Секреты ночного Питера

На изгибе овального окна из магнитофона играет “Кино” — кассета Игоря, заслушанная если не до дыр, то до стёртой надписи на бумажке. Немного отвлекает, конечно, но Серёжа сказал, что так ему легче воспринимать текст. Его тетрадь лежит на коленях, а сам он — откинувшись на спинку дивана, стопы на бедре у Игоря, сидящего на полу, на животе мятая подушка, которую он обнимает обеими руками, на глазах очки на минус один с половиной — Игорь сходил с ним к офтальмологу пару недель назад, потому что Серёжа боялся идти сам; ему всё казалось, что у него неизлечимая глазная болезнь, а Грому было смешно, и своим смехом и подколами он доводил Разумовского до расстроенных мордочек и скрещенных на груди рук. Но обида его длилась до первых объятий, крепких и настойчивых. Он толкался, а Игорь держал его в кольце рук, не выпуская, пока Серёжа не приподнимался на мыски и не целовал его, и на этом маленькие ссоры заканчивались. Снаружи холодно и два часа ночи, и из окна немного поддувает, а в квартире у Грома тепло и пахнет чаем с лимоном, который стоит у телевизора в двух кружках — одна алюминиевая с тремя пакетиками, хвостики которых обмотаны вокруг ручки, а другая идеально белая с логотипом университета посередине. Игорь и сам уже не помнит, когда в его, так сказать, холостяцкой квартире появилась кружка Разумовского, из которой, естественно, пил только сам Серёжа, и мыл её сам Серёжа, и ставил её на полочку тоже сам Серёжа. Однажды, когда в гостях — хотя ощущалось это как инспекция — был Фёдор Иванович, он спросил, с каких это пор Игорь учится на кафедре АйТи, а тот, не найдясь, что ответить, так и вывалил всё: что у него есть “друг”, и этот “друг” здесь часто ночует, и “друг” учится на программиста, и… В общем, Прокопенко явно сразу понял, где и каким образом ему наврали. А Игорю было волнительно и по-странному приятно, что его ложь так быстро всплыла. Он сказал, что его зовут Серёжа, ему двадцать один год, он… очень классный. Нет, правда, он поразительный, и такой умный, что в свои двадцать пять Игорь порой натурально не вкуривал, о чём Разумовский рассуждал по телефону со своим Олегом — и, кстати, к этому Олегу Игорь самым откровенным образом ревновал. Стопы Серёжи в фиолетовых носках стоят у Игоря на бедре и иногда, когда он особенно глубоко задумывается, легонько попеременно двигаются вверх-вниз. Тогда в груди у Грома просыпается что-то такое глубоко запрятанное, что он даже сам описать не может, но чувствует, что это важно и что такое у него бывает далеко не со всеми людьми. Когда они познакомились два года назад, Игорю стало даже страшно: раньше ему нравились только девушки, к тому же, нравились не так сильно, не так отчаянно, что ли, потому что с Серёжей ему казалось, что, если не вместе, то совсем никак, а предложить Разумовскому быть вместе он не мог. Он даже не сразу осознал, что это трепещущее нечто внутри — это романтическая симпатия, а не простая человеческая приязнь, а когда понял, ему показалось, что это поняли и все вокруг, и стал подозрительным и скрытным, и даже Серёже отвечал немного безучастно, лишь бы тот не понял, что есть какие-то чувства, которые больше, чем дружба. И называть его Серым стало как-то неловко, потому что в голове у Игоря он уже стал Серёжей, но переступить эту черту было сложно. И Игорь в свои двадцать три робел и не находил слов, чтобы даже поздороваться с ним, как раньше. “А вдруг узнает? А вдруг захочет прекратить общаться? А вдруг это будет концом?” А Серёжа поцеловал его под дождём ласковой белой ночью у парадной, когда никого вокруг не было, когда Игорь вызвал ему такси, и они ждали его, а время текло слишком быстро, и вот-бы-машина-никогда-не-приехала, и боже-мой-какой-он-красивый. Волосы у Разумовского заворачивались на кончиках от влаги, и Игорь трогал их пальцами, и