слабеть и тело вновь наполнялось холодом и сковывающей апатией.       Харкон ненавидел это ощущение всеми фибрами своей беспокойной души. И сейчас часть этого тёмного чувства, вырвавшись наружу, искала жертву, на которой можно было отыграться за очередную неудачу. Скорчившаяся под ним данмерка подходила на эту роль идеально.       Резко выйдя из пленницы, Харкон развернул её к себе спиной и, не церемонясь, толкнул на стол. Надавив на затылок данмерки, уткнул её лицом в грубо обструганное дерево, пропитанное бурыми пятнами засохшей крови тех, кто был до неё.       — Стой так.       Ожидаемо, что противиться и возражать ему она не посмела.       — Да, господин.       Отступив, Харкон осмотрел аккуратные половые губки, ставшие бордовыми от прилива крови. Сумасбродная мысль опуститься на колени и укусить её прямо «туда» заставила его ухмыльнуться.       Пленнице повезло, что она не могла видеть этот жуткий оскал, растянувший чуть покрасневшие губы Харкона.       Коснувшись пальцами горячей и гладкой кожи на её лобке, он провёл подушечками пальцев от выпирающего бугорка до бархатистых на ощупь складочек малых половых, скрывающих вход в её лоно.       Пикантное зрелище услаждало взор Харкона. Эльфийский обычай удалять на теле все лишние волоски с недавних пор пришёлся Харкону по вкусу. Да так, что он велел всем своим трэллкам освоить искусство управляться с расплавленным сахаром. Гладкими они возбуждали его ещё сильнее. Потому что дарили ложную иллюзию чистоты, которой он так жаждал. Причём почти столь же страстно, как верности. Того, что ценил в окружающих больше всего, и того, что никогда не получал от них в должной мере.       Этот случай не был исключением. Трэллка старалась быть послушной, но в этом не было и крупицы истинной верности, ведь, будь иначе, она бы постаралась доставить ему настоящее наслаждение, а не просто перетерпеть это соитие, как болезненную пытку.       — Расставь ноги шире, — прохрипел Харкон, проведя подушечками твёрдых и холодных пальцев по горячей, но удручающе сухой дырочке пленницы.       Хныкнув, она исполнила его волю.       Введя во влагалище данмерки разом три пальца, Харкон заставил её почти заскулить и приподняться на пальчиках ног. Но даже внутри она всё равно оставалась едва влажной. Будто он не трахал её без остановки весь последний час.       — Спесивая сука! — гаркнул Харкон, подняв свободную руку, чтобы ударить пленницу. Таким поведением она лишь подтверждала отсутствие и намёка на зачатки верности в себе. — Разве так сложно помочь мне кончить?       — Простите, господин, — проныла трэллка. — Простите! Я… Я постараюсь доставить вам удовольствие! Клянусь Азурой! Я сделаю всё! Всё, что вы прикажете.       Не видя его замаха, но чувствуя ярость хозяина, данмерка сжалась всем телом. Харкон ощутил это пальцами, которыми всё ещё слабо шевелил в её влагалище.       Сдерживать себя со смертными было так сложно, что это скорее злило, чем возбуждало. Но, давая себе волю, Харкон просто калечил пленниц. Порой непоправимо.       Вампирши были куда… «прочнее». А ещё они не задавали вопросов, откуда у повелителя появилась вдруг такая потребность в сексе, свойственная смертным. Вампирши из его клана жаждали услужить своему господину во всём, даже если это и противоречило их собственным, всё ещё примитивным желаниям. Вот только Харкон совсем не желал себе подобных. Застывшие и пустые, они напоминали скорее искажённых кукол, чем настоящих женщин.       Однажды, чтобы хоть как-то расшевелить Модну, Харкон дал ей своё «особое питьё». Но вместо того, чтобы немного оживиться, эта дура резко расплакалась и проскулила в углу весь день, пока эффект не сошёл на нет. А потом просто поднялась и вернулась в пиршественный зал. Уселась на стул и, словно болванка, просидела там ещё пару дней, смотря в одну точку и даже не порываясь кормиться.       