Strange teacher

В равнобедренном треугольнике углы при основании равны.

***

— Мне пизда, я чую… - Антон роняет голову на парту, вжимается лбом в тёплую, чуть шероховатую поверхность, желая скрыться, раствориться. Выдыхает медленно, будто пробует выдуть из себя всё напряжение, все мысли, весь этот дикий, до зуда под кожей, жар, который не отпускает с самого утра. Пальцы слабо сжимаются в кулак, но расслабляются, теряя всякий смысл в этом жесте.       Рядом раздаётся короткий смешок – низкий, ленивый, такой… знающий. И в ту же секунду чужая ладонь оказывается в его волосах. Гладит легко, неторопливо, чуть сжимает пряди у самых корней, приглаживает на затылке, а потом убирается так же просто, как и появилась, оставляя после себя только остаточное тепло и ощущение чужого прикосновения на коже. — Надо было думать, прежде чем такую фигню писать. - зевая, тянет Даня. Голос у него тягучий, чуть с хрипотцой, совсем не проникающийся этой драмой.       Он вообще сегодня будто полусонный. Весь день двигается так, словно силы покинули его ещё с утра, говорит медленно, лениво, а смотрит как человек, который готов уснуть прямо здесь, не поднимаясь с места. И если бы Антон не знал, что тот вчера завис в приставке, а потом, когда дошло, что завтра школа, до утра дописывал домашку, он бы ещё посочувствовал. Но нет, сам виноват.       Антон тихо фыркает, чуть прикрывает глаза. Всё ещё давит лбом в парту, хотя жар так и не спадает. — Но мне интересно. - говорит он чуть позже, когда пауза успевает разрастись, наполниться всяким несказанным. Голос у него хриплый, будто простуженный, будто пережатый чем-то, севший от крика. Но он не кричал. — Страшно. Но интересно. - повторяет он, медленно улыбаясь.       Хотя ощущается это как срыв.       Он и правда хотел бы сказать, что его трясёт от страха, что руки холодные и потные, что в животе разлилось что-то тягучее, липкое, что почти не даёт дышать. Но это всё ложь. Его не трясёт. И руки сухие, даже тёплые. И в животе только напряжение, которое вот-вот лопнет.       Потому что в субботу он едва не взорвался.       Он потерял всякий дар речи, когда увидел ответ на своё… слишком смелое сообщение. Это было похоже на какое-то безумие. Когда он только отправлял, ему казалось, что он давит, что перехватывает инициативу, что сейчас его просто оттолкнут, может, даже промолчат в ответ. Или отшутятся.       Но он ответил.       "Поживём – увидим"       Антон застыл. Просто уставился в экран, ощущая, как сердце медленно сползает вниз, стучит где-то в желудке, тяжело, глухо, как будто даже и не его. Он начал печатать что-то в ответ, но не успел.       "Только не пожалей"       Воздух застрял в горле.       Пальцы дрогнули, стёрли написанное. Он снова начал печатать.       "Останься после уроков в понедельник"       Телефон выскользнул из пальцев и шмякнулся на кровать экраном вниз, а сам Антон рухнул рядом, ощущая, как его буквально выворачивает наизнанку. Сердце колотилось так громко, что глушило любые другие звуки, ладони вжались в одеяло, а перед глазами вертелись эти три коротких, но таких чётких сообщения.       Он не ответил.       Не потому что не хотел. Просто не смог.       А теперь понедельник.       И последним уроком – алгебра.       Звенит звонок.       Антон вздрагивает от неожиданности, будто кто-то дёрнул его за шиворот, заставляя вернуться в реальность. Резко поднимается с парты, чуть не задевая ногой рюкзак под столом, и ловит на себе новый, довольный смешок Дани. Тот, прищурившись, смотрит на него с чистым, незамутнённым весельем, которое обычно бывает у людей, наблюдающих за чем-то захватывающим со стороны. — Неужто ты смелость свою растерял? - протягивает он, наклоняясь чуть ближе, будто делясь каким-то сокровенным секретом.       