старательно сдерживал улыбку, и только спрашивал, глядя ему в глаза: “Ты серьёзно? Нет, реально, ты не шутишь?”, а Серёжа с прелестными бликами в глазах поднимал к нему голову и отвечал, что “серьёзно” и “не шутит” и что у Игоря последнее время лицо было такое, будто, если его не поцеловать, он развалится на части от внутреннего противоречия. Игорь тогда подумал о том, что Серёжа слишком проницательный, но не знал ещё, насколько. Спустя пару месяцев отношений оказалось, что Разумовский предугадывает его переживания за пару недель до того, как Гром эти переживания сформулирует. Теперь их взаимности шесть месяцев, вместо лета — зима, а у Серёжи сессия. Непосредственно Игоря эта сессия касается очень опосредованно: ему нужно, чтобы Разумовский сдал на пятёрки, потому что этого хочет сам Серёжа. Игорю было бы достаточно того, чтобы он не вылетел из университета, а это было фактически невозможно, так что он, в отличие от своего возлюбленного, совсем не переживал. И всё же сидел с ним ночью, потому что не мог улечься спать, зная, что близкий человек будет сидеть совсем один посреди пустой тихой квартиры с этой тетрадью на коленях, с этой подушкой на животе, наедине со своими мыслями. Если музыка его спасает — отлично, если он хочет греть ноги, прижав их к Игорю — прекрасно, если ему нужно будет проторчать так до самого утра — что ж, они будут учить билеты до самого утра. Вдвоём. Гром читает “Превращение” Кафки — книжку принёс с собой Серёжа и оставил здесь, на квартире, и теперь, когда разговаривать они не могут, а музыка и так играет, она внезапно оказывается нужной, чтобы скоротать время. Правда, всех метафор и смыслов Игорь всё равно не понимает и Грегор Замза кажется ему просто идиотом, но приобщение к интересам Серёжи ощущается как что-то правильное и нужное. Раньше девушки, которым он нравился, пытались так же вникнуть в его увлечения, но обламывались на том, что увлечений как таковых у Игоря не было. И что, им всем пойти работать в полицию, чтобы было, что обсудить? А с Серёжей общение складывалось легко и оставляло тепло в груди, от которого подолгу не избавишься, которое греет по ночам, как хорошее одеяло, которое пульсирует в животе и на кончиках пальцев до самого рассвета. И мыслей так много, и все они о том, что, ё моё, ну как такое золото могло найтись во всём Петербурге и достаться ему. Кафка пишет короткими предложениями и так, будто это полицейский отчёт — Игорю привычно, Игорю даже нравится, потому что думать много не нужно. Он отпивает чай из своей кружки и ставит её обратно на место, чтобы она была рядышком с кружкой Серёжи. Может быть, за эти шесть месяцев он стал немного сентиментальным, но почему-то его это не смущает. К тому же, никто, кроме Разумовского, этой его стороны и не видит. — Игорь, — произносит Серёжа, наклоняясь к нему через подушку. Тетрадь скатывается с его колен и падает на диван. — Проверь меня. Тусклая жёлтая лампа над ними на мгновение потухает, и в это мгновение Грому ужасно хочется забраться на диван и в темноте прижаться губами к губам Серёжи и засунуть язык ему в рот, хотя так они целовались всего разок, когда оба были пьяными после дня рождения Олега. Как они оказались на дне рождения у Олега? А Волков просто сказал Серёже “приводить своего”, они купили алкоголь и торт, купили хлопушки, сели на метро и поехали, с подозрительно позвякивающими пакетами, до Васьки, а там ввалились в квартиру к Олегу смеющиеся и ментально уже поддатые. Ночью шли по шатающимся улицам, обнявшись, и пели “Куклу колдуна”. Их остановили полицейские, оказавшиеся знакомыми Игоря, и — после смеха на всю улицу, крепких объятий и знакомства с Серёжей — довезли до дома. Вот там-то и начались бешеные горячечные попытки впитать друг друга полностью. Какое-то время после они краснели до ушей, когда встречались взглядами. — Дак