Чёрное солнце

Мешаясь в холодном величии, угнетающе нависали, преследуя длинными тенями, многоэтажки. Серые и одинаковые, установленные в идеальном, скрупулёзно отмеренном множеством раз порядке. Уходящие крышами далеко-далеко в небеса и раскалывающие их на части. Бездушно наблюдали за снующими по узким улочкам людьми в отстраненном великолепии. Университет пестрил фальшиво-яркими, раздражающими огоньками, отражая свет на потрёпанный тротуар. А рутинное понимание, что завтрашний день не станет лучше, а солнце, спрятанное где-то за пеленой туч, уже никогда не согреет так сильно, как вчера, на жалкие минуты испарилось, превращая каждый угол обширного двора в праздник. Накрытый ярко-красной скатертью стол ломился от безмерного количества еды и пунша. Внизу же пылился заранее купленный в первой попавшейся лавочке алкоголь, на который пускали слюни большинство зевак. Разноцветные, подобно радуге, флажки, плакаты и гирлянды висели на фонарных столбах, кирпичных стенах здания, что больше напоминало готический замок, нежели престижный универ. Студенты, подобно стаду скота, разбрелись по группам с парой-тройкой напитков, дабы скрасить и без того наполненный праздником вечер. Смеялись, обсуждали пролетевшие, точно перелётная птица, годы, пугали первокурсников предстоящей сессией и экзаменами. Парни старались в силу своей привлекательности и харизме привлечь внимание — то подходили с не пойми откуда взявшейся розой в зубах, то несильно прижимали к стене, то вставали на колено и начинали чуть ли не песни петь — девушек, что разбрелись парочками по углам двора и обменивались сплетнями. Музыка заполнила пространство, мелодии звучали в унисон мечтам и жизненным целям, которые каждый позабыл, стоило капле спиртного затечь по венам. «Праздник всюду, но только не у меня в душе.» — Эй, Ло, давай до дна! — Крикнул студент-эколог Дейвисону и протянул большую кружку свежего пива.  — Да, давай, горе-эколог! — Подхватил второй, а дальше и остальные. Дилан, выйдя из главного зала на улицу и освободившись из лап чересчур обеспокоенной выпускным старосты, остановился, стоило сонному взгляду встретить лазурные, столь родные и прекрасные, что не сравняться даже с миллионом цветов и красок. Лололошка замечает друга и с лыбой до ушей машет свободной рукой, но быстро одёргивает себя, поворачиваясь к толпе. Крики однокурсников не унимались, каждый давил и заставлял выпить пиво.  — До дна! До дна!  — Ну всё-всё, ребят! Тише-тише, пожалуйста! — Старается перекричать непрерывный шум и гамм парень, но по итогу тяжело вздыхает и, поднеся кружку к губам, начинает медленно отпивать небольшими глотками. На нарастающие крики сбежались пара-тройка неспешных зевак, которые присоединились к празднику из-за бесплатной еды и палёного алкоголя.  Состроив гримасу заядлого отвращения к тем, кто ведёт себя на равне со свиньями или другим скотом, Дилан засунул руки в карман кофты и, обходя толпу и сформировавшиеся группы и парочки, поплёлся к выходу, чувствуя на кончике языке тошнотворный и горький привкус, а в груди ноющую боль держащегося из последних сил сердца. Улица напоминала бездушную пустыню без греющего душу света и желанной воды. Весёлая и сдавливающая голову клешнями музыка осталась позади, в паре кварталов. Подняв голову в тёмное небо, усыпанное тусклыми звёздами, Дилан остановился и дал волю затаённым в глубине души мыслям и чувствам. В груди застывает странное чувство собственной бессмысленности. Там, в далёких от него городах, всё также кипит жизнь. Кто-то проводит это утро в постели с любимым человеком, кто-то заканчивает ненавистную работу и торопится домой. Кто-то уже сидит на уроке в школе или университете, вникая в слова преподавателя.  