Тени шепчут малиной

      Что-то изменилось. Что-то, мать его, не так.       Оглушительный звон стекла прорезал тягучую тишину гостиной. Осколки осыпались на каменный пол, смешиваясь с остатками стекающего по стене огневиски и образуя причудливые узоры.       Громкое дыхание заполнило пространство. Оно то ускорялось, то замедлялось, то превращалось в рык и ругательства.       — Что?.. — хрипло прошептал Малфой, падая на колени. Этот шёпот был едва слышим. — Что, блять, тебе ещё нужно? — теперь уже надрывно орал он, поднимая голову и утыкаясь взглядом в потолок. Не было ясно, с кем… или с чем говорил он. Драко обращался в зловещую пустоту, хрипя от крика.       Его лицо искривилось в гримасе боли и страдания. Рот был приоткрыт, глаза остекленели. От выпитого алкоголя или изматывающих терзаний — неясно. Внутри жгло и бурлило. Малфой не справлялся.       Он зарычал, вновь наклоняясь к полу и опираясь на раскрытые ладони. Со стороны могло бы показаться, что он молится всем известным богам в надежде, что те снизойдут до человека и окажут такую необходимую помощь. Едва ли такое было возможно. До богов Малфою далеко, а Тьма, норовившая сожрать его душу полностью, ходила рядом, зловонно дыша ему на ухо.       Мысли путались. Впервые за долгое время его окклюменции было недостаточно для того, чтобы держать контроль над всем, что происходило в этом проклятом месте. Драко давно перестал называть поместье домом. Оно перестало им быть, когда пять лет назад Визенгамот вынес приговор о домашнем аресте в этих стенах.       Теперь это была тюрьма. Клетка, из которой Малфою никогда не выбраться. Даже по истечению приговора. Он обречён.       Тихие, надломленные всхлипы непроизвольно вырывались из глотки, пока абсолютное отчаяние густой пеленой застилало его разум. Он беззвучно рыдал, дрожа и стоя на коленях, пока слабое дуновение не шелохнуло его влажную от пота чёлку. Драко прикрыл рот, будто мог этим сдержать свою слабость, и попытался сосредоточиться. Мэнор вновь разговаривал с ним, пугающе отчётливо вторгаясь видениями прямо в уязвимое сознание.       Эти видения начинались мягко: гладкой загоревшей кожей, с веснушками и плавными изгибами. С острыми ключицами и тонкой, хрупкой шеей. Но стоило вглядеться — и видение превращалось в наваждение: громкие стоны, срывающиеся с пухлых влажных губ, дрожащий голос, умоляющий о большем. Жар, исходивший от потного тела. И явный, ни с чем не сравнимый, металлический привкус крови.