я же сам ничего не знаю, — отвечает Игорь. Но тетрадь берёт и даже читает пару строчек. Правда, “Место для шага вперёд” в качестве аккомпанемента мешает, хотя это любимая песня Игоря, и, чтобы сосредоточиться, он глубоко вдыхает и ладонь кладёт на колено Серёже. Последнее сосредоточиться не помогает, зато появляется чувство единения и немного возбуждения, которое приятно покалывает на кончиках пальцев и теплеет в штанах. Наверное, ему не стоило вспоминать о дне рождения Олега. — Смотри, там билет про Московскую Русь в пятнадцатом веке. Я тебе буду рассказывать, а ты проверяй, чтобы я шёл примерно по тексту. — Нет, ну звучит… выполнимо, — отвечает Игорь, правда, не вполне уверенно. — Музыку выключим? — предлагает Разумовский, и ресницы за стёклами очков у него мимолётно дрожат, как от волнения, но Игорь никогда не был внимателен настолько, чтобы теперь понять, действительно ли это волнение, или Серёжа просто моргнул. Фёдор Иванович часто говорил ему о том, что ему не хватает усидчивости и проницательности, и что ему было поделать? Это, вроде как, нарабатывается со временем работы в полиции. Он ёжится, подходя к окну, и нажимает на кнопочку кассетного магнитофона, останавливая песню на словах “У меня есть мыши, но нет кота” — немного обидно, что не дослушали, но важнее сейчас выучить билеты, которые завтра, вернее, уже сегодня днём Серёже отвечать. Они ведь для этого оба не спят, для этого пьют чай по четвёртому кругу, для этого на холодильнике про запас лежат две шавермы, которые при случае можно будет разогреть на сковороде. Возвратившись, Игорь падает на диван рядом с Серёжей и чуть наклоняет к нему голову, но тетрадь взять не успевает, потому что телефон, лежащий на полу почти под тумбочкой с телевизором, издаёт громкую вибрацию, ощутимую голыми ногами, стоящими на ковре. “И кому я нужен в начале третьего?” — думает Гром, хотя его номер есть человек у пяти и методом исключения можно легко вычислить адресанта. Оказывается, пишет Фёдор Иванович. — Чего там? — спрашивает Серёжа. — Фёдор Иванович, — отвечает Игорь. Маленький зелёный экран отсвечивает; он вслух прочитывает сообщение, чтобы у Серёжи не оставалось вопросов. — “Игорёк, в восемь выйдешь? Будет проверка, нужно, чтобы ты был на месте как штык”. Ага-а-а, — тянет он, а потом медленно диктует сам себе: — Выйду. — Тогда нужно ложиться спать, — констатирует Серёжа, и его тонкие холодные пальцы (а ведь одет он теплее, чем Игорь) забираются Игорю под ворот футболки. Тот вздрагивает и щёлкает по кнопке на телефоне на один раз больше, чем нужно. Получается “Выйдр”, и Игорь, недолго думая, отправляет так, потому что общий смысл понятен. — Вот выучим твои билеты, и сразу на боковую. — Он поднимает голову к Разумовскому и встречает его взгляд, нетерпеливый и отливающий тусклым золотом лампы. Иногда у Серёжи глаза становятся как будто другого цвета, но не слишком часто и обычно на закате, так что это, наверное, эффект от заходящего солнца. — Давай, Московская Русь… хренусь… Что Вы можете сказать нам об этом? — Ох, господин следователь, так это допрос? — ухмыляется Серёжа, и у Игоря в штанах становится уже совсем жарко. Он кладёт тетрадь так, чтобы этого самого было не видно, и, занятый спасением собственной репутации, не замечает, когда Разумовский приближается к нему настолько, что они соприкасаются губами. — Я что-то смотрю на Вас и начисто забываю, что там нужно говорить. — Он прижимается к Игорю, — дужки очков тихо хрустят от напряжения, — а пальцы лезут дальше, очерчивают выступающие позвонки пониже шеи. Гром чувствует, что щёки у него начинают гореть, а в висках пульсирует, и диван так удобно проминается под коленками Серёжи, который почти залез ему на бёдра, что можно поддаться ему и забыть, зачем они здесь, зачем эти ночные бдения, и он почти забывает, когда телефон начинает