А Салония Кейлия и вовсе, приняв эликсир, никак не изменила своего поведения. Она покорно сносила прикосновения Харкона, но, сцепив бледные губы, думала о чём-то далёком от его желаний. А едва он насытился и отпустил её, убежала прочь. При этом Харкон был готов поклясться, что она тоже была готова заплакать.       С тех пор Харкон зарёкся тратить эликсир на подданных. Они были никуда не пригодны — псы и суки. Пустота — не более. А равные ему самому, вампиры с чистой кровью? Вероятно, с ними было бы иначе. Но узнать это точно Харкон не мог. Никто из его окружения с момента бегства Валерики и Сераны не дослужился до того, чтобы получить от него особый Дар. Никто из них не был верен ему «по-настоящему».       Вытащив пальцы из трэллки, Харкон ощутил слабый запах крови. Видно, то, что он принял за первые крупицы возбуждения, было скорее последствиями травм, которые он ей нанёс, сам того не желая.       Впрочем, его ли это вина? Он сделал достаточно, чтобы эта дура не просто раздвинула перед ним свои худые серые бёдрышки, но и разделила наслаждение. Но что в итоге? Она отвергла его заботу! Отдалась без остатка не ему, а страху. Что ж, ей же хуже.       — Разожми зубы, — рыкнул Харкон, поднеся измазанные в крови пальцы к губам пленницы. И когда она исполнила его повеление, он затолкал их вглубь её рта. — Оближи. И не жалей слюны. Поверь, тебе же будет лучше, — прошептал он ей прямо в острое ухо, торчащее из-под красноватых кудряшек.       Прижавшись чреслами и стоящим колом членом к прохладным ягодицам пленницы, Харкон ощутил, как хрупкое тельце под ним пошло мелкой дрожью.       — Господин, молю, не надо так! — неразборчиво проныла трэллка. А Харкон почувствовал, что даже её остренький язычок был шершавым и иссохшим, как вялый лист, не напитавшийся ни дождём, ни росой.       — Бесполезная дрянь, — зло отметил Харкон, берясь свободной рукой за основание члена. — Желаешь принять меня без смазки? А впрочем, кровь для этого тоже сгодится. Она в тебе есть. Равно как и у меня ещё остались более послушные наложницы. Быть может, хоть кто-то из них даст мне то, чего я желаю. Но не ты.       Затолкав пальцы поглубже в её рот, он буквально заставил пленницу захрипеть, проглотив протест. Сдерживаться с данмеркой Харкон более не желал. Не ради ничтожной дуры, что не могла по достоинству оценить ту честь, которую он ей оказал, выбрав усладой на сегодня.       Крайней плотью он надавил на её анус. Пленница задёргалась сильнее. Заскулила, пытаясь укусить его пальцы, но её строптивость лишь подстёгивала возбуждение Харкона.       В Обливион всё, решил он, скалясь и медленным толчком проталкивая член вперёд. С этой стороны они все были ещё более узкими и горячими. И потому отказать себе в этой болезненной усладе Харкон не мог.       В этот самый момент в дверь его покоев настойчиво постучали.       — Прочь! — рыкнул Харкон.       Сейчас он был готов убить любого, кто ослушался его приказа и нарушил его покой в часы утех.       — Господин, — из-за двери раздался подобострастный голос Вингальмо. — Вы не велели вас тревожить, но дело не терпит отлагательств. Абсолютно!       Злобно рыкнув, Харкон понял, что уж осторожный и льстивый Вингальмо никогда бы не стал тревожить его просто так. Даже когда он сношал его приспешницу, советник не проявил и сотой доли той бестактности, как сейчас.       — Что у вас случилось? — раздражённо спросил Харкон, игнорируя хрипы задыхающейся данмерки.       Войдя в её зад полностью, он начал ритмично двигаться мелкими толчками, которые лишь подстёгивали его возбуждение, а жертве внушали ложное ощущение благополучного исхода. Игра, которая не успевала ему надоесть.       — Серана вернулась! — восторженно объявил Вингальмо из-за двери.       Серана? Это имя из прошлого. Он почти утратил надежду узреть её вновь, и разум отказывался принимать, что это свершилась. Харкон замер, не веря своим ушам.       — Ваша дочь! — вновь повторил Вингальмо. — Она в замке, господин!       «Дочь, — мысленно повторил Харкон, но не почувствовал в груди никакого отклика. — Серана».       Перед глазами возникли жертвенный алтарь и окровавленный силуэт на нём. И лишь тогда по всему телу прошла волна дрожи, отголосок былого унижения и сдерживаемой ярости. Крик беспомощности, который всё ещё звенел в ушах, не желая глохнуть, несмотря на все его усилия.       «Папа! Папа! Спаси меня! Я люблю тебя, папа! Ты ведь поклялся, что защитишь меня!»       Данмерка успела посинеть и почти потеряла сознание, когда Харкон достал пальцы из её рта и вышел из неё. Прохрипев, несчастная почти сползла на пол.       «Серана» — это имя несло в себе боль, и оттого Харкон отгородился от него иным словом:       — Пророчество, — глухо произнёс он, отступая от стола и пленницы.       Небрежно обтерев пальцы и член о висящую на подлокотнике кресла тунику данмерки, он взял с высокой спинки свои штаны.       Обнимая себя за дрожащие плечи, эльфийка дрожащим зверьком смотрела на то, как мучитель спешно одевается, чтобы уйти. Её казнь, судя по всему, отсрочили. Но надолго ли?       Никто из пленников не выживал в замке Волкихар больше трёх лун. А те, кого лорд призывал к себе в покои после заката, — больше трёх посещений. Для неё сегодня оно и должно было стать третьим.

***

      Внутренний зверь ощетинился и едва не вырвался наружу, когда Скарр осматривал величественный пиршественный зал, пропахший кровью и самой смертью. Остатки человеческих тел, куски мяса, окровавленные черепа и горы костей заменяли здесь привычные блюда. Желтоглазые вампиры, скалящиеся гончие смерти, притаившиеся в тёмных нишах горгульи — каждая местная деталь, каждая крупица несла в себе опасность. Скарр положил ладонь на рукоять Сияния Рассвета, чтобы успокоиться, но волк и не думал униматься.       «Бей или беги, — прорычал зверь. — Беги и бей».       А Серана? Она видела то же, но не выказала и тени отторжения. Долгим взглядом спутница окинула стол, но задержала внимание лишь на пустующем троне в его главе. Осмотрела балюстрады, с которых на неё с жадным интересом взирали её сородичи.       — Изменилось так много, но в то же время почти ничего, — задумчиво протянула Серана, поворачиваясь к Скарру. — Но большую часть собравшихся я не знаю. Это точно.       — Серана, это место…       — Мой дом, — настойчиво перебила спутника она. — Такой, какой есть. Ты помог мне добраться сюда, так что расслабься. Говорю же, никто не причинит тебе зла, пока я рядом.       — А тебе самой?       Серана улыбнулась. Чуть печально, так, как она делала это во время привалов, когда Скарр рассказывал ей про то, как изменился мир за время её «сна». Тогда Серана казалась ему куда более живой, чем сейчас.       — Нет. Глава этого клана — мой отец, — погасив улыбку, постаралась успокоить его Серана. — И, уверяю, он будет тебе благода…       Она не успела договорить, как до их слуха донеслись гулкие и быстрые шаги. В зал выступил тот самый высокий эльф, что встретил их у входа. Зверь внутри оскалился: этот кровосос пришёлся ему не по нутру даже больше остальных. Было в этом альтмере что-то роднящее его с ядовитой змеёй. Про таких норды говорили, что предательство живёт в самой их сути. Но сейчас не этот кровосос беспокоил его, а тот, кому он уступил дорогу, льстиво склонив голову.       Хозяин замка вступил в залу и нетерпеливо осмотрел своих гостей. Лишь взглянув на него, Скарр понял, что с отцом Сераны он вряд ли подружится.