Антон смотрит в эти его хитрые, насмешливые глаза и в ответ лишь усмехается, откидываясь на спинку стула. Старается выглядеть максимально расслабленно, хотя сердце до сих пор выдаёт себя редкими тяжёлыми ударами в груди. — Размечтался. - фыркает он, потирая пальцами подбородок, будто размышляя над чем-то. — Игра только начинается, Дань, и проигрывать я не собираюсь. — Ты перечитал цитаты в ВК, недоволк, так в жизни не говорят. - скептически цокает языком Даня, но в глазах всё ещё пляшет развесёлый огонь.       Антон не успевает ответить. В следующую секунду дверь в кабинет открывается, и весь класс, уже по привычке, поднимается со своих мест.       Он тоже встаёт, хоть тело будто бы сопротивляется этому движению.       Входит Роман Дмитриевич.       Всё происходит слишком быстро и слишком обыденно, но от этого почему-то не становится легче. Взгляд цепляется за него сразу, даже если Антон всеми силами пытается сделать вид, что всё под контролем.       Никакого напряжения. Никакого предвкушения. Ничего.       Но, чёрт возьми, как сложно в это поверить, когда он стоит в дверях, с небрежностью просматривает журнал, привычно пробегает взглядом по классу... И замирает на секунду дольше там, где не должен был бы.       Антон замечает это.       Где-то в районе груди расползается неясное, дурманящее чувство, пальцы медленно, едва заметно сжимаются на краю стола, но он старается держаться.       Роман Дмитриевич ничего не говорит. Просто проходит к своему месту, кладёт на стол журнал, слегка постукивает по нему костяшками пальцев. Жест механический, привычный, но Антону слышится в этом какое-то едва уловимое нетерпение.       Он слишком хорошо помнит короткие сообщения.       "Поживём – увидим"       Простое, холодное. С подтекстом, от которого бросает в жар.       "Только не пожалей"       Может ли одно предложение вызвать такой отклик в теле?       "Останься после уроков в понедельник."       Проклятье.       Антон медленно, размеренно садится обратно. Вдох-выдох. Плечи расслаблены, поза свободная. Он не даст себе выдать ничего, кроме лёгкой ухмылки, кроме взгляда, которым цепляет Романа Дмитриевича, когда тот снова мельком смотрит в его сторону.       Тот даже не дрогнет.       Но Антон успевает заметить, как чуть медленнее моргнёт, как тяжелее вздохнет.       Он знает.       Игра действительно только начинается.       Урок пошёл ровно – с чётко выстроенного, уравновешенного объяснения. Роман Дмитриевич говорил спокойно, без суеты, будто знал: его голос сам по себе способен удержать внимание даже самых рассеянных. Он начал с простого – повторение линейных уравнений, методы решений, условия, когда x исчезает. Всё, что должно было быть знакомо. Но только не Антону в этот момент.       Нет, он сидел с тетрадкой, положенной под нужным углом, с ручкой в руке, аккуратно наматывая на неё невидимую прядь волос. Периодически кивал, записывал что-то короткое, чтобы сохранить видимость включённости. На деле же почти не слышал ни слова. Все его чувства были направлены в одну точку – на фигуру у доски.       Он не мог себя упрекнуть. Кто вообще мог бы сейчас остаться равнодушным? Роман Дмитриевич выглядел как воплощённая сдержанная чувственность. Сложно было вычленить какую-то одну деталь – всё в нём сливалось в бесконечно цепляющее целое.       Белая рубашка – свежая, выглаженная, с чуть загибающимся от движения воротом. Материя плотная, но не тяжёлая, ложилась по телу без единой лишней складки – всё чётко, подчёркнуто. Когда он поворачивался к доске, рубашка натягивалась между лопаток, выдавая линию спины. Когда поднимал руку, чтобы что-то записать, ткань аккуратно огибала тело, и Антон с особым вниманием ловил момент, когда край рубашки чуть приподнимался, обнажая ремень, тёмный, матовый.       