настойчиво вибрировать в кармане. — Нужно ответить, — произносит Игорь ему в губы, легонько рукой проходясь по спине Разумовского. Как будто извиняется, хотя извиняться не за что, и всё же чувство у него такое, будто не этого они оба ждали. — Прости, прости, — выдыхает Серёжа, отстраняясь, весь взъерошенный и помятый, как будто секс уже произошёл, и не может отдышаться, а Игорю это нравится настолько, что он, прикусив губу, отворачивается, лишь бы не заулыбаться, как дурак. И всё же — улыбается. А два года назад он даже над анекдотами не смеялся, даже про Штирлица, и выпить с коллегами не соглашался, хотя тогда было самое время для установления дружеских связей, и ходил, как в воду опущенный, и каждый стремился напомнить ему о будущей морщинке между бровей и о том, что с таким выражением девчонки будут его бояться. Девчонки не боялись, просто отклеивались сами через пару недель, когда он так и не начинал проявлять внимание и инициативу. Неудачи в социальной жизни длились у Грома ровно до того момента, как они с Серёжей встретились на митинге: один возвращался домой с пар, а другой обеспечивал безопасность граждан. Накрапывал дождь. Серёжа укрылся портфелем, а волосы у него на кончиках всё равно завернулись, и Игорь тогда впервые неосознанно улыбнулся — ну забавный же парень, и такой рыжий, как лисичка. Они встретились взглядами, когда Разумовский на пару минут остановился на пешеходном переходе, пока колонна протестующих проходила по улице. “Ты, главное, в поток не попади, а то до дома точно не доберёшься”, — предупредил его Гром и тут же подумал, зачем он вообще открыл рот. “Долго вы тут стоите?” — спросил у него Серёжа. Капля дождя упала ему на переносицу и скатилась к розоватому кончику носа. “Часа два уже”, — поправил фуражку. Фуражка ему в тот день очень сильно мешала. “Ты же вряд ли куда-то денешься, да?” — уточнил Серёжа, и, когда Игорь кивнул, исчез из поля зрения. Через пару минут вернулся с кофе и “Не знал, что ты пьёшь, но капучино лишним не будет”. Игорь впервые пил капучино из кофейни: в участке была только кофемашина, которая предоставляла возможность выбрать из ужасно горького кофе и ужасно сладкого кофе. Они договорились встретиться назавтра. Через пару месяцев Игорь влюбился в него до беспамятства и уже не знал, как бы существовал без Разумовского в своей жизни. — Фёдр Иваныч, ну Вы чего? — спрашивает Игорь в трубку. Серёжа оправляет свитерок и глубоко дышит, откинувшись на спинку дивана. — А ты почему не спишь, Игорёк? — слышится в ответ. Несколькосекундная пауза, в ходе которой Игорь усердно формулирует ложь, но быстро это дело бросает и раскалывается, как в тот раз с кружкой: — Учим билеты. — С Серёжей-то? — по голосу Прокопенко понятно, что он улыбается, и Игорь смотрит на своего возлюбленного и тоже улыбается, и это что-то такое семейное и одновременно очень личное, чем он не может поделиться, но о чём легко догадаться даже по тону его голоса, даже по самим обстоятельствам, в которых Фёдор Иванович их застал. — Ага, — Игорь кивает. — У него экзамен в два часа. — Ну так вы долго не сидите всё равно, — просит Фёдор Иванович. — Ты хоть проснёшься к восьми? — Надо — значит, проснусь, — отвечает Гром. Серёжа при этих словах приподнимает брови и смотрит на него с сочувствием. — Я вас отвлекать не буду, — резюмирует свой звонок Фёдор Иванович. — Серёже успехов и привет от меня. — Тебе привет, — полушёпотом говорит Игорь, кивая Разумовскому. — И ему! — отвечает тот. — И Вам, — передаёт Игорь. Они обмениваются пожеланиями спокойной ночи, Игорь кладёт телефон рядом с собой на диван и упирается взглядом в тетрадь Серёжи, откуда на него смотрит “Московская Русь в XV веке”, требующая какого-то логического завершения своей истории. — Московская Русь, Серёж, — говорит он, а Разумовский падает ему на колени, закинув руки за