Серая, скоротечная и скучная жизнь текла своим чередом, мешаясь в редких праздниках и холодном величии ночи. А чувства, до ярого безумия глубокие и искренние, крепчали с каждым днём. Детальный образ соседа по квартире и по-настоящему лучшего друга — со своими завивающимися и разбросанными в разные стороны каштановыми волосами по утрам, в широких шортах, мятой, задёрнутой к верху и растянутой футболке, с чашкой горячего чёрного чая и овсяным печеньем с шоколадной крошкой в руках, идиотскими шутками и мягкой улыбкой, — преследовал даже во сне. Будь то кошмар или чёрный экран. Везде и всюду слышался его тёплый тембр голоса, лазурные глаза с яркими искрами заставляли в очередной раз утонуть в бушующем океане трепетных и глубоких чувств. «На сколько же ещё меня хватит? Когда уже сдамся и признаюсь?»  Усмехнувшись, Дилан заворачивает в местный супермаркет, бездумно проходится вдоль полок, берёт первую попавшуюся газировку, бегло расплачивается и, попрощавшись с сонной продавщицей, возвращается обратно в мир мрака и самокопания.  Беспечная дорога и бесконечная череда мыслей и размышлений привели к импровизированному балкону, присоединённому к тротуару. Внизу колыхались на лёгком ветру деревья в обширном парке, чьи листья выделялись во мраке изумрудным оттенком. Оркестр цикад дополнял атмосферу приятного одиночества. Вдохнув морозного воздуха, Дилан подходит к окрашенным в облезло-белый цвет каменным преградам, облокачивается на локти и, открыв колу, всматривается в туманную даль, стараясь найти ответы на дёргающие душу вопросы, пока в груди с новой силой разгорался тихий огонь бессмыслицы и безысходной грусти. «Что я делаю не так в жизни-то, а?» Парень делает глоток газировки, чувствуя как сахар под руку с диабетом машут рукой и отдаются сладким привкусом на кончике языка, поднимает взгляд ввысь и уносится на корабле в мир забытых мечт. Вдруг на плече незримо откуда появляется чья-то рука, заставляя вздрогнуть и чересчур резко повернуться. Перед глазами предстаёт во всей красе желанный гость, что занял в истерзанном сердце отдельное место и с каждым днём залечивал ноющие и кровоточащие раны. Рубашка небрежно заправлена в свободные тёмные штаны, волосы непривычно прилизаны, хотя естественные завитки пробивались наружу через слой лака, а кофта с чёрными и синими полосками, одетая явно на ходу, замертво повисла на поясе. На щеках от ветра выделялся румянец, придавая слегка загорелой коже больше привлекательности. — Привет, — наконец разрушил тишину Дейвисон и улыбнулся, заставляя мёртвых бабочек забарабанить по стенкам живота и пощекотать рёбра. — А, привет, — прокашлявшись, ответил Дилан, поймав себя на постыдном занятие в виде детального запоминания столь милого и родного образа, и отпил немного колы. — Ты чего не с однокурсниками? Или там уже всё закончилось? — Да не хочу я с этой группой заядлых пьяниц выпускной проводить, — тут же с неким укором говорит Ло. — Уж лучше с тобой погулять и время провести. Ты поадекватнее будешь, нежели те придурки. От чужих слов внутри снова становится до приятного тепло и хорошо. Бытовые проблемы мигом ушли на второй план, оставив слишком много места слепому счастью. — Это да, — с усмешкой отвечает брюнет и снова переводит взгляд на ночной пейзаж, укутанный приятной тишью, и отпивает немного колы. В мире, где суета и шум стали привычными спутниками, тишина дарит невероятное умиротворение. Окутывает с головой, как нежное покрывало. А время будто бы замедляет свой бег, и каждое мгновение наполняется глубиной одиночества и покоя. Звуки природы становятся более отчетливыми: шелест листьев, далекий журчание ручья, пение птиц, которые, словно художники, раскрашивают мир яркими мелодиями. Они не вызывают тревоги, а наоборот, внушают ощущение безопасности и гармонии. Можно без проблем и должных усилий услышать самого себя, свои мысли и чувства, которые часто затмеваются внешними раздражителями. Но хорошо ли это, как описывают в книгах? Почему никто не говорит, что мысли так же — без проблем и усилий, — могут постепенно отрывать от истерзанной души по кусочку? Поглотить и утянуть в мир отчаяния? — Я люблю тебя, Ло, — шепчет вдруг Дилан, допив залпом остатки газировки и отвернувшись. К щекам противно прилипло жаркое смущение, а сердце готово было вот-вот раскрошить рёбра. — Ди… — Ничего не говори, прошу, — в миг