Запястья. Он не мог не смотреть туда. На то самое. Где змея. Линия татуировки, выныривающая из-под манжета, была похожа на тайну, на вызов. Змея будто шевелилась, когда он делал резкий жест рукой. Тень от пальцев ложилась на доску долинной тенью, и Антон ощущал, как слабо, но чётко пересохло в горле.       Он скользил взглядом медленно, как в голодной жажде. Словно каждое движение учителя тянуло за ниточку внутри, и если потянуть сильнее – что-то оборвётся. Линия подбородка, подрагивающая при словах, лёгкие морщинки в уголках глаз, темноватые ресницы – всё это было слишком. Он не смел смотреть слишком долго, но не мог и отвести взгляда.       Наверное, со стороны это выглядело странно. Даже глупо – парень, уставившийся на учителя, как на греческую статую. Но какая, чёрт возьми, разница? Роман Дмитриевич будто создан для того, чтобы на него смотрели. Чтобы им любовались. Чтобы в нём тонули.       Да, у других он вызывал холодок, настороженность. В нём была власть, сила, какая-то опасная собранность, словно он и правда мог ужалить – как та змея. Мог осадить, поставить на место, уничтожить одним словом. Но Антон... нет. Он с каждой минутой боялся его всё меньше. И не потому что терял инстинкт самосохранения, нет.       Просто... он начал хотеть большего. Заинтересованность росла – медленно, но неумолимо. — Петров, к доске. - сказал Роман Дмитриевич, не оборачиваясь, чётко, с расстановкой, словно знал, какой удар эта фраза нанесёт. Его рука доводила формулу до конца.       Антон вздрогнул. Не потому что испугался. А потому что голос прозвучал именно так – вровень с кожей. Будто обжёг изнутри. — А то Вы будто не уроком заняты. - добавил Роман Дмитриевич, поворачиваясь, и стряхнул пыль с ладони. Глаза – прямо на Антона, вглубь, до самой кости. Будто видел всё: и недописанное сообщение в телефоне, и то, как тот, уткнувшись в экран, едва не вслух простонал от собственной дерзости потом, когда начал доходить смысл всего этого.       Антон встал. Медленно, сдержанно, с таким видом, будто вовсе не торопился. Хотя внутри уже всё вскипало. Краем глаза глянул на Даню – тот отрубился, носом в парту. Вот же сука. Выспится, а его сейчас, кажется, сожгут живьём взглядом. Или чем похуже. — Берите учебник. 103 номер, нечётные. - с лёгкой скукой сказал учитель и опустился на своё место. Не просто сел – разложился. Колени чуть шире, рука на подбородке, лениво обводящий взгляд.       Антон подошёл к столу, взял учебник, ткрыл страницу. Номер – до безобразия простой. Там даже формула сверху прямо написана для особо умных. Вздохнул и пошёл к доске. Мел в руке. Стена перед глазами. А за спиной – напряжение, натянутое до звона. — Могли бы и посложнее что дать. - бросил он через плечо, почти насмешливо. Пусть слышит. Пусть понимает, что он не боится. Что он играет. — Пока мучить не буду. - голос Романа Дмитриевича чуть опустился. Ниже, мягче. Словно это уже и не было частью урока. — Тебе ещё предстоит отдуваться.       Антон не сразу понял, что перестал дышать. Фраза сработала как разряд. Он почувствовал, как по позвоночнику прошёл ток. Губы сами дрогнули. Рука чуть соскользнула, едва не выронив учебник. — За твою невнимательность на уроке. - добавил учитель и замолчал. Словно точку поставил. Но не в предложении – в обещании.       Антон начал писать. Медленно, чтобы не дрожали пальцы. Он чувствовал взгляд – прожигающий, терпеливо следящий. И в груди всё сжималось, будто сам воздух становился плотнее, жарче. Ноги подкашивались от того, как смотрел Роман Дмитриевич. Как будто сейчас – прямо сейчас – мог подойти. Сказать: "Ты сам просил. Держали тебя, помнишь?" «За невнимательность… ага, конечно» – хмыкнул он про себя. Тут и слепой бы понял – это было про другое. Про то, что никто вслух не скажет. Но что ощущается каждым нервом, каждой искрой под кожей.       