В Дуате

      Жизнь в Мемфисе, в столице Египта, кипит с раннего утра. Торговые улочки переполнены людским шумом, зазывающим покупателей посмотреть на добро, привезенное из самой Македонской империи.       В воздухе присутствовал аромат булочных изделий: пекарни работали до самой ночи. Жрецы группами спешили в храм бога Птаха, неся под мышкой завёрнутые папирусы. Солнце душило своей жарой крестьян и рыбаков, работающих на берегу Нила. Меджаи — полиция Египта — следили за порядком в столице, особенно приглядываясь к чужеземцам и разгоняя мальчишек, которые хулиганили среди белого дня.       В главном некрополе работа так же проходила продуктивно: лекари бальзамировали покойников; жрецы провожали амулетами и сожженными травами душу на суд Осириса; зодчие занимались возведением обелисков на улице, а писцы расписывали стены гробниц. И в одной из них сегодня было довольно шумно: омеги остались без присмотра жреца, который обучал их письму, поэтому работа по росписи стен протекала медленно. Омеги пили пиво из широких чашек, ели финики и обсуждали недавно произошедшие события.       И каким-то образом речь перешла на обсуждение богов, инициатором которой стал омега со жгучими тёмно-карими глазами и большими пухлыми губами. Он в отличие от других омег мог одновременно расписывать стену, болтать и пить. Его язык, хоть и под воздействием хмеля, чётко проговаривал каждое слово с выразительной интонацией. Из пухлых губ привычно вылетали язвительные слова и насмешки, глаза, подведенные сажей, резали на месте, а на дне зрачков танцевали что ни на есть настоящие черти. Сам омега был хорош собой, и он знал об этом; одежда всегда подчёркивала его хрупкость и мягкость округлых бёдер; за густыми волосами был тщательный уход, чтобы не подхватить паразитов, а лицо было поцелованное солнцем. Его руки изящно выводили иероглифы на стене, что даже омеги с некой завистью поглядывали на педантично исписанную стену строго по композиции в текстах и в посвящённых гимнах определенным богам.       Этот омега не единожды задумался о том, как ничтожны эти боги. Он знал все мифы, рассказанные в детстве его мамой перед сном, и мог без страха рассуждать и иметь своё мнение, а оно было не самое лестное.       Двое его друзей, уже опьяневшие, сидели на каменной плите и были не в состоянии продолжать свою работу, но внимательно слушали его. Он тем временем держал одной рукой чашу с пивом, а другой выводил образ Анубиса.       — Чимин-и, я вновь поражаюсь твоим смелым словам. Я думал, что Анубис правит Дуатом, — задумался Тэхён, приложив палец к губам. Он с неким разочарованием поглядывал на голову шакала, смотрящую на них в профиль.       — Осирис забрал у него власть, поэтому он просто на побегушках, — ответил Чимин, не отрываясь от работы. — Обычный полубог, зависимый от Осириса и занимающий самую низшую должность.       — Ты тише говори, — шикнул на него Тэхён, почувствовав сквозняк, который спровоцировал табун мурашек. Джин, сидящий рядом и откинувший свой вес на одну руку, почувствовал то же самое:        — Не боишься обратить гнев этого «полубога»?       Чимин хмыкнул: чтобы он не говорил — умирать ему рано. А если его сердце перевесит перо, то пускай бегут все черти с этого Дуата — ведь он станет главным демоном, наводящим хаос. Омега был уверен в этом без сомнений.       — Ему нет дела до меня. Эти боги жадные до власти и постоянно борются за нашу любовь. Тот же самый Сет, бог хаоса и войны, ха, смешно! Стал таким же изгоем, когда Гор показал ему, где его место, забрав всё наше уважение и любовь. Что это за бог такой? Жена изменила ему с Осирисом, родив недобога подземного царства, — Чимин отпил хмельного напитка, закончив роспись, и недовольно покосился на друзей, которые под воздействием алкоголя забыли, зачем они тут и уже засыпали на месте.       — Может, Чимин и прав. Сейчас времена совсем другие: власть меняется, и мы находимся под влиянием Македонской империи. Мой отец всё золото отдаёт на поклонение богу Птаху, а что толку? Нас спасают только Македонцы.       — Скоро об этих богах все забудут, а их храмы уничтожат чужеземцы. Они даже ничего не предпринимают, чтобы спасти нашу культуру, — Чимин отложил краски и присоединился к ним. Рука затекла расписывать, но он уже привык. Одежда и еда с неба не падают, и обеспечивать себя как-то нужно было.       Они пораньше ушли домой. Чимин, который оказался меньше всего пьян, проводил двух омег до их домов, а сам направился в сторону берега, где неподалеку находилось его жильё. Он родился в семье рыбака и торговки горшками: у них было всё, что нужно для жизни, но жили они не так богато. Чимин не носил золотых украшений и белой одежды, которая была признаком богатства. И был воспитан через тернистый труд, поэтому не был белоручкой, а характер закалён во время засушливых периодов, когда нечего было есть.       Все жители, будь они из Верхнего или Нижнего Египта, поклонялись богам и восхваляли их, чтобы жизнь была без забот. Но Чимин знал, что всем богам плевать на них.       Проходя через тростники, Чимин заметил качающуюся на волнах ладью: она ничем не была привязана, что смутило, ведь она давно могла уплыть по течению. Вокруг никого не было, а солнце садилось за горизонт, оставляя после себя красные всполохи на небе. Чимин в порыве любопытства подошёл к ладье, чтобы заглянуть внутрь, но она оказалась пустой. Омега предвкушающее усмехнулся, алчно потерев ладони: отец будет рад ещё одной ладье.       Как только Чимин сел в неё — ладья сама двинулась по воде. Он успел ухватиться за бортики, но упал на дно. Ладья ускорилась, а омега впал панику, матерясь на проклятье богов. Нил стал бушевать, поднимая волны с такой силой, что она грозилась перевернуться. Чимин был парализован, захлебываясь ударяющими по каркасу волнами, и к его страху ладья не выдержала и перевернулась вместе с ним. Толщина воды не позволила всплыть наверх, а течение уносило тело омеги, отпустив его на самое дно.

𓇼 𓄿 𓏏 𓉐

      Он помнит длинную дорогу, освещённую голубым огнём в больших чашах. Чимин шёл, не разбирая её, словно был под управлением невидимых сил. Его провожали громадные статуи Анубиса до самого дворца, построенного из чёрных известняковых блоков. На вершине фасада светился голубым огнём крест, увенчанный сверху кольцом. На входе к дворцу омегу встретили с человеческим телом, но с головой шакала стражники ворот. Они не реагировали на него и пропустили внутрь. Омега полностью осознавал своё присутствие здесь, но думал, что это всё дурной сон после несколько выпитых чашек пива.       Коридоры так же отличались от узких привычных коридор пирамид: здесь они были высокими и просторными, но страх и паника вместо тесноты забирала его способность нормально дышать. Оказавшись в большом зале с идущими в ряд расписными колоннами, Чимин увидел в центре сидевшего на троне мужчину. Огонь позади него горел голубым и создавал ощущение холода и мрачности. Чимин поёжился, остановившись напротив восседавшего мужчины. Тот не смотрел на него, но когда почувствовал нежный запах омеги, теплоту тела и страх сердца, то поднял свои золотистые очи на Чимина, повернув к нему голову. Ноги омеги подкосились, и он упал на холодный известняк прямо на колени, взирая на величественный образ того, чьё имя замерло на пухлых губах.       «Анубис»       Чёрные лоснящиеся волосы были убраны за острые уши; мужественное холодное лицо имело бледные губы и орлиные брови; физически сложенное тело украшало золото: цепочки на торсе, кольца на бицепсах и перстни на пальцах. На голове у него была тиара с закругленным крестом — «Анкх» — знак вечной жизни.        Бог, увидев желанного гостя, усмехнулся его реакции, потянув острый уголок губ и подперев подбородок рукой в ожидании услышать голос, с которого так слетали наглые слова.       — Я умер? — единственное, что пришло в голову омеги.       — Пока нет, — голос правителя загробного царства раздался эхом, касающимся высоких стен. — Это моё желание посмотреть на того, кто осмелился выражаться обо мне с презрением в сердце.       Чимина моментально поглотил непобедимый страх. Он, нахмурив свои тонкие брови, бросил недовольный взгляд из-под них, вызвав глухой смех сидящего.       — Что тебе нужно? Верни меня обратно! Я ещё молод, чтобы умирать! — омега встал на ноги, сжав кулаки. Он не покажет ему, то, что он желает.       Анубис быстро поменялся в лице. Неподчинение и неуважение этого жалкого человечишки вызывало желание наказать.       — Ты умрёшь не от старости, омега.       Чимин, возмущённый всем сердцем, не стал его слушать и развернулся на пятках, чтобы покинуть это место. Он чувствовал спиной холодный взгляд бога, прошедший по затылку к бедрам, скрытыми под чёрной тканью.       — Ты не покинешь Дуат, пока я этого не захочу.       Чимин усмехнулся, закатив глаза, и столкнулся с двумя вошедшими шакалами. Они были в два раза больше его и, перехватив его на входе, потащили назад.       — Отпустите, уроды! — его небрежно кинули прямо в ноги Анубису. Чимин неприятно проехался по полу, ударившись затылком о каменный трон.       Анубис, подняв посох, конец которого был похож на крюк, захватил голову омеги и вынудил подняться. Чимин пошатнулся, падая вперёд и оказываясь между мощных ног. Золотые глаза следили за его эмоциями, быстро сменяющимся на красивом кукольном лице. Ему нравилось, как именно сейчас смотрел на него этот омега: в его дерзких глазах всё же пряталось восхищение.       — Я бог смерти и погребения. В моих руках душа умершего готовится к суду Осириса. Мне подчиняются мёртвые души и чудовища, обитающие тут. И мне не составит труда отдать тебя на съедение змею Апопу.       Губы омеги задрожали, но внезапно исказились. Он сжал зубы и прошипел:       — Пошёл к чёрту.       Анубис не стал этого терпеть, обхватив когтистой ладонью его шею и сжав её с такой силой, что омега стал уязвим. Он пытался вырваться, впиваясь своими маленькими ладонями в его крепкую хватку. Лицо бога было невозмутимым, но за напряжёнными чертами лица скрывался гнев. Анубис заставил его подняться на ноги, чтобы он смог наклониться к нему, не вставая, и обдать ухо холодным дыханием.       — Здесь я требую от тебя уважения. Пока я вижу перед собой нахального котёнка, осмелевшего шипеть на того, кто ему не по зубам. Ты будешь здесь до тех пор, пока я не услышу благословение с этих уст и не увижу смирение в этих кошачьих глазах. Зови теперь меня господин Юнги, и, возможно, я буду милостив к тебе.        Это были последние слова Анубиса, после чего два шакала через силу окольцевали шею Чимина золотым ошейником. Омега выдержал унизительную пытку, прикусив губу, и посмотрел на господина Юнги так, что тот желал уже утопить его в реке Стикс. Чимина увели к грешным душам, которые теперь жили в Дуате и занимались своей работой, которую имели при жизни. Но здесь они работали без отдыха, и не было понятия дня и ночи, а единственное, что у них было это — искушение.       Омеге дали тоже работу — расписывать стены дворца, соседствующего рядом. Чимин изначально даже не думал брать калам, пока ему в спину не стали дышать шакалы. Появилось дикое желание написать неприличные слова об этом зазнавшемся боге, но, посмотрев в сторону, он увидел, как один из приспешников высекал грешника кнутом. В эту же секунду ему стало не по себе и очень захотелось домой, но гордость не давала начать умолять и плакать, поэтому он принялся за работу, стараясь не смотреть по сторонам. Грешники пугали своим уродством. Они были похожи на людей, но с неправильными размерами конечностей или головы, с землистым цветом кожи, с длинными языками, с хвостами, с рогами и с неприятным запахом разложений. Чимин терпел, сверля взглядом стену. Освещение было ужасное, глаза болели от напряжения, но омега упрямо писал то, что писал обычно в гробницах.       » Душа моя не будет скована телом у врат загробного царства; но я войду в него в покое и в покое вознесусь к свету…»       » Мое сердце исполняет повеления бога Атума, который ведёт меня в пещеры Сета, но не позволяйте, чтобы это моё сердце, которое исполнило своё желание перед правителями загробного царства, было отдано ему. Когда они находят ногу и бинты, они хоронят найденное.»       