отрезает брюнет и закрывает лицо ладонями, случайно уронив вниз жестяную банку. — Мне и так стыдно сейчас, а ты, блять, ну… — Ты мне тоже нравишься, Ди, — в ответ перебивает Дейвисон, кладёт ладонь на чужое плечо и тепло улыбается, пока в лазурных глазах играется искра щемящей любви и нежности, — я люблю тебя. Мимолётный поцелуй в щёку с заметной щетиной возвращает в реальность. «Что?.. Это… не сон?» Неуверенно повернувшись, программист встречается с неподдельным интересом и привычной искренностью со стороны и невольно чувствует, как незримые оковы затягивают на запястьях, а массивные цепи с бешеной силой тянут вниз, заставая захлёбываться в океане страсти и болезненной привязанности к столь яркому, радостному и… мучительно далёкому человеку. Он горел Лололошкой так долго… Из года в год чувства становились лишь сильнее, распаляя внутри целый пожар. Путали мысли и вызывали дрожь от одного взгляда. Заменяли солнце и луну, звёзды и кислород, оставляя только его. И никого, ничего больше. «Неужели… всё не обернулось для меня и моим чувствам концом?» — Ты не шутишь?.. — Нет. Я сейчас говорю чистую правду. Сердце точно удар хватило. Ощущение, что парень спит и сейчас прозвенит оглушающе будильник. Но реальность снова отвешивает пощёчину, заставляя на эмоциях кинуться в объятия и забыться. — Я рад… правда. Лололошка ничего не отвечает. Лишь расплывается в привычной и родной улыбке, прижимается всем телом и обнимает в ответ, пока по сердцу острым ножом оставляют медленно, точно издеваясь, глубокую и кровоточащую рану. Приятная тишина и горячее дыхание около шеи превращаются в волну нестерпимой боли и удушающей вины. «Прости меня.» — Сегодня, кстати, — наконец, насытившись по самые уши любовью и быстротечным счастьем, говорит Дилан и тыкает пальцем в небо, — должен быть звездопад, который обычно проходит раз в десять лет.  — Да ну, серьёзно?! — С наигранным удивлением спрашивает Дейвисон. — Чистая правда.   Лололошка поднимает нетерпеливый взгляд ввысь и с предельной нежностью сжимает чужую ладонь, постепенно скрепив в замок пальцы.  — Тогда жду не дождусь! Через сколько там всё начнётся, а?  Дилан, слегка поёжившись от накатившей волны смущения, прочищает горло, приподнимает уголки губ в улыбке и отвечает:  — Через минуту, Ло.   Затаив дыхание, словно перед волнующим выступлением перед публикой, парни наблюдали за каждой звездой, что то потухала, то загоралась с новой силой.  Вскоре ночь нежно окутала мир мягкой вуалью темноты снова, а небо засверкало миллиардами звёзд. Сейчас, когда тишина заполнила землю, наступил долгожданный момент звездопада. Метеориты, стремительно проносясь сквозь верхние слои атмосферы, оставляли за собой яркие, искрящиеся следы густой дымки, напоминая о далёких галактиках и нескончаемом просторе Вселенной. Каждый метеор, словно искра жизни, обжигал пространство, и их внезапные появления будоражили воображение. Глядя на это великолепие, Дилан ощущал, как душа освобождается от обыденности, погружаясь в бескрайние глубины мечт. По-детски наивных и недосягаемых. Стоя под звёздным навесом, каждое мгновение ощущалось волшебным даром, а звездопад — напоминание о том, сколько невероятного и удивительного скрыто в космосе. Каждый яркий след оставлял в сердце легкое волнение, словно послание из далекого прошлого, наполняя плечи надеждой. Луна, подсвечивая волшебный спектакль, казалась верной спутницей, которая с лаской и небывалой мягкостью обнимает мир, создавая картину, запоминающуюся на всю жизнь. — Я люблю тебя, Ди, — вдруг слышится отдалённый, точно в другой Вселенной, шепот Лололошки. Резко обернувшись и выйдя из сладостных фантазий, Дилан встречается с образом из серой дымки, который вскоре исчез, стоило дрожащей руке инстинктивно прикоснуться.  — Л-ло?.. Лололошка, э-эй!.. — Голос предательски дрогнул, а глаза застелила пелена горьких слёз.  «Нет… да нет, это же сон, да?! Скажите, что сон…»  Парень снова оглядывается по сторонам, позабыв о ночном звездопаде, прокусывает до крови нижнюю губу и, опустив взгляд, с трудом замечает бумагу. Судорожно вытерев слёзы, подрагивающими то ли от ветра, то ли от панического ужаса руками он хватает лист и растерянно пробегается по размытым и немного кривым из-за почерка строкам, впихивая в себя каждое слово, намереваясь получить желанные и буквально душащие ответы на миллион вопросов.  Привет. Если ты это читаешь, то, значит, меня больше нет в вашем мире. Это… был моей последний день. Забавно, да? Чтобы мне не говорил Джодах, но я не мог не оставить тебя без чего-либо, напоминающего о себе... Даже эгоистично с моей стороны, не находишь? Ладно, прости… хотя, моему поведению и поступку, который я никак не мог контролировать сам, нет никаких оправданий и всех извинений мира не хватит, чтобы загладить мне свою вину перед тобой, Ди. Знаешь, мы столько всего прошли вместе. Начиная от недопониманий на острове в общежитие, заканчивая совместным проживанием в квартире и душевными разговорами на кухне с чашкой свежего чая и первыми лучами солнца за окном. Я по-настоящему счастлив, что встретил тебя, правда. Даже твоё отстранённое, высокомерное и чересчур грубое и резкое поведение в первый день нашего знакомства не смог оттолкнуть меня, из-за чего потом — спустя целый четыре года, представляешь? — я смог видеть твою искреннюю улыбку и… тебя настоящего. Без фальши, приевшегося сарказма и грубости.  Знаешь, ты стал для меня той самой потерянной деталью в пазле, без которой я чувствовал себя… пустым. Ты — лучик света в сгущающейся тьме. Я был уверен, что она поглотит меня целиком, не оставит в душе ничего, похожего на радость. Твоя очень редкая, но столь безграничная забота и любовь вернули в меня беззаботные мысли, позволили скинуть тяготящие оковы. Ты — мой дом, моя защита, и… я до безумия хочу быть таковым для тебя тоже. Хочу укрыть тебя от всех мирских бед, ведь ты заслуживаешь лишь белые полосы! Хочу нарвать тебе букет из всех цветов мира, купить тебе всё, что ты пожелаешь. Хочу дарить тебе только позитивные эмоции, которых тебе так не хватает, хочу видеть загорающийся в тебе огонёк оптимизма… Хочу быть рядом всегда, как бы не было сложно и больно.  Я так люблю твои прекрасные, мягкие, но на первый взгляд грубые волосы, люблю твои сухие руки, до невообразимого тёплые и аккуратные. Не тревожащие, как чужие, наоборот. Люблю твои бездонные, тёмно-синие, подобно глубокой ночи, глаза, в которых я хочу тонуть. Люблю твою редкую, но искреннюю улыбку, яркую, словно солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тёмные тучи. Люблю чувства, возникающие рядом с тобой — слащавые и внушающие уверенность, что я на верном пути. Люблю твой мелодичный, тихий и низкий голос, звучащий только для меня, похожий на самую волшебную песню. Люблю твою рассеянность и неловкость, молчаливость и рассудительность, горделивость и уверенность. Люблю каждую твою эмоцию: грустную, злую, испуганную или счастливую. Люблю всё, что ты пробуждаешь во мне, люблю всё в тебе. Спасибо, что появился в моей жизни и сделал её лучше. Не знаю, как жил без тебя всё это время...  Мне жаль прощаться. До колкой боли в сердце, которое ломается на тысячу осколков с каждой написанной строкой. Жаль делать это так, слишком опрометчиво и глупо. Жаль, что я просто-напросто не могу быть с тобой.  Звучит отвратительно, я знаю. Знаю и то, что весь этот текст — полный отстой, однако я не могу выдавить из себя больше. Прости меня… Эгоистично просить о таком, но пожалуйста, не забывай обо мне? О том, как нам было хорошо вместе. Постарайся не грустить слишком сильно, пускай звучит сложно. Я люблю тебя, дурачок. Безжалостный ветер ударил без сожаления по лицу, растрепав волосы и чуть не вырвав записку из рук. Неподалёку погас фонарный столб, погрузив часть улицы в беспросветный мрак.  — Мудак ты, Ло, — цедит сквозь зубы Дилан, сжимает до боли в руках треклятую бумагу, рвано выдыхает, срываясь на тихий всхлип, и жмурится, чувствуя как ледяные, наполненные немым отчаянием и тупой злобой слёзы скатываются по разгорячённым щекам, разбиваясь об асфальт.