голову, и протяжно стонет, и зажмуривается, и фыркает, и начинает медленно, нехотя: — К пятнадцатому веку независимость от Москвы сохранили Новгородское и Тверское княжества. Владимирское княжество в это время принадлежит Василию Второму, но его дядя… Юрий… не признавал власти племянника, и между ними началась феодальная война. Это тысяча четыреста двадцать… — Пятый, — подсказывает Игорь. — …пятый тире тысяча четыреста пятьдесят третий годы. Победил Василий Второй, потому что его поддерживали бояре, которые выступали за централизацию. Он поворачивается на бок, кладёт ладонь Игорю на бедро и, пока рассказывает билет, пальцами водит вверх-вниз, может быть, совсем не задумываясь, а может, как раз понимая в полной мере, что он творит. На автокефалии русской церкви Гром перестаёт слушать и только смотрит — смотрит на завившиеся за ушами волосы Серёжи, на его полуприкрытые голубые глаза за очками, на длинные коричневые ресницы, на тонкую шею, на узор свитера. Вспоминает времена, когда впервые стал замечать в Разумовском все эти мелочи, когда веснушки на щеках и еле заметные светлые пятна на лице и руках стали чем-то особенным, когда Серёжа принёс ему полароидную фотографию, на которой они втроём (плюс Олег) стоят у Эрмитажа, и Игорь эту фотографию прилепил скотчем к окну. Потом побоялся, что она выгорит, и снял, только скотч на ней остался, и теперь она лежала на тумбочке в прихожей. Эта возможность его сердца биться быстрее от одной мысли о конкретном человеке до сих пор пугала его. Никогда раньше, ни с кем раньше он не чувствовал всепоглощающей нежности, которую не умел, но очень хотел выразить. Иногда он делал то же, что делал для него Серёжа — так же целовал, так же обнимал, так же гладил по голове, а ночью, когда они спали рядом, подолгу не мог уснуть: всё казалось, что что-то случится, и что он должен предотвратить это и перед своей скорой смертью непременно сказать Разумовскому то, что никак не формулировалось. И при этом знал, что не сможет сказать, и прижимался лбом к Серёжиной спине и вдыхал его запах, как будто наутро уже не проснётся. Он корил себя за эти депрессивные настроения. Просто слишком боялся потерять того, кто из всех людей в мире стал для него важнее собственной жизни. — Да ты же меня совсем не слушаешь, — хмыкает Серёжа и снизу смотрит на него немного сонным взглядом. Кажется, что они снова пьяные, и в тишине комнаты сердце у Игоря бьётся гулко и настойчиво. Он кладёт руку поверх чужих холодных пальцев и легонько их пожимает. В нём всё ещё слишком мало понимания о том, как люди выражают чувства. — Разве? — неловко спрашивает он. — Пару предложений назад я сказал, что люблю Олега, а ты в это время смотрел на мой живот. Ну, или пониже. Игорь одновременно хочет оправдаться и понимает, что оправдываться бесполезно, ведь он действительно смотрел туда и это не зазорно — думать о своём парне в таком ключе, хотя в голове у него никак не уложится даже сам факт, что у Серёжи теперь такой статус. К счастью, при нём никто и не называл их парой, иначе Игорь сгорел бы от смущения и внутреннего противоречия. Олег, с которым они вдвоём пересекались наиболее часто, вёл себя так, будто не замечал, как они держатся за руки в переполненных вагонах метро и обмениваются беглыми поцелуями, когда он наливает чай. Игорь был уверен, что друг Серёжи не может оказаться дураком, а значит, между ними просто случайно сложилось идеальное взаимопонимание: не говори о том, что мы с ним встречаемся, и я не буду говорить о том, что ты самым очевидным образом в него втюрился. Собственно, поэтому Игорь и ревновал, когда Разумовский гулял с Олегом один. Приподнявшись на локте, Серёжа снимает очки — Игорь берёт их осторожно за дужки и кладёт на подлокотник дивана. Он с этим волшебным приспособлением взаимодействует исключительно благодаря Разумовскому и боится своей несоразмерной силы. Оправа стоила две тысячи — он не разрешил Серёже тратить стипендию и купил ему очки на свою зарплату. Так что сломать её собственными руками было бы просто по-человечески обидно. — Вы такой рассеянный, господин следователь, и у Вас всё на лице написано, — выдыхает Серёжа, нежно стягивая тетрадь у него из-под рук. Щёки у Игоря краснеют, но он достаточно понимает в жизни и вполне трезво оценивает ситуацию, поэтому поддаётся моменту. Билеты по истории — это важно, но… но пальцы Серёжи, которые развязывают ему спортивные штаны, его полуприкрытые глаза, его тихий вздох, похожий на смешанное с удивлением восхищение, когда он через бельё касается Игоря — это захватывает, от этого невозможно отказаться. — Не называй меня на “Вы”, — просит Игорь. — Не нравится? — Серёжа поднимает к нему взгляд больших, как у котёнка, глубых глаз. — Нравится, просто такими темпами мы каждый раз будем заканчивать… вот так, — уклончиво отвечает Игорь. А в голове у него стучит мысль о том, что “заканчивать вот так” очень приятно и лучше даже, чем он представлял себе, когда влюбился. Он вообще ничего подобного не представлял, потому что Серёжа для него был почти святым существом. Оказалось, что ангелок может засмущать его сильнее любого демона-искусителя. — А я не против, — ухмыляется Серёжа. А ведь пару минут назад, взъерошенный и пылающий, вёл себя так, будто это их первый раз, к тому же, прерванный неожиданным звонком Фёдора Ивановича. Его горячие губы прижимаются к члену Игоря сквозь бельё, и он вздрагивает и кладёт ладонь Серёже на голову, как будто таким образом может что-то контролировать. Однако он и сам понимает, что не станет давить ему на затылок или держать его за волосы, потому что это грубо, а Серёжа от его грубости становится замкнутым и грустным, так что Игорю начинает хотеться прописать по лицу самому себе. Они, конечно, не обсуждают, чего бы обоим хотелось, и Игорь движется в потёмках на ощупь, иногда угадывая, что понравится Разумовскому, а иногда ошибаясь, и тогда — крепкие объятия, и “Да не дуйся, я ж не специально”, и быстрое прощение, которое он зарабатывал, скорее всего, только благодаря серёжиной к нему благосклонности. Серёжа отстраняется немного и выдыхает на него тёплый воздух. “Снимай их уже”, — думает Игорь и задерживает дыхание, потому что Разумовский как будто читает его мысли и спускает трусы. Хочется выключить лампу, потому что, может быть, так легче будет не взрываться от переполненности чувствами и желаниями. Взять бы его и отнести в кровать, но Игорь пока не такой решительный и все первые шаги в их отношениях делает Серёжа. Прижаться бы к его животу губами и, когда привыкнешь, спуститься ниже, чтобы сделать то же самое, что теперь делает он, но Игорь целоваться-то научился не так давно, какой уж там… — Уф-ф, — он откидывается на спинку дивана и зажмуривается. И это, конечно, лишнее, потому что внизу сразу приливает возбуждение и Игорь чувствует, что скоро опозорится. Губы у Серёжи мягкие и пульсирующие, и это лучше, чем победы в шахматах, лучше, чем повышение в должности, и ярче, чем салюты на Новый год. Серёжа не разговаривает — что естественно, учитывая, чем занят его рот, а Игорю хочется то ли хвалить его, то ли отговаривать. Это нормально, так делают парочки, а всё-таки в его голове это огромный подарок, которого он не заслужил. Сладостное напряжение потрескивает на коже, вот прямо там на коже, пока Серёжа водит языком вверх и вниз, а лампа помигивает, как будто диско-шар в клубе, только одним жёлтым цветом. На мгновение она погасает… — Иди сюда, — шёпотом выдыхает он, хватая Серёжу за щёки и поднимая к себе. Перед поцелуем он не вполне осознаёт, где только что были эти губы, а когда понимает, ему уже всё равно, потому что это Серёжа, это его Серёжа, и жар его дыхания, и его сердцебиение, которое Игорю слышно, и его язык, и его холодные пальцы под футболкой, и его джинсы, которые Игорь расстёгивает и тянет вниз, но не стаскивает совсем, потому что прохладно, а Серёже днём сдавать экзамен. — Помоги, — просит Разумовский, скрещивая руки и приподнимая свитер. От вида его живота у Игоря сводит внутренности. На груди и ключицах у Серёжи веснушки и ещё менее заметные белые пятнышки, и он похож на летний вечер и одуванчик, и Игорю хочется съесть его полностью, а лампа, перегорев, окончательно гаснет, и всё становится похоже на ночь после дня рождения Олега, только лучше, потому что на трезвую голову Серёжа ещё слаще, а ощущения ещё острее, не притупленные алкоголем, и когда они касаются друг друга языками, это вспышка и рождение сверхновой, и он за талию придерживает Серёжу, внизу они становятся единым. Одеяло оказывается прохладным, когда они запрыгивают в постель, и Игорь заворачивает Серёжу с головой и чмокает в оставшийся снаружи лоб. — Спать? — спрашивает Разумовский. В одеяле он перекатывается поближе к Игорю, обнажённым раскинувшемуся на кровати. — У тебя экзамен, — отвечает Гром. — И чё? — спрашивает Серёжа. Эта его вредная фаза нравится Игорю до дрожи, но — правда, уже пора ложиться, сейчас, наверное, часа три. — А мне вставать к восьми, — напоминает он, и это оказывается более веским доводом. Одной половиной тела он заползает под одеяло, Серёжа закидывает на него руки и ноги и, лежа почти полностью сверху, отключается через пару минут. Игорь думает: “Конечно, его это вымотало”, а ещё думает о том, что теперь он сам знает, как минимум, половину билета про Московскую Русь. Сон и его настигает довольно быстро.

***

— Штаны, штаны! Форменные! — кричит Игорь с кухни, а в другом конце квартиры Серёжа методично разбрасывает вещи из кучи, накопленной Громом недели за четыре, не меньше. — А они какого цвета? — спрашивает Серёжа. Игорь одной рукой переворачивает на сковороде шаверму, а другую просовывает в рукав рубашки. Рубашка пахнет ровно так, как пахнет одежда, которая пылилась в шкафу полгода. Воротник у неё мятый — как Игорь повесил, так он и завернулся, а утюга у него не было, потому что “само разгладится”, и ведь в большинстве случаев это работало. — Да синие… вроде бы, — отвечает он. Обжигается, шипит и прижимает пальцы к мочке уха. Никогда не понимал, зачем так делать, ведь это не помогает. — Осторожнее, мне твои руки целыми нужны, — хмыкает Серёжа и выуживает, наконец, те самые форменные синие штаны. — О, ты же в этом был, когда мы познакомились. — Что, на слёзы пробивает? — бросает Гром. Переворачивает сковороду, шаверма падает на тарелку и почти соскальзывает, и он ловит её на полпути. — Ну Игорь, — обиженно тянет Серёжа. — Прости-прости, — он закидывает в сковороду вторую шаверму и быстрым шагом, как будто спешка может ускорить их сборы, идёт к Серёже. Разумовский в растянутой футболке и шортах Игоря, которые с него спадают, — завязки выпали в незапамятные времена, — и выглядит всё равно гораздо привлекательнее, чем любой человек во всём мире, по крайней мере, для Игоря. — Ну не обижайся. Просто я не привык. — К тому, что у нас есть общие воспоминания? — всё-таки обиженно говорит Серёжа. Вот блин! — К тому, что ты у меня такой чувствительный, — отвечает Игорь, и одной рукой за плечи притягивает его к себе. Носом Серёжа утыкается в его голую грудь, и внутренне Гром благодарит сам себя за то, что не успел застегнуть рубашку. — Не обижаешься? — У тебя шаверма горит. — Ну прости меня, правда. — Игорь, шаверма горит! — А?! — он бросается к сковороде, но уже поздно, и, с кислым выражением лица перекладывая свой кусок угля на тарелку, он слышит, как Серёжа смеётся. Значит, простил. И значит, всё снова хорошо. На самом деле Игорь знает, что злиться на него подолгу Серёжа не может физически — это у них