Каждый иероглиф кричал о том, что он боялся потерять свою душу и стать одним из этих грешных сосудов. Чимин поджал губы, мысленно проклиная свой язык, который был не в состоянии держать. Казалось здесь, во дворце, он очищался от ненависти и получал лишь чувство отчаяния. Голова стала легче, но не сердце.       Внезапно Чимин почувствовал зловонное дыхание. Он очнулся и резко обернулся — над ним возвышался грешник: его тело было высохшим, руки длинные, протянутые к нему и касающиеся его волос. Взгляд был пустой, но больше пугала широкая улыбка с гнилыми зубами.       — Таких красавиц я в жизни и при смерти не видал, — проговорил он. — Пахнешь теплом.       Чудовище сократило между ними расстояние, и Чимин вжался в стену. Оно хотело уже коснуться устами его кожи, как омега взял калам и вонзил ему в глаз. Оно запищало, и Чимин оттолкнул его, выбираясь из угла, но тут же наткнулся на ещё одного. Грешник привлёк внимание остальных, вынимая из глаза тростник и надвигаясь на омегу. Чимин был окружён ими, казалось, они хотели растерзать его плоть, выпить всю кровь и достать его сердце. Он не позволит, ведь ещё хочет жить. Омега, вкусив адреналин, схватил факел и стал угрожающе размахивать голубым огнём, освещая уродливые лица. Грешники зазывающее тянули руки к нему, противно смеялись и обещали не обидеть. Чимин отошёл назад, поглядывая в сторону, где стояли шакалы у больших дверей, словно те и не видели, что происходило, вызывая злость омеги.       Чимин толкнул стоящие в ряд чаши с огнём, опрокидывая их на грешников, которые в один миг кинулись к нему, а он побежал внутрь дворца. Огонь перекинулся на чудовищ и те запищали ещё громче, наконец-то привлекая внимание сторожащих шакалов. Чимину удалось недалеко убежать. Его перехватили около статуи богини Маат, которая была хранительницей весов, и он моментально потерял сознание, когда его ударили лицом о постамент.       Проснулся он уже в другом месте. Вокруг ничего кроме факелов, в которых горел уже обычный огонь, освещающий тёплым светом небольшую комнатку. Чимин был закрыт словно в коробке. Пытался встать, но у него не получилось: руки были скованы кандалами, а сам он лежал животом на выступе, который был похож на гробницу. Его талия так же была обездвижена металлическим обручем, прикованным к известняку, и одни ноги были свободны и касались пятками пола. Попытавшись вновь освободиться, он дёргал кандалы, но всё было бесполезно. Позже он услышал тихие смешки и удивленно распахнул глаза. Повернув с трудом голову, Чимин заметил этих шакалов, переговаривающихся между собой. Посмотрев на омегу, они вновь заливались писклявым смехом.       — Эй, собаки, освободите меня! А то всё расскажу вашему господину, — взревел Чимин. Он сразу подумал, что это они издеваются, ставя его в унизительную позу — с выпяченной пятой точкой.       Шакалы умолкли и переглянулись, а один из них, обнажив клыки, сказал:       — Сегодня вы понесёте наказание от господина Юнги за то, что побеспокоили покой богини Маат и без ведома хозяина мучили души огнём.       — Да срать я хотел! Вы не имеете права так со мной поступать, собаки сутулые.       — Пощади их сердца, омега. Они тоже могут чувствовать обиду.       Холодок быстро пробежался от пят до бёдер. Чимин старался высмотреть, кто там пришёл, хотя и так было понятно по ощущениям. Анубис попросил оставить их одних, и шакалы покинули помещение.       Он обошёл Чимина, вставая перед его лицом. Взгляд омеги упёрся в низко сидящую набедренную повязку чёрного цвета, из-под неё были видны тёмные волоски, растущие до пупка. Чимин сглотнул, ощутив жар на своих щеках, что и заметил господин Юнги. Слышимо усмехнувшись, он коснулся его подбородка, задирая его. Что-то потекло по его губам, пока омега не понял по вкусу железа, что это кровь. Точно. Чимин вспомнил, как его смачно припечатали лицом к известняку. Большой палец господина Юнги стёр кровавую дорожку, а после размазал по пухлым губам, оттягивая нижнюю. У омеги перехватило дыхание от этого действия.       — Тебе идёт, — сонным взглядом мужчина пожирал цвет крови на плюшевых губах, пока те были в расслабленном состоянии. Он мог легко проникнуть пальцем в рот этого омежки, но тот не мог не сказать в свою защиту что-нибудь колкое, исказив губы.       — Ты хоть руки мыл, Бог?       Господин Юнги без удивления, но с укором покачал головой, обошёл омегу, вставая позади него.       — Я имею право трогать тебя любыми руками, человечишка, — заявил он, огладив одной широкой ладонью ягодицы омеги. Было понятно по одному прикосновению, как дрожало это тело, но омега смело это не показывал. Он запыхтел, опять предпринимая неудачную попытку освободить руки от кандалов. — Ты ужасно себя ведёшь и пора показать, какие последствия идут за плохое поведение.       — Как только я выберусь отсюда — нажалуюсь твоему папочке, чтобы он знал, как ты обращаешься с живыми, хотя в твоём подчинении только мёртвые, — стал угрожать Чимина, и тут же неожиданно пискнул, когда его схватили за ягодицу, сжав в яростной хватке. Ногти Анубиса больно впились через ткань, сжимая пухлую ягодицу.       — Осирис мне никто. Не он меня воспитывал, но ты можешь осмелиться и обратиться к названному отцу. Только он с большим удовольствием решит развлечься с таким наглой омегой, как ты, — усмехнулся мужчина и задрал ткань разрезанной по бокам юбки, оголяя ягодицы. Чимин промолчал, не решаясь произнести имя бога войны и хаоса, который являлся для людей неким злодеем.       — Что ты собираешься делать? — шея затекала, пока он смотрел позади себя, что пришлось отвернуться.       — Наказать тебя хочу, а тебе остаётся лишь насладиться, — господин Юнги стал изучать мягкую кожу человека. Она была тёплой и нежной, а ягодицы так и манили в желании выпороть. Красивые и зазывающие приложить большую ладонь и услышать шлепок и писк омеги. Давно он не развлекался, но виду, что это доставляет ему какое-то удовольствие, господин Юнги не показывал.       Чимин, почуяв неладное, стал лягаться, спровоцировав злобное рычание, после которого его ноги бесцеремонно раздвинули в стороны. Анубис быстро стянул с него нижнее бельё, отшвырнув его в сторону, и прижал одну его ногу своим коленом, вознося ладонь с такой силой, что Чимин подскакивал на месте, но упрямо не издавал ни единого звука, прикусив губу до крови. Его с остервенением шлепали до красноты: ягодицы подпрыгивали, пружинили, и господина Юнги больше поразило и приятно удивило другое место. В воздухе сразу появился аромат кисло-сладких ягод.       — Тебе это нравится? — серьёзно спросил он, не в состоянии оторвать своих янтарных глаз от влажной киски.       У Чимин горело лицо от стыда: его ни разу в жизни не шлепал красивый мужчина с накаченным телом, с приятным утробным голосом и манием величия, потому что он чёртов правитель загробного царства.       Омега ничего не ответил, спрятав лицо. Господин Юнги шумно выдохнул и всё же коснулся одним пальцем призывно раскрытой щели. Аккуратно, чтобы не задеть ногтями. Ему хватило удостовериться, насколько она мягкая и розовая, заманивающая искупаться в омежьих соках. Он поводил пальцем по кругу, услышав невнятный звук.       — Ох, тебе действительно это нравится, человечишка. Пару ударов — и вы уже уязвимы.       — Я хочу домой, прошу, остановитесь.       Мужчина убрал палец, удивленный тем, что омега уже не бранится и даже обращается с нужным уважением. Чимин, почувствовав, как его ногу больше не зажимали, свел их обратно. Хотелось прикрыться, но он был обездвижен, от чего хотелось заплакать сильнее. Господин Юнги не увидел на его лице слёз, только умоляющие глаза, красные щёки и покусанные губы. Впервые он так долго засмотрелся на человеческую красоту. Чимину гнев не был к лицу — вот, что он понял.       Господин Юнги вместо шакалов позвал прислужниц, которые выглядели как обычные женщины, и приказал им помочь омеге, а сам удалился. То, что он впервые испытал — не подавалось его мыслям, и нужно было уединиться, чтобы подумать.       Чимина так и не отпустили домой, к родителям, зато Анубис распорядился об его комфорте и приказал обустроить покои с купальней и накормить человека. Чимин во всём этом видел подвох, но больше не язвил и закрылся в своих покоях.       Господин Юнги и не трогал его, давал прийти в себя, а перед глазами по-прежнему стояла картина обездвиженного омеги с золотой цепью на шее и вздёрнутой попой. Анубис имел некие человеческие потребности, ведь был на самом деле полубогом, как и его сводный брат — бог Гор. Но обычно они развлекались с богинями. Богиня Хатхор больше всех любила привлекать их внимание своей красотой и сексуальностью. А тут он почувствовал, как стал слабеть и понял, что в Мемфисе люди стали распускать сплетни о бесполезности богах, находясь под влиянием чужеземцем. Не один Чимин так говорил, но почему-то этот омега больше всех вызвал в нём гнев. Сейчас этого чувство не было, только интерес. Этот омега признал свои ошибки — господин Юнги надеялся на это. Через кое-то время, для человека это сутки, он решил показать свою работу этому человечишке и взял его на суд Осириса.       На церемонии взвешивания сердца помимо него присутствовал его кровный отец Осирис, как главный судья, выносящий приговор; богиня Маат, ведь каждый раз сердце взвешивалось наравне с её пером, и он — как проводник души. Чимин наблюдал со стороны, так как живые не должны тут быть. Анубис скрыл его энергию души, чтобы обмануть других и позволить ему наблюдать.       На этот раз они судили старика, прожившего свою жизнь, как обычный египтянин. Он работал в полях и был в состоянии прокормить свою семью и накопить немного золота для своих детей, но дети так любили его, что похоронили вместе с его же заработанными пожитками. Сердце старика качалось на весах. Маат стояла рядом, сложив чинно руки на животе, а Осирис сидел на троне, держа в руках молотило и пастуший посох. Церемония проходила в молчании, Юнги в своём божественном обличии стоял за спиной старика, который с улыбкой на старческих устах, понял, что ждёт его рай. Ведь его сердце было легче пера.       Когда все закончилось, господин Юнги не отпустил омегу и взял его собой к реке Стикс, чтобы проводить душу старика на ладье. Чимина старик не видел, да и не волновало его ничего, кроме покоя. Омега смотрел на тёмные воды, сидя в стороне, по указу бога молчал, и иногда поглядывал на его крепкое тело. Его руки напрягались каждый раз, когда он работал веслом. Цвет кожи после смены облика потемнел, и очертания мышц выделялись куда больше и сильнее, чем раньше. Омега в первый раз испугался, увидев вместо человеческого лица — морду шакала. Господин Юнги отличался от других шакалов высоким ростом и крупным телосложением, а золото по-прежнему украшало его облик.       Анубис заметил на себе его внимание, сверкнув в туманной темноте янтарными глазами. Чимин в свою очередь не мог оборвать зрительный контакт: его впервые покорило восхищение к божественному существу.       После того как душа была отправлена в рай, Чимин попросил дать ему отдохнуть, на что господин Юнги не стал возражать, возвращаясь к своим обязанностям.       Прохладная вода освежала и расслабляла. Усталость сходила на нет, и омега, наконец, почувствовал себя живым, отмывшись от запаха смерти. Рядом с ним стояла ваза с фруктами и вино, и такое внимание ему льстило. Он впервые почувствовал себя настоящим омегой из богатой семьи, но за этот комфорт он дорого заплатил. Ягодицы всё ещё горели от тяжелой руки, а осадок стыда по-прежнему остался, благо унизительную цепь с его шеи сняли. Только вода могла рассеивать его смешанные чувства: кто бы мог подумать, что его отшлепает сам Анубис. Даже от такой мысли ему стало смешно, и одновременно пробирала злость на себя за слабость, а мог бы без мольбы вытерпеть эту унизительную порку. Чимин не знал, что ещё ожидать от Анубиса, боялся только одного, что бог воспользуется его невинностью.       Откинувшись на бортик, Чимин рассматривал расписной потолок и думал о господине. Хоть и казался он со стороны устрашающим, но в нём были и человеческие чувства, что удивляло и немного успокаивало. За всеми этими раздумьями Чимин не услышал шороха за высокими кустами в горшках. Зелень заполонила купальню, пряча его от посторонних глаз.       Омега внезапно ощутил чужое присутствие, раскрывая глаза и напрягаясь всем телом. Пристально посмотрел в сторону входа купальни и быстро оглядел пространство: он был уверен, что кто-то подсматривает за ним.       — Кто здесь? — омега вылез из воды. Белая ткань прилипла и очертила его стан и омежьи бёдра: он стеснялся купаться обнажённым, поэтому без раздумий принимал ванну в одежде. — Покажись, живо!       Грудной смех раздался и сотряс стены купальни — он вызвал кусачие мурашки на его коже. Чимин почувствовал себя в опасности, не осмеливаясь раздвинуть ветки пальмы. Он видел через них два сверкающих красным оттенком глаза, словно хищник поджидал свою жертву.       — Это всё-таки та смелая омежка с острым языком и потерявшая страх? Но твой страх никуда не делся… Ты всего лишь ягнёнок, посчитавший, что у него есть клыки, — чужой голос был насмешливым и стойко стоял в ушах. Перед ним явно не приспешники господина Юнги, а кто-то выше их.       — Хочешь проверить? — бросил вызов Чимин, положив руку на талию, и высматривал молодое лицо. Незнакомец вновь засмеялся, отчего Чимин гордо вздёрнул подбородок. Из кустов вышел тот, кого он не ожидал увидеть. Мужчина высокого роста, выше даже господина Юнги, с бледной кожей и сильным телом; в глубине красно-карих глазах затаилась опасность, а кроваво-красные волосы были небрежно уложены в хвост.       — Ты кто? И что здесь забыл? — Чимину внезапно хотелось прикрыться, ведь наглые глаза пожирали его тело, не стесняясь.       — Мой сын слишком лоялен к вам, людям. Как хорошая мамочка, не способная поднять руку на своего дитя.       — Сет? — промолвил омега, отходя на шаг назад. Куча вопросов вереницей крутились в голове и мешали ему разумно оправдать присутствие этого бога в Дуате.       — Ты же звал меня. Разве нет? Не один раз упоминал моё божественное имя, оскверняя его как угодно омежьему удовольствию, — он сделал в ответ шаг вперёд, а потом ещё, сокращая расстояние, как дикая кошка, вынуждающая жертву почувствовать страх перед приближающейся смертью. Чимин сжал губы, мысленно закатывая глаза: неужели опять? Он отвязался от одного, теперь привязался другой, и не кто иной, как бог войны и хаоса. Чимину, видимо, везло.       — И какое же твоё второе имя? — Чимин проиграл Анубису, но не собирался проигрывать Сету.       Красноволосый мужчина одарил его кротким взглядом, выгнув бровь, а после поднял кувшин с молоком над головой гордого омежки и вылил содержимое на него. Чимин резко отодвинулся, но сильная рука не позволила и одним толчком прижала его тело к себе. Омега раскрыл рот, ощутив холодную жидкость, стекающую по всему лицу к плечам и каплями упавшую на мрамор. Сет, довольный зрелищем, слизал молочные дорожки на его щеке, широко проведя языком.       Чимин упёрся руками в мощные плечи, пытаясь освободиться, но Сету не составляло труда удерживать хрупкое тело омеги одной рукой. Его насмешливые уста прошлись по ушной раковине, царапая кожу выступающими клыками.       — Можешь звать меня господин Чонгук, но и первое имя не забывай, стервочка.       — Если меня не отпустишь, ах…       Господин Чонгук не дал ему договорить и сел на рядом стоящее кресло, затянув омегу на свои колени, и обжёг хлесткими пощёчинами, чтобы тот прикусил свой язык.       — Я не Юнги, чтобы прощать тебе каждое слово за красивые глазки, — Сет держал покрасневшее лицо Чимина в одной руке, сильно сжимая щёки и рассматривая пухлые губы. Омега действительно был хорош собой, но прощать его дерзость бог не собирался. Чимин, почувствовав железный вкус от прокусанной щеки, старался сдержать ком обиды в горле. Он осознавал, что его просто так не отпустят и жалостью не надавить, поэтому оставалось лишь бороться.       Чимин с презрением посмотрел на него и стал бить его по лицу, царапая ногтями. Господин Чонгук, не ожидавший такого выпада, перехватил его руки и заломил, разворачивая омегу спиной и роняя его на пол, но тут же дёрнул его вперёд так, чтобы омежьи бедра впечатались в его пах. Сет наклонился, прижимаясь грудью к спине омеги и не отпуская его рук, наслаждался болезненными стонами.       Чимин почувствовал сквозь мокрую ткань упирающийся орган в его ягодицы и попытался выбраться. Но господин Чонгук скрестил его руки за спиной, держа в одной хватке за локти, а другой — забрался под тонкую ткань: ладонью провёл по лобку и пальцами коснулся нежных и тёплых складок. Чимин зажал ляжками чужую руку, вырываясь вперёд и раззадоривая мужчину.       — Бесполезно сопротивляться, лучше не делай себе хуже, — Сет без какой-либо жалости, потому что её у него нет, ворвался пальцами во влагалище всей длиной. Чимин испытал неприятный дискомфорт и резкую боль, дёрнулся и закричал, побудив вторую волну грудного смеха. По пальцам скатились капли крови. Бог их не видел, но чувствовал. — Давай, заплачь.       Обострившиеся чувства обиды и гордости не давали ему угодить господину Чонгук. Чимин упорно держался, но внутри до жути хотелось разрыдаться и спрятаться за спину господина Юнги. Где же он был? Или он специально отдал его этому злодею?       Сет без раздумий стал вторгаться омегу тремя пальцами, сходя с ума от узости этого человека. Он был полностью его, и мужчина мог сделать с ним всё, что хотел.       — Ты чувствуешь, как мой член прижимается к тебе? Понимаешь, что это значит? — поинтересовался господин Чонгук, поелозив бедрами по пухлой попке, и не переставал толкаться в узость омеги своими крупными пальцами. Чимин постепенно стал привыкать к стимуляции, но боль никуда не уходила, оставаясь на кончиках палец. Он прекрасно понимал, что его ждёт дальше. Теперь он заляпан и не сможет выйти замуж за альфу, ведь уже предал его, насажанный на чужие пальцы. — Молчишь? Значит ли это, что я уже укротил тебя?       — Не дождёшься, — прошептал сквозь зубы Чимин. Чужие пальцы вышли из него, и стало как-то внезапно пусто. Сет слизал с них вкус омеги, обжигая взглядом красных глаз его открытую спину: это то, что нужно было ему.       — Мы ещё посмотрим, — он провёл носом по виску, продолжая улыбаться и поглядывая на профиль омеги. — Другую дырочку я тоже успею попробовать, а своему сыну оставлю распутную стерву. Поверь, никакой больше член тебя не сможет удовлетворить, кроме наших. И ты вернёшь свои слова назад о никчемности богов.       Он стянул ткань трусов в кулаке, и она врезалась между складок омеги. Господин Чонгук переставал себя сдерживать, настойчиво проезжаясь членом, скрытым одними штанами, между ягодиц омеги.       — Ты будешь зависим от меня, стерва, — он продолжил нашептывать грязные слова, толкаясь в омегу через одежду и по-прежнему удерживая его за скрещенные локти. — В твоих глазах вечно будет жить желание быть оттраханым богом Сетом.       Чимин не находил больше слов и дурел от чужих, ощущая приятную стимуляцию между ног. Из-за толчков трусики проезжали по покрасневшему клитору и мокли в его выделениях. Господин Чонгук плотнее прижимался к его спине, концентрируясь на собственном удовольствии, но этого было мало, хотелось оказаться внутри этого омежки. Но все его мысли и чувства оборвались, когда в купальню зашёл господин Юнги.       Тот замер напротив их, держа в своей руке посох, и без каких-либо эмоций поглядывал на откровенную картину. Господин Юнги встретился с его стеклянными глазами, в которых плескалась нужда в защите. Чимин не выдержал янтарных глаз и отвёл их в сторону, поджав губы: он заслужил этого и не рассчитывал на милость господина Юнги.       — Пришёл за куклой? — господин Чонгук оторвался от омеги и перехватил его, чтобы вернуть на колени. Чимин всё ещё ощущал твёрдую выпуклость под собой, но не двигался. Его собственнически держали как вещь.       Сет с вызовом посмотрел на изменившееся лицо правителя загробного царства. Господин Юнги был серьёзен, черты его лица загрубели, а глаза сжигали на месте. Господин Чонгук прикусил губу, довольствуясь этими эмоциями.       — Тебе ведь не составит труда поделиться со мной?       — Отпусти его, — потребовал он, сжимая крепче посох.       — Ты по-прежнему уязвим перед людьми. Хочешь быть нужным, но ты прекрасно слышал, как в столице стали выражаться о нас? А всё благодаря таким куклам, — господин Чонгук намекающее посмотрел на омегу, который подозрительно замолк и смотрел куда угодно, но только не на них. — Мы обязаны преподать урок.       Сет настаивал, и Анубис, прикрыв глаза, тяжело вздохнул и согласно кивнул.