Жара стояла такая, что можно было бы подумать – отопление прорвало. Но нет. Это не батареи. Это взгляд. Это напряжение, натянутое между ними, как тонкая струна, готовая лопнуть.       Антону нравилось.       Решение трёх заданий заняло у Антона максимум две минуты. Рука двигалась почти автоматически – не от того, что задача лёгкая, а от того, что внимание всё равно было не на цифрах. Он уже дописывал ответ последнего примера, когда ощутил, как в спине снова появляется тяжесть взгляда. — Всё. - сказал он, бросив мел в лоток и обернувшись.       И тут же чуть не споткнулся о собственное дыхание – потому что встретился с глазами. С этими чёрными, как глянец на мокром асфальте, глазами, которые смотрели на него будто через толщу воздуха, как сквозь воду. И блеск в них был такой... как будто огонь, подёрнутый лаком. Он не горел, он выжигал.       Роман Дмитриевич на секунду задержал взгляд, а потом ровно сказал: — Клади учебник, садись.       Развернулся к журналу. Записал что-то, склонившись чуть ближе к столу. Антон скосил глаза на строчку – пять. Конечно. И что? Смешно даже. Тут и правда было проще посчитать в уме, чем тратить время на запись.       Но, подходя к столу, Антон вдруг не смог не улыбнуться – широко, нарочно, с прищуром: — А похвалить?       Положил учебник чуть ближе, чем требовалось. Чуть ближе к краю, к руке учителя. И стоял, глядя сверху вниз, будто ждал, что сейчас ему погладят по голове. — Я б тебя похвалил, будь тут тумбочка в кабинете. - отозвался Роман Дмитриевич без малейших эмоций в голосе, даже не глядя на него.       Секунда – и в классе прошёл лёгкий смешок. Кто-то даже чуть ли не хрюкнул сквозь зубы. Антон сам фыркнул. Понимал, откуда отсылка, понимал, зачем это было сказано. И оттого щёки едва заметно запылали – не от стыда, а от злости, лёгкой, подначивающей. — Я большего от вас ожидал. - бросил он, нарочно с пафосом разворачиваясь, будто обиделся всерьёз. Шагнул прочь от стола, ловя на себе лёгкие взгляды со стороны одноклассников.       Сзади донёсся хриплый смешок. — Это я не столько для тебя сказал, сколько для класса. - спокойно проговорил Роман Дмитриевич. — А то сидят, будто я съем тут всех.       И голос уже был другим – сдержанным, строгим, учительским. А внутри у Антона всё продолжало кипеть. Пульсировал жар в груди, покалывало пальцы. Он вернулся за парту и бросил взгляд на доску – но видел не мел, не примеры. Он видел руку. Ту, что держала ручку, пока ставила отметку. И видел глаза. Те, в которых отражалось нечто, чего ни один школьник бы не осмелился вслух назвать.       Только он видел. Только он знал. И Роман Дмитриевич тоже.       Антон уже через секунду, едва Роман Дмитриевич вызвал следующего к доске, наклонился к портфелю и, почти на автомате, достал блокнот. Раскрыл его на свежем, нетронутом листе, положил перед собой, провёл пальцами по краю бумаги. Карандаш нашёлся тут же, и вот он уже держал его между пальцами, подперев щеку рукой, будто и не было всей этой сцены у доски.       Рука сама начала выводить тонкие, лёгкие линии. Запястье. Движение сухожилий под кожей, тень от вены, изгиб большого пальца. Он знал эту руку – почти наизусть. Она уже десятки раз была у него в фантазиях и скоро десятки раз будет в альбоме. Глупая, упрямая одержимость. Хотя... у многих ведь так? У кого-то – шея, у кого-то – голос. У него вот руки. И глаза.       Он помнил, как однажды рисовал глаза неделями. С разных ракурсов, в полоборота, в пол-лица, полуприкрытые, напряжённые, весёлые, холодные. Были периоды, когда ему проще было прорисовывать радужки, чем общаться с людьми. Они расслабляли. Там можно было потеряться – штрих за штрихом, переход света, отблеск, глубина. Даже простым карандашом. — Слышь. - раздался голос над самым ухом, и Антон едва не дёрнулся, зажав автоматическую реакцию кулаком.       Обернулся – злой, с бровями, сошедшимися на переносице, и с таким взглядом, будто готов вмазать, не глядя, кто там. — Ты спал. Спи дальше. - буркнул он, отмахнувшись, не прекращая движения руки. Уже появилась ладонь – почти завершённая. Линия жизни, линия ума. Всё не своё. Всё чужое. Всё – его. — Не спал я. - прошептал Даня, пододвигаясь ближе. — Я подслушивал.       Он взглянул на блокнот и качнул бровью. — А то ты тут со своими тараканами... Уже и забыл, что на уроках можно сплетен пособирать.       Антон фыркнул, не отрывая взгляда от бумаги: — И что ты там насобирал?       Пальцы сдвинулись, и карандаш лёг в другой плоскости – теперь это была линия губ. Прямая, чуть приподнятая на одном конце. Ухмылка. А под ней – клыки. Он не думал, почему именно так, просто захотелось. Вдруг. Случайно. Будто бы и логично. — Твой математик сегодня на втором уроке какому-то восьмикласснику линейкой приподал урок. - сказал Даня и сделал в воздухе кавычки, глядя на друга, будто тот должен сейчас заорать: "ЧТО?!"       Антон вскинул брови. Реакция была – искренне удивлён. — Он? - переспросил он, не скрывая иронии. — Сегодня? Во второй рабочий день? — Угу. Говорят, быстро, чётко, без криков. Типа, подошёл, сказал что-то, и хрясь по руке. Тот аж за партой затих.       Антон хмыкнул, чуть приподнял плечи. Внутри скользнуло странное – неприятно-приятное. То ли страх, то ли интерес. То ли лёгкий, звериный трепет, как от пламени, к которому хочется тянуть руку, даже зная, что обожжёт. — Он, конечно, выглядит как тот, кто может. - произнёс он тихо. — Но я думал, он... ну, сдержанный. Педагог. — Ну так сдержанно и врезал. - Даня пожал плечами. — Педагогично, не спорю.       Антон глянул на доску. На мужчину у доски, который что-то разъяснял стоящей и решающей девушке. На то, как тот держал учебник, как шевелились пальцы на обложке. И снова потянулся к рисунку. Ему срочно захотелось нарисовать глаза, дорисовать тень под ними. И сделать взгляд не просто внимательным, а хищным.       Остаток урока пролетел будто во сне. Антон почти не слышал, кого вызывали, что объяснял Роман Дмитриевич, какие примеры решались – всё утонуло в шелесте карандаша по бумаге и лёгких линиях, сменяющихся уверенными штрихами. Он отгородился от всего вокруг, оставив себе только руку, бумагу и мягкий гул мыслей, идущих в никуда.       На листе в основной части так и осталась незавершённая кисть. Он не стал доделывать её – не потому, что не хотел, а потому что внимание уже перетекло в другое. Губы. Вдруг, не по плану, он начал с них. Потом добавились глаза. Потом скулы, лоб, волосы – всё будто само собой. Антон рисовал не торопясь, с какой-то сосредоточенной ленью. Неправильная последовательность – от деталей к целому, но всё же... получилось неплохо. Даже слишком неплохо.       Он не заметил, как пришёл конец урока. Прозвенел звонок, кто-то тут же заговорил, отодвигая стул, в ряды вернулись голоса, скрип обуви, возня. Антон вздрогнул от резкого звука, словно проснулся. Быстро захлопнул блокнот, спрятал карандаш и стал убирать вещи в портфель, думая, что дома, может, дорисует. Или хотя бы доделает ладонь. Или штриховку под подбородком. Хотя… кому это надо? Он даже и не помнил, зачем начал.       Собирался уже уходить, когда услышал голос. — Петров, останься.       Роман Дмитриевич говорил без нажима, без вопроса – просто как факт. Почти весь класс уже успел выйти, и теперь слова прозвучали особенно отчётливо. Антон замер с молнией портфеля в руке, а в животе нехотя, но настойчиво скрутилось что-то маленькое и тёплое – как всегда, когда не понимаешь, будет тебе нагоняй или что-то... ещё.