взаимно, но всё же он по-прежнему переживает, когда случайно задевает тонкие чувства Разумовского, когда видит его глаза на мокром месте и слышит тяжёлые вздохи. Самая разрушительная мысль в такие моменты: “Олег бы не доводил его до слёз”, но суть в том, что Олег бы и до оргазма его не… Они завтракают: Игорь стоит у стола и натягивает брюки, параллельно откусывая наименее горелые куски шавермы, а Серёжа спокойно поглощает свою, потому что ему торопиться некуда. А Игорь и не торопит, боится, что умные мысли у него в голове расплескаются, и тогда первый экзамен пойдёт под откос. Для него самого экзамены — это далёкое прошлое, хотя прошло всего четыре года с его выпуска. А у Серёжи четвёртый курс, и переживаний у Грома по этому поводу больше, чем о своей работе. — Фуражку забыл, — напоминает ему Разумовский, когда они выходят из квартиры. — Она у Фёдр Иваныча в кабинете, — отвечает Игорь. — Ты сам-то всё взял? Тетрадь? Ручки? Телефон? — Всё, — Серёжа приподнимается и лижет его в губы. Несколько секунд Игорь в замешательстве, потому что это впервые и это вызывает смешанное чувство неловкости и тайного наслаждения. Как бы, “офигеть, ты зачем это сделал?”, но “сделай так ещё раз”. Он на пару секунд сжимает щёки Серёжи в ладонях, а потом притягивает его к себе и оставляет кучу маленьких поцелуйчиков по всему лицу. В этом — его пожелание удачи, все его переживания и его внутренняя молитва о том, чтобы в зачётке оказалась пятёрка. — Ты на метро? — спрашивает Серёжа. На улице по-утреннему морозно, темно и снег скрипит под ногами. Кто-то чистит машину, мама на санках везёт ребёнка в детсад, из окон на первом этаже пахнет яичницей с колбасой. — Пешком. Тут идти-то всего ничего. — Он натягивает серёжину шапку ему на лоб и завязывает бантик под подбородком. — Осторожнее. — Разумовский выдыхает облачко пара. Нет, целоваться на улице они не будут. Но в мыслях Игорь тоже лижет его в губы. — Напиши, как сдашь. Если будет меньше пятёрки — я с тобой не разговариваю. — Мотиватор, блин, — улыбается Серёжа. — Давай. Олегу сам наберёшь? — А у нас планируется какое-то грандиозное празднование моего экзамена? — удивляется он. — Нет, просто жажду, чтобы ты позвонил Олегу, — фыркает Игорь. — Наберу. Ну, пока, — Серёжа засовывает руку ему в карман и мягко сжимает пальцы. — Удачи. — Угу. По пути к участку сердце у Игоря колотится с одной мыслью: “Он сдаст, не может не сдать, это ж Разумовский”. А всё-таки к вечеру, когда Серёжа звонит ему и говорит, что получил пятёрку, Гром улыбается и тут же с совершенно счастливым выражением лица бежит к Фёдору Ивановичу. “Ну, сдал?” — спрашивает Прокопенко. “Отличник”, — хвастается Игорь, как будто сам получит эту пятёрку. “Нате вот вам”, — и Фёдор Иванович достаёт из шкафа бутылку вина.

***

— И, прикинь, попадается эта грёбаная Московская Русь в пятнадцатом веке, — смеётся Серёжа неостановимо и громко и падает на плечо к Олегу. — А мы только вот ночью его учили! Они все немного пьяные, но это простительно, потому что до настоящей взрослости им ещё долго, а розовые щёки Серёжи просто очаровательны. Честно говоря, сейчас, когда всё так хорошо, когда первый экзамен позади, Игорь даже почти не ревнует. Игорь вообще очень добрый и немного более тактильный, чем обычно, и приятное чувство полусна накрывает с головой. Это потому, что он не выспался, но он совсем не жалеет о том, что ночью они “учили билеты”, ведь в этом есть что-то такое несерьёзное, за что он любит быть с Серёжей. Пару лет назад он совсем не улыбался, а теперь от одного взгляда на родного человека плавится, как какой-то мёд в микроволновке, и чувствует, что жизнь на самом деле гораздо больше, чем ему казалось. Он никогда не говорил “Люблю тебя”, но это нарастает внутри и пульсирует посередине груди, готовое произнестись. Наверное, когда